Бегство

1. Люди, верующие в чудеса похожи на цветы. Вода, ласковое слово, немного солнечного света — и вот они раскрывают беззащитные бутоны. Ксения Халимова сохранила в себе нежность шестилетней девочки, эту веру в нечто. В ничто. Как бог, я прохудилась, облажалась. Мои сценарии — никудышная чушь. Как Элла, я могу всё исправить. Мише нужно что-то бо́льшее, чем мои слова. Миша Синицын — вот на кого я ставила изначально и продолжаю ставить. Но я только недавно поняла, что к нему мне не подобраться напрямую. Я выбрала не те методы. — У вас очень мощная энергетика. Ксения находит меня сама. Длинная красная юбка, шарф с кисточками. Вокруг Ксюши вихрь живого и неживого. Я — всего лишь новая соседка. Стою и вспоминаю как пользоваться ключами. У Халимовой дыры вместо глаз. Рядом с ней я слепну. Но её душа чище неиспользованного ластика. Свежая, пульсирующая. — Никогда вас здесь не встречала. — У вас не было и шанса, — ответ соскакивает с моего языка как вишнёвая косточка. — Я только вчера переехала. Ксюша протягивает мне руку. Я жму её и приглашаю на чай. Так ведь поступают все смертные? Через каких-то два часа я знаю о Ксении Халимовой всё. Она добровольно отдаёт мне потаённое и личное. Словно этого и ждала. Она хвалит мой лимонный штрудель, который я даже не готовила. Она говорит, что у меня светлая аура. Хорошая карма. Я понятия не имею что это всё значит, но киваю с глуповатой улыбочкой на лице. — Мне совестно вас обманывать, Ксюша, — признаюсь я ещё через час. — Видите ли, я... Здесь не просто так. — О чём вы? Ксюша, как цветок, гнётся навстречу. Ей интересно. Она на крючке, и я продолжаю, зачёрпывая пятую ложку сахара. — Женя Трофимов. Меня он очень беспокоит. — Женька-то? Почему? И... Вы знакомы? Сахар здесь странный, совсем не впечатляет. Я отпиваю чай и морщусь от досады. — В какой-то степени. Я что-то вроде его отдалённой родственницы. Женя — это бомба замедленного действия. Однажды он уничтожит всё сущее. Ксюша улыбается, показывая чудесные ямочки. Ставит чашку на стол. — Что ж, думаю, мне пора. — Ты мне не веришь? — А как я могу? — Халимова вытягивает шею. — Спроси Колю. Колю Осипова. По её лицу прошмыгивает тень. Ксения сжимает колени побелевшими пальцами. На обручальном кольце загорается и гаснет капля крови — рубин. Я прочищаю горло, в котором от сахара слишком сухо, и теперь ещё больше хочется пить: — Спроси-спроси... Колю или его отца. Он тоже мёртв... А! Ещё был священник. — Как я их спрошу, если рядом нет их родни или знакомых, — голос Ксюши ломается. Она чувствует, что я не вру. Но пока сама об этом чувстве не догадывается. — Я их знаю, я им родня. Я беру Ксению за ладонь. — Просто узнай. Узнай, как они умерли. Несколько секунд мы не шевелимся. Халимова молчит. Потом она вдруг подскакивает. — Слышу... Я их слышу! Её лицо бледнеет. Она падает обратно на стул, по пути свалив чашку. — Кто вы? — спрашивает она. И мне ничего не стоит сказать ей правду. Халимова слушает меня внимательно, изредка вздрагивая. Краем глаза я вижу сизые змейки дыма вокруг неё. Холодные тени. Души, не обретшие покоя. Я замолкаю. Ксюша вытирает губы. Качает головой. — Но Женя никого не убивал. По своей воли нет. Отец Коли Осипова был убит им в изменённом состоянии, священника убил дьявол руками Коли... — Да, а последний совершил самоубийство. Но, милая, не многовато ли трупов вокруг одного имени? Не влюбись Женя в Колю, никто из них бы не пострадал. Я наклоняюсь к ней ближе. — Как вы относитесь к Яну? О, я вижу. Вы ни разу не видели его лицо человеческими глазами, но вы рисуете его через раз, и получается очень точно. Ваше сердце знает его пропорции. Его душу. Это любовь. — К чему вы это? — Халимова хмурится. — Женя его тоже любит. Как брата. Друга. Но поверь, эта дружба может стоить очень дорого. Теперь Ксюша дёргается, как попавшая в силки лесная птица. Хмурится. Я слышу шипение закипающее у неё во рту, за сомкнутыми добела губами. От Ксении веет не птичьей яростью. — Я никогда не допущу этого! — она поднимается во весь рост. Воинственная и гордая. Я смеюсь. К окнам слетаются жёлтые бабочки. — А что ты сделаешь? Боюсь, ты совсем не знаешь коварств Люцифера, на кои он способен. — Значит, всё безнадёжно? Тогда