Запретный плод

Сознание возвращалось медленно и неохотно, словно кто-то осторожно вытаскивал его из густого тумана. Сначала пришло ощущение мягкой земли под спиной, затем прохладное прикосновение ветра к лицу, наполненного запахом трав и цветов, и только после этого удалось открыть глаза. Первое, что бросилось в них, было небо. Не серое, затянутое дождевыми тучами английское небо, которое я видела ещё несколько минут назад, а бесконечный лазурный простор, по которому лениво плыли редкие белые облака. Несколько секунд ушло на то, чтобы просто лежать и смотреть вверх, пытаясь понять, что именно произошло. Последним воспоминанием оставалась вспышка света в склепе, книга Мерлина и ощущение, будто сама реальность выдернула меня из привычного мира. Всё остальное терялось в ослепительном сиянии. Медленно поднявшись на локтях, я огляделась и тут же замерла. Во все стороны, насколько хватало взгляда, простиралось море цветов. Они покрывали землю плотным разноцветным ковром, переливаясь десятками оттенков и мягко покачиваясь под дыханием ветра. Среди них попадались знакомые растения, но гораздо больше было тех, которые я никогда прежде не встречала ни в одной книге по гербологии. Некоторые светились едва заметным серебристым сиянием, другие напоминали маленькие звёзды, случайно рассыпанные по траве. Картина выглядела настолько красивой, что почти казалась ненастоящей. Именно это настораживало сильнее всего. Жизненный опыт подсказывал, что когда мир внезапно начинает напоминать сказку, значит где-то обязательно скрывается подвох. Взгляд постепенно скользнул дальше и остановился на узкой мощёной дорожке, которая начиналась всего в нескольких шагах от меня. Светлый камень выглядел слишком аккуратным для дикой местности, а потому его появление автоматически означало присутствие людей. Или кого-то очень похожего на людей. Дорожка плавно петляла среди цветочных полей и в конце концов приводила к небольшому дому, стоявшему на невысоком холме. При ближайшем рассмотрении дом оказался удивительно скромным. Никаких башен, крепостных стен или других признаков того, что здесь живёт могущественный тёмный маг, который заманивает доверчивых девочек в магические ловушки. Обычный каменный домик с тёмной черепичной крышей, небольшими окнами и аккуратным садом возле крыльца. От этого становилось только тревожнее. Если за годы чтения книг я чему-то и научилась, так это тому, что самые опасные вещи редко выглядят опасными. Поднявшись на ноги, я машинально отряхнула платье и сразу же проверила палочку. К счастью, она всё ещё находилась в рукаве, и это немного улучшило моё отношение к происходящему. — Замечательно, — пробормотала я, оглядываясь по сторонам. — Меня затянуло неизвестно куда древней книгой по некромантии, а единственная зацепка выглядит так, будто сейчас оттуда выйдет добрая старушка и предложит чай с пирогом. Ветер пронёсся над полем, заставляя цветы зашуметь, словно они тихо смеялись над моими словами. Никаких других ориентиров вокруг не наблюдалось, а потому оставалось либо стоять посреди поля до конца жизни, либо всё-таки двигаться вперёд. Второй вариант выглядел немного продуктивнее, поэтому я направилась к дорожке и неторопливо пошла в сторону дома. С каждым шагом становилось всё отчётливее ощущение, что это место внимательно наблюдает за мной. Не угрожающе и даже не враждебно, а скорее с любопытством, будто появление незваной гостьи стало неожиданностью не только для меня самой. Когда до дома оставалось не больше двадцати шагов, входная дверь неожиданно открылась. Я остановилась. На пороге появился высокий старик с длинной седой бородой, одетый в простую тёмную мантию. В одной руке он держал деревянный посох и сначала выглядел совершенно спокойным, однако стоило его взгляду остановиться на мне, как выражение лица изменилось. Пальцы разжались, а посох выпал на землю. Сам старик побледнел так резко, словно увидел перед собой привидение. Несколько долгих секунд он просто смотрел на меня широко раскрытыми глазами, а затем сделал неуверенный шаг вперёд и дрогнувшим голосом произнёс: — Дочь моя... И почему-то в этот момент мне окончательно расхотелось приближаться к этому дому. Старик продолжал смотреть на меня так, словно перед ним стояло настоящее чудо. В его глазах смешались облегчение, неверие и такая искренняя радость, что на несколько секунд я даже растерялась. Обычно люди не реагируют подобным образом на незнакомцев, внезапно появившихся посреди цветочного поля. Особенно если этим незнакомцем оказывается шестнадцатилетняя девушка с растрёпанными волосами и крайне смутным представлением о том, где