Бегство

1. В дневном свете страхи теряют силу. Здесь, в пыльной нежилой спальне, владычествует горечь. Миша ощущает её на языке. Коллекция кукол не больше чем иллюстрация трагедии одной женщины, что когда-то здесь жила. Она шила им платья, чепчики, следила, чтобы всем хватало места на полках. Удивительно до печали, чем может обернуться потеря нерождённого ребёнка. Мейз это стоило собственной жизни и сверх того — жизни единственного сына. Жуткая ирония: Карим был живым, из плоти и крови, но не смог заменить ещё несформировавшегося младенца. В дневном свете Полли — не создание Гекаты, а всего лишь калека. Да, не лишённая мистической претензии, но всё равно калека. Во всяком случае теперь у неё оба глаза на месте, но делает ли это её менее искалеченной? Миша улыбается ей, как пациенту, отходящему от общего наркоза. — Доброе утро, Полли. — Что? Не получилось? — Хотел узнать, что будет, если... — Все попытки обречены на провал, — Полли поднялась в воздух. В её глазах заискрилось удовольствие. — Советую обращаться с фарфором бережно. Иначе... С её застывших губ слетел тонкий, холодный смешок. Михаил убедил себя, что запустить в Полли вон той тяжёлой вазой — не самое разумное решение. — Иначе что? — Ян станет таким как я. «Мерзость», — подумал Миша, но не озвучил из крохотного остатка вежливости и здравомыслия. — Что, если ты блефуешь? Полли фыркнула. Звучало это так, словно вылили воду из заварочного чайника. — Так вперёд! Проверь. Что? Страшно, да? Миша покачал головой. Невыносимое, отвратительное создание. — Ясно. Тогда... Пока, Полли. Он не собирался здесь задерживаться хотя бы ещё минуту. Всё-таки этот дом действовал на нервы. Это всё воздух, тяжёлый и гнусный, пропитанный отчаянием. Миша им дышал, и в определённой степени становился таким же. Руки опускались. — Ты дурак, Мишенька! — выкрикнула Полли, когда он уже переступил порог. — Яну стоит опасаться вовсе не моего проклятия. Синицын обернулся и смерил куклу подозрительным взглядом. Снова какие-то полунамёки... — Поясни. — Женя. Яну стоит осмотрительнее выбирать себе друзей... Голос Полли сочился ядом, но в нём плавала неубиваемая нота страха. — Что ты имеешь ввиду? — усмехнулся Миша. — Чем он-то тебе не угодил? В прошлый раз мне показалось, что ты и к нему неравнодушна. Полли сорвалась вперёд. Михаил поморщился и отступил в сторону. — Его суть такая же тёмная, как моя, — прошипела Полли. Потом застыла, будто раздумывая. Её губы ожили, принимая форму злорадной улыбки. — Хи! Нет. Он куда хуже. Когда он родился, ему сам бог смерти дар вручил. — Прекращай выдумывать. Почему-то Мише стало душно. Сердце отбивало чечётку, но это были танцы не в честь страха. Нет. Другая эмоция жгла сейчас его нервную систему. — Слепой. И ты, и Ян. А ведь я вижу, своими стекляшками, вижу. Полли отплыла назад, с извращённым изяществом. — Гибель, — произнесла она, почти дрожа от восторга. — Из его глаз погибель смотрит. Михаил таращился на неё несколько секунд. Пытался представить. Погибель? Глаза у Трофимова светлые. Морозные. Где же в них Полли нашла погибель? — Очень поэтично, — выдавил он. — Попробуй писать стихи. Ян, возможно, оценит и примет тебя в свой творческий союз. Прощай, Полли. Миша развернулся и вышел из комнаты, не вслушиваясь в недовольное бормотание за спиной. Мелькнула мысль, что Полли собиралась и его проклясть, но мысль эта не вызвала и капли боязни. Злость ощущалась сильнее. 2. Как должно быть странно выглядели со стороны Ян и Ксения. Они вели себя как счастливая семейная пара. И, впору признать, что ей они и являлись. Но до чего неформат. Миша поймал себя на том, что больше не мог считать это «странным». Ни белый кусок фарфора на лице брата, ни разговоры Ксении с самой собой. Рядом с Яном она становилась менее неуклюжей, будто её слепота... Исчезала. Он заметил это только сейчас, поэтому и удивился. Мише даже почудилось, что она смерила его парочкой оценивающих взглядов, пока Ян нарезал овощи. Миша почувствовал себя выставочной собакой. — Слышали новости? — спросила Ксюша как ни в чём не бывало. И зашарила рукой по столу. — Да, — Ян нахмурился, подавая жене тёрку. — Только Жене не рассказывайте. — О чём вообще речь? — вскинулся Миша, отставляя начищенный картофель. И снова Женя. Как преследующий память мотив песни. Все говорят о Жене. А Женя о себе — ничуть. — Не слышал? — удивлённо протянула Ксения. — Там аптекарша взорвалась. Поговаривают, что это... Она закинула в рот кусочек моркови, и слово «террористы» замаскировались под причудливую мешанину согласных. — Но я считаю, дело в другом. — В чём? — Проделки шайтана. Духа нечистого. Звучала Ксюша вполне серьёзно. Но Ян рассмеялся. Натянуто. Можно было решить, что это он своими руками шайтана и натравил. Миша против воли вздрогнул. Иногда, совсем