зачем вы мне это рассказали? Что изменилось? — Потому что ты можешь помочь его одолеть. — Да что вы, — жёсткая ухмылка кривит её губы. — Я? Ксения сдёргивает с лица очки. — Посмотрите внимательнее. У меня нет глаз. Я слепая! — Это легко исправить, — я улыбаюсь. — Это всего лишь глаза. — Не надо мне... Я не прошу об этом! Вы забыли? О чём я говорила? — Я помню. Ксюша мнётся от интонаций в моём голосе. Они стали сильнее, ярче. — Ты не будешь видеть души, если сама не захочешь. Обещаю. Это был не вопрос времени, когда Ксения согласится. В моём присутствии время и пространство могли перестать действовать в определённых рамках, привычных всему сущему. Чашка, опрокинутая Ксюшей, зависла в воздухе перевёрнутая, коричневая жидкость переливалась алым и золотом, но тоже застыла. Только мы дышали. Ксения, прижимающая сухие ладони к алеющим щекам. Мне было почти жаль её. За какое-то мгновение обрести такой грузный, жестокий страх... Я, не отражающаяся в её глазах, но видимая другими органами чувств, недоступными каждому мирянину. Какая талантливая девочка. — Я согласна, — шепчет она. А потом вытягивается вперёд и хватает меня за руку. — Только поклянитесь, что с Яном ничего не случится. — В том случае, если ты всё сделаешь правильно, — я глажу выпирающие косточки её запястья. Ксюша выдыхает обессиленно и горько. Как человек, который только что сделал очень тяжёлый выбор. Выбор — это бремя. Мне ли не знать? — Что... Что я должна сделать? 2. Иногда он мне снился. Боги не спят, но Элла, увлечённая вязанием, видит сны наяву. Самаэль — само совершенство. Его волосы подёрнуты зарёй, что словно венец на пенных локонах. Каждый звук его голоса — чистая нота. Он подходит ко мне, читая стихи о горных вершинах и водяных дворцах, а я тяну к нему руку, поражённая в самое сердце — тоской. — Будь что будет, — срывается с моих уст. Я говорю это так часто, что уже и не помню вкладываемого в слова смысла. Когда я касаюсь лица Самаэля, он резко меняется в выражении. Улыбка разбивается. Светлый взгляд вымывает рыжее пламя. Потом оно густеет как кровь. Как брусника. И воздух вокруг нас стынет, индевеет. — Ты ничто для меня, — голос Самаэля рвётся. Я отскакиваю, мне вдруг незнакомо всё что нас окружает: багряное, дикое, буйное. Небо застывает в крике и земля мажется копотью. — Самаэль... Его прекрасные белые крылья! — Что ты наделал? Я смотрю на ворох перьев, устлавших землю. Он отказался от них. Мою грудь надломило. Я задыхалась. — Надоело! Надоело это жалкое место, и ты тоже опостылела. — Ну так уходи, — мой голос пуст и ровен. И я не узнаю саму себя. — Тебе здесь больше не рады. Самаэль дёргается, когда синие искры соскакивают с моих ладоней. Они приземляются на брошенные крылья. Пламя охватывает их. Дым пахнет ладаном. — Вот как, — шепчет Самаэль и срывает с шеи кулон в виде лиры. Мой подарок превращается в золотистую пыль. По лицу Самаэля катятся слёзы. Блестящие. Злые. Это то, что я видела напоследок. Потом Самаэль отвернулся и бросился вниз, сжигая нити мироздания и неся за собой хаос и бедствия. Мне не снятся сны. Я вижу страницы прошлого. Пытаясь спастись от тоски я нарисовала Лилит. Она предала меня подобно первому сыну. Пыталась захватить власть, учинила бунт, но куда им всем до меня? Сады опустели. Тяжёлые от плодов ветви гнулись к земле. Я знала тысячи оттенков тишины. И тогда я сочинила Адама и Еву. Это плохо, что я не вижу перед глазами их лиц, а только размытые пятна? Не помню, что стало с ними, и почему они тоже ушли. Дом пустел, но изгнанной ощущала себя только я. — Земля стала горькой, а моря солоны от крови, — сказал явившийся ко мне гость. Старый знакомый. У него были зелёные глаза и тёмные волосы. Длинная тонкая шея. Лёгкая поступь, такая, что не слышно шороха одежды. От него пахло паслёном — ядовитым цветком. Там, где он становился, хрупкие цветы усыхали. Он заговорил первым: — Здравствуй, брат. Вижу, глаза твои не помнят меня. — Привет, Мот. Он улыбнулся мне. И я знал, что несколько птиц позади меня, клевавшие инжир, упали замертво. — Кто тебя пробудил? — Нергал. Но к чему тебе знать об этом, дорогой Эль? Я здесь, чтобы предупредить тебя о грядущей войне, из которой тебе явно не выйти победителем. Я бы желал