она вообще находится. — Простите, — осторожно произнесла я, стараясь не делать резких движений. — Кажется, вы меня с кем-то перепутали. Слова прозвучали вполне разумно, однако старик лишь покачал головой. Его улыбка стала мягче, а во взгляде появилась странная снисходительность, словно подобные возражения он уже слышал множество раз. — Нет, дитя, — тихо ответил он. — Я слишком долго ждал этой встречи, чтобы ошибиться. После чего сделал ещё несколько шагов вперёд и принялся внимательно рассматривать моё лицо. Не просто смотреть, а именно изучать, словно сверяя каждую черту с каким-то воспоминанием, которое хранил долгие годы. От этого стало неуютно. Очень неуютно. — А вы вообще кто? — не выдержала я. На лице старика появилось искреннее удивление. — Ты не узнаёшь меня? — Боюсь, что нет. Несколько секунд он молчал, после чего произнёс имя, заставившее меня окончательно усомниться в происходящем. — Я Мерлин. Если бы он сказал, что является Министром Магии, это прозвучало бы куда правдоподобнее. Некоторое время я просто смотрела на него, пытаясь понять, шутит он или нет, однако выражение его лица оставалось абсолютно серьёзным. Более того, казалось, что сама мысль усомниться в его словах выглядит для него чем-то невозможным. — Конечно, — наконец кивнула я. — Почему бы и нет. К моему удивлению, ответ его полностью устроил. Он тут же оживился и предложил пройти в дом, уверенный, что разговор на этом закончен. Отказываться посреди бесконечного поля было не самой разумной идеей, поэтому после недолгих колебаний я всё же последовала за ним. Дом оказался совсем не таким маленьким, каким выглядел снаружи. За скромным фасадом скрывались просторные коридоры, высокие потолки и лестницы, которые явно не подчинялись законам нормальной архитектуры. Некоторые двери появлялись там, где их секунду назад не было, а несколько раз мне показалось, что сами стены едва заметно меняют своё положение, словно дом жил собственной жизнью. Однако гораздо сильнее меня беспокоил сам хозяин. Поначалу его поведение можно было принять за обычную старческую забывчивость, но чем дольше продолжалась прогулка по дому, тем отчётливее становилось ощущение неправильности происходящего. Он постоянно обращался ко мне так, будто мы были знакомы всю жизнь, рассказывал истории из прошлого, в которых я якобы принимала участие, и время от времени называл меня чужим именем. При этом сам старик словно не замечал противоречий в собственных словах. Иногда он замолкал прямо посреди предложения и несколько секунд смотрел куда-то сквозь меня, будто видел не настоящее, а воспоминание. Затем разговор продолжался как ни в чём не бывало. В конце концов мы поднялись на второй этаж и остановились возле одной из дверей. — Ты наверняка устала. Твоя комната ждала тебя очень долго. С этими словами старик распахнул дверь и отступил в сторону, пропуская меня внутрь с такой естественностью, словно я действительно возвращалась в собственную комнату после долгого отсутствия. Первое впечатление оказалось настолько неожиданным, что я невольно замерла на пороге. Помещение выглядело не заброшенным и не забытым, а скорее оставленным. Именно оставленным — как бывает, когда человек собирается выйти всего на несколько минут, а затем почему-то не возвращается. На письменном столе лежали раскрытые книги, возле высокого окна стояло кресло с небрежно брошенным на спинку пледом, а на туалетном столике выстроились флаконы духов, серебряные заколки и шкатулки для украшений. Даже тяжёлые бархатные шторы были раздвинуты так, словно кто-то совсем недавно впустил в комнату солнечный свет. Подойдя ближе к письменному столу, я машинально провела пальцами по его поверхности и с удивлением обнаружила тонкую дорожку в слое пыли. Её оказалось не так много, чтобы говорить о десятилетиях запустения, но вполне достаточно, чтобы понять — сюда давно никто не заходил. И всё же комната не производила впечатления заброшенной. Напротив, всё вокруг выглядело так, словно хозяйка ненадолго вышла и могла вернуться в любую минуту. Именно поэтому взгляд невольно начал искать хоть какие-то следы той, кому принадлежала эта комната. Нашлись они почти сразу. Стены были увешаны портретами. Сначала это показалось совершенно естественным. В волшебных домах портреты встречались едва ли не чаще, чем зеркала, а некоторые старинные семьи и вовсе предпочитали заполнять ими половину свободного пространства. Однако чем внимательнее я рассматривала комнату, тем яснее становилось, что здесь изображён только один человек. Точнее молодая девушка. Она смотрела на меня с десятков полотен, написанных в разные годы её