иногда, он действительно опасался своего брата. — Что значит взорвалась... — В самом прямом смысле. Со слов очевидцев она вся раздулась, а потом... — Тьфу! — Ян всплеснул руками. — Может, не будем об этом? — Какие вы неженки. Я когда Женьке это рассказала, он весь побелел... Миша поднялся. Навязчивые мысли стучались о черепную коробку. — Зачем ты это сделала? — голос Яна посыпался. — А что? Что такого? Ведь прошлым вечером Женя был в аптеке. Неужели в той самой? Он дрожал, смотрел на мир расширенными зрачками — избыток адреналина — страх. И почему-то было важным докопаться до самой сути этого страха. Нет. Нужно мыслить здраво. Не поддаваться той мешанине из разговоров с Эллой и Полли. Да, ясно, и ясно уже давно, что у Жени есть свои черти в омуте, но он уверен — Трофимов ничем не заслужил звания чистейшего зла. К тому же стало бы зло бояться... Чего бы то ни было. Миша ещё ни разу не был в этой комнате, но повод пресечь эту возведённую невесть кем черту, сыскался только сейчас. Это была на удивление опрятная и светлая комната. Просторная, за счёт маленького количества мебели. Пространство здесь подпирали подрамники и картины. У окна сидел мольберт. Женя стоял за ним, и кажется, не заметил вторжения. Когда Миша подошёл ближе, то понял причину: в ушах у Трофимова торчали наушники. Синицын дотронулся до его плеча, и Женя вздрогнул. — О! П-привет. Он суетливо смотал провода, не замечая, как пачкает их краской. — Теперь ты тоже заикаешься? — Походу. Михаил улыбнулся, разглядывая Трофимова. Его волосы были собраны, открывая неожиданно правильную скульптуру лица: чистый лоб, высокие скулы, аккуратную линию челюсти. Его глаза ещё блестели тем самым глянцем, который Миша видел у Яна, когда заставал его за созданием очередного текста. Но взгляд Яна напоминал Мише больных в острой фазе психоза. Взгляд Жени вызывал иные сравнения. Почему-то на ум шёл лишь древнегреческий эпос. А ведь Михаил не осилил даже Гомера. — Что рисуешь? — ему пришлось прочистить горло. Зачем — непонятно. — Пишу. — Прошу извинить моё быдланство. Что пишешь? Женя отошёл от мольберта, пожав плечами. Это движение можно было расценивать как «ничего особенного» или «так уж и быть, плебс, любуйся». Миша долго всматривался в холст. Его немного мутило от горького льняного запаха красок. Тёмные тона, лица, искажённые болью... И никаких взрывающихся бабулек! «Вот видите!» — ликовала нетерпеливая часть разума, любящая делать выводы из воздуха. «Не видим» — мрачно отвечала другая, та, что привыкла держаться за логику и обезвоженные факты. — Что скажешь? — тихо спросил Женя. — Эпично. Чем вдохновлялся? — Ничем. Просто в голову пришло. Да, образы ничуть не радужные. Но кто сказал, что творец и личность — это одно и то же? Ян тоже писал невесть что. Хотя «Фарфор» отражала реальность, но... Сердце замерло. Но была и другая книга. Та самая, которую ему демонстрировала Элла в первую встречу. Миша повернулся к Жене. Тот методично вытирал кисть, но застыл, почувствовав на себе взгляд. — Последняя книга Яна. «Бритва», кажется... — Ты читал? — перебил его Женя. Миша на миг растерялся. Это имело такое большое значение? — Нет. Пока нет. Плечи Жени опустились. Всё-таки значение имело. Почему? — Один человек сказал мне, что эта книга... Это история про... Что же творилось? Миша ещё никогда не мешкал так со словами. Работа приучала говорить кратко и по делу. А теперь он стоял и мямлил, будто присутствие Трофимова стирало года практики. — Про тебя. Это так? — Ну... Женя медлил с ответом. Его пальцы не удержали кисть. В установившейся тишине казалось что та упала с ужасным грохотом. Они оба нагнулись за ней. Миша оказался проворнее. Идиотская суета из-за такой ничтожной мелочи съела приличный шматок расстояния. Миша очутился в чужом мире. Он уловил запах, что-то совсем не людское. Люди так не пахнут, уж кому как ни хирургу знать о таких вещах. Женя пах сновидениями, космическими, головокружительными, заставляющими сердце биться с повышенной частотой. Наверное, стоило сделать шаг назад, вернуть кисть, улыбнуться и... Что там ещё стоило сделать? Состояние было близким к панике. Чужой мир ощущался до боли родным. И хотя Миша блуждал взглядом по лицу Жени, он не чувствовал себя потерянным. Сбитым с толку — однозначно. — Да, — сказал Женя. Его дыхание задело лицо, принося жар и изморозь одновременно. — Да? Миша вспомнил, что было до злополучного падения кисточки. Почти жалел, что вопрос не был чуточку другим. Он сделал шаг назад и улыбнулся. Протянул кисть. Трофимов сцапал её с такой поспешностью, будто и сам досадовал на всё, что закрутилось вокруг неё. — Значит, надо прочитать. Женя на это кивнул. — Прочитай, — его голос звучал простуженно. — Только сюжет там... Не очень весёлый. Миша догадывался.