испугаться. Но не смог. Всё сущее — было мной. Я не знал страха. Никогда не был в плену ужаса. — Самаэль хочет истребить всё живое. Нергал тоже не далеко ушёл от подобных стремлений. Мот поднял лежащее на земле яблоко, и оно скукожилось и почернело. — Каждого человека, которого ты создал, ждут вечные муки. Я содрогнулся. — Нет. Ни за что. — Увы, — Мот пожал плечами. Пахнуло фруктовой гнилью. — Что ты здесь делаешь? — Хочу помочь. Предложить милосердие. Мот ленно вытер пальцы о робу. Очередным движением пальцев вытянул из рукава тонкий флакон из тёмно-розового стекла. — Что это? — Моё изобретение. Яд. Отрава. Забавная штука, между прочим. Выпей хоть десять таких простой смертный, и ничего ему не будет. Я не помню, как флакон оказался в моей руке. — Но попади одна капля в кровь бога, и он впадёт в вечный сон. — Мот, — сказал я, переводя взгляд на своего брата. — Ты хочешь, чтобы я... — Твоё сердце не выдержит того, что станет с твоими созданиями. Мот поправил мне волосы и разогнулся. — А я не хочу, чтобы ты страдал. — Ценю твою заботу, но как Творец, я найду решение получше, чем просто уснуть. Я вылил зелье в землю. Потом там выросли кусты аконита. Странные цветы. Найти тысячелетиями позже Мота во плоти было непросто. Такие боги, как он, рано или поздно становятся тенями. Ему больше не строили храмов и не молились. Стало быть, его существование поддерживало лишь былое, и его последствия. Иначе он снова ушёл бы в забвение. Я помню как стискивал в руках нож и щурился, отворачиваясь. Пока в голову не пришла идея получше, чем принесённая в жертву курица. Моя собственная кровь заставит ритуал действовать так как надо! Мот долго смеялся, и я каждый раз вздрагивал от громкого «бам», с которым на жестяной карниз валились дохлые голуби. Мы были в каком-то захолустном мотеле. За стенкой раздавалась жжёная французская речь. — Что ты задумал? — Убить антихриста. У тебя ведь есть что-нибудь? Мот ударил меня снисходительным взглядом. — У меня есть всё. Если речь идёт о смерти. — Хорошо! — от облегчения меня накрыло нервным смехом. — Какая твоя цена? Мот долго, пристально смотрел на меня. Потом он произнёс очень тихим, робким голосом: — Воскреси одного смертного. Я пожал плечами, не подавая виду что удивлён. Бог смерти просил вернуть к жизни человека. Надо же. Внутри себя я покачивал головой. — Не вопрос. По рукам? — По рукам. Мот сдержался от улыбки. — Вот, — часом позже он протянул мне нож. — Специально для антихриста. — Благодарю! Я потянулся за оружием, но Мот не торопился его отдавать. — Но есть нюанс. — Да? — Это должен сделать человек. Не первый прохожий, а, ненавижу это слово, избранный. С этим, я думаю, ты справишься. Мот хлопнул меня по плечу, передавая нож. Я разглядывал потемневшее серебро рукояти, и лезвие, чистое как зеркало. В нём отражался вздутый от влаги жёлтый потолок. 3. Раз — и я снова в тесной кухне. Шахматная плитка на полу. Громкое дзынь! разбитого фаянса ещё вальсирует в воздухе. Ксения стоит передо мной в ожидании ответа. Достаточно подойти к ней. Выдохнуть. Дотронуться до старых, загрубевших ран. Я беру Ксению за руку, когда с этим покончено. Гудит и безумствует электричество в верхней лампочке. Свет пляшет, будто грозясь выпорхнуть из-под плафона. А потом мы оказываемся в темноте. Лает соседский пёс. У проходящей под окнами женщины начинает кричать младенец. Ксения коротко взвизгивает. — Боже! Я-я.. Я вижу. Снова вижу... Я одёргиваю её, резко сжимая пальцы на худом предплечье. — Михаил. Он должен убить Женю Трофимова. Ты сможешь... Подвести его к этому? — Господи, как это странно. Снова видеть.. Я представляла вас иначе. — Ксения! Глаза Ксюши пылают. Густые, серые. Я вспоминаю пепел, сыпавшийся с неба и дым, сладкий, горячий, вяжущий. И мне сложно не думать о судьбе Эмпирея. Ксения сомневается. И у меня не остаётся иного выхода. Выбор — бремя. Я ещё поплачусь за это. Темноту режет слепящий, белый свет. Ксения не издаёт ни звука. Дух, окутанный белыми перьями с ног до головы, приближается к ней. Пол царапают огромные когти. Я не знаю, что именно говорит Дух Ксюше. Но когда он отходит от неё, из её сияющих глаз льются слёзы. — Да, он сделает это. Он это сделает. Ксюша прячет нож под свитером.