жизни. На одном портрете сидела возле окна с раскрытой книгой на коленях, задумчиво глядя куда-то вдаль. На другом гуляла среди цветов, придерживая рукой широкополую шляпу, которую пытался сорвать ветер. Где-то смеялась над шуткой невидимого собеседника, а где-то стояла возле озера, отражавшего вечернее небо. Художники были разными, стили тоже различались, но девушка оставалась одной и той же. Поначалу меня удивило лишь количество её изображений. Потом я подошла ближе, и почти сразу пожалела об этом. Сходство оказалось настолько очевидным, что отрицать его было бессмысленно. Тёмные волосы, зелёные глаза, светлая кожа и знакомые черты лица складывались в образ, который выглядел пугающе знакомым. Конечно, различия существовали. Девушка была немного старше, её движения казались спокойнее, а взгляд — мудрее и мягче. Но чем дольше я всматривалась в картины, тем труднее становилось убедить себя, что это всего лишь совпадение. Создавалось впечатление, будто художники писали меня. Или, что ещё хуже, будто я каким-то невозможным образом оказалась отражением человека, жившего задолго до моего рождения. Особенно неприятное ощущение вызвал большой портрет над камином. Девушка, изображённая на нём, сидела в кресле с книгой в руках, однако стоило мне приблизиться, как она подняла взгляд от страниц и внимательно посмотрела прямо на меня. Несколько секунд её лицо оставалось совершенно неподвижным, после чего в зелёных глазах появилось удивление, очень похожее на то, которое я уже видела сегодня. Она медленно поднялась со своего места и подошла к самому краю холста. Теперь нас разделяла только рама. Нарисованные пальцы осторожно коснулись её внутренней стороны, словно девушка пыталась дотянуться до меня через границу собственного мира. В её взгляде не было страха или враждебности. Лишь растерянность человека, столкнувшегося с чем-то невозможным. — Отец... — едва слышно произнесла она. От звука её голоса по спине пробежал неприятный холод. До этого момента происходящее ещё можно было объяснить случайностью, странным совпадением или даже безумием самого старика, однако теперь становилось очевидно, что дело было не только в нём. Та же растерянность, то же неверие и та же болезненная надежда, которые я увидела в его глазах возле дома, сейчас отражались во взгляде девушки на портрете. Создавалось впечатление, будто она тоже узнала меня, хотя это было совершенно невозможно. Медленно отступив от картины, я обвела комнату взглядом и впервые посмотрела на неё иначе. До этого она казалась просто чужой спальней, оставленной своей хозяйкой много лет назад, но теперь каждая деталь словно приобретала новый смысл. Книги на полках, украшения на туалетном столике, кресло возле окна и десятки портретов на стенах больше не выглядели случайным набором вещей. Всё здесь хранило память об одной-единственной девушке, чьё присутствие до сих пор ощущалось настолько отчётливо, словно она покинула комнату лишь несколько минут назад. И чем дольше я стояла посреди этого помещения, тем сильнее становилось ощущение, что стены вокруг незаметно смыкаются. Дом будто пытался убедить меня в чём-то, навязать чужую историю, заставить поверить в жизнь, которая никогда мне не принадлежала. Даже воздух здесь казался пропитанным воспоминаниями о той девушке, а её лицо продолжало преследовать меня, выглядывая с каждого полотна и напоминая о сходстве, которое невозможно было игнорировать. Именно тогда пришло осознание, заставившее внутренне напрячься. Старик не просто принял меня за свою дочь. В каком-то странном смысле весь этот дом сделал то же самое. Он смотрел на меня её глазами, встречал её вещами и окружал её прошлым так настойчиво, что становилось трудно отделить собственную жизнь от чужой. Мысль оказалась настолько неприятной, что желание покинуть это место появилось само собой. Не позже, не утром и не после очередного разговора с хозяином дома. Хотелось уйти немедленно, пока ещё оставалась возможность помнить, кто я такая на самом деле, и не позволить чужой судьбе занять место моей собственной. Следующие несколько часов прошли в странном ожидании. Время тянулось медленно и вязко, словно сам дом не желал отпускать ни одну минуту впустую. Я бродила по комнате, рассматривала книги на полках, подходила к окну и снова возвращалась к портретам, надеясь найти хоть какой-нибудь намёк на то, где оказалась и каким образом отсюда выбраться, однако ответов становилось не больше. Зато вопросов с каждой минутой прибавлялось. Особенно после того, как хозяин дома несколько раз наведывался ко мне, неизменно встречая так, будто мы расстались лишь вчера. Он рассказывал какие-то истории из прошлого, вспоминал события и людей, которых я никогда не видела, говорил о местах, где не бывала, и каждый раз смотрел с такой уверенностью, словно действительно не замечал никаких противоречий. Когда я пыталась объяснить, что он ошибается, старик лишь мягко улыбался и терпеливо кивал, как взрослый, слушающий ребёнка, который по какой-то причине отказывается признавать очевидное. Именно тогда пришло понимание, что ждать бессмысленно. Каким бы ни было это место и кем бы ни являлся его хозяин, оставаться здесь дольше необходимого совершенно не хотелось. Чем больше проходило времени, тем сильнее становилось ощущение, что стены дома постепенно смыкаются вокруг меня вместе с чужими воспоминаниями, чужими надеждами и чужой жизнью, которую мне настойчиво пытались навязать. Поэтому, когда за дверью наконец воцарилась тишина, а шаги старика перестали раздаваться в коридоре, я решила не упускать шанс. Осторожно покинув комнату, я начала спускаться вниз по лестнице, стараясь двигаться как можно тише. Дом встретил той же тревожной тишиной, которая царила здесь с самого начала. Где-то вдалеке потрескивал огонь в камине, старые балки едва слышно поскрипывали под собственной тяжестью, а за высокими окнами бесконечное море цветов продолжало лениво покачиваться под ветром, будто ничего необычного в происходящем не существовало. Всё выглядело настолько спокойно, что на мгновение даже возникла мысль о том, что побег окажется до смешного простым. Когда впереди показалась входная дверь, внутри невольно шевельнулась надежда. До свободы оставалось всего несколько шагов. Я уже почти позволила себе поверить в удачу, когда пальцы коснулись холодной бронзовой ручки. — Куда ты собралась? Голос прозвучал настолько неожиданно, что сердце болезненно ударилось о рёбра. Медленно обернувшись, я увидела старика в дальнем конце коридора и почти сразу поняла, что что-то изменилось. Сначала это ощущение было неуловимым, однако уже через секунду стало ясно, в чём именно дело. За всё время знакомства я ни разу не видела его без улыбки. Теперь же от прежнего добродушия не осталось и следа. Лицо словно осунулось, а во взгляде застыл страх — глубокий и болезненный страх человека, которому однажды уже пришлось пережить потерю и который внезапно увидел её повторение. — Домой, — честно ответила я. Несколько секунд он молчал, продолжая смотреть на меня так, словно надеялся услышать совсем другие слова. — Но ты уже дома. — Нет. Казалось, это короткое слово ударило его сильнее любого заклинания. — Ты моя дочь. — Я не ваша дочь. Некоторое время между нами стояла тишина, однако она длилась всего несколько мгновений. Затем воздух в коридоре внезапно стал тяжёлым, словно кто-то незаметно набросил на плечи каменную плиту. По стенам пробежала дрожь, оконные стёкла покрылись тонкими трещинами, а магия вокруг вспыхнула с такой силой, что кожу закололо от напряжения. Дом будто откликался на эмоции своего хозяина, повторяя их вместе с ним, и именно тогда стало ясно, насколько ошибочным было воспринимать его просто как странного старика. Передо мной стоял волшебник невероятной силы. Не учёный. Не отшельник. Не безобидный безумец. А человек, чья магия была настолько могущественной, что сама реальность вокруг начинала подчиняться её порывам. Я потянулась к палочке, прекрасно понимая, что шансов немного, но даже этого сделать не успела. Мир вокруг вспыхнул ослепительным белым светом, который поглотил коридор, лестницу, стены и пол под ногами. На одно короткое мгновение исчезло всё, а затем зрение вернулось так же резко, как пропало. Однако дома вокруг больше не было. Вместо уютного коридора меня окружали холодные каменные стены. В воздухе чувствовалась сырость, от которой хотелось поёжиться, а прямо напротив возвышалась массивная железная дверь, покрытая сетью древних рун. Подойдя ближе, я сразу поняла, что это не обычная темница. Символы на металле мерцали тусклым серебристым светом и складывались в сложнейшие защитные плетения. Даже без глубоких знаний древней магии было очевидно, что создавались они не для удержания обычных людей. Такие руны ставили на тех, кто владел магией. На тех, кого действительно боялись выпускать на свободу. Некоторое время за дверью ещё слышались шаги, постепенно удалявшиеся по коридору, а затем до меня донёсся голос старика. Теперь в нём вновь появились мягкость и почти отцовская забота, отчего услышанное прозвучало ещё тревожнее. — Ничего страшного, дитя. Когда-нибудь ты вспомнишь... После этих слов шаги окончательно стихли, оставив меня наедине с тишиной, сыростью и собственными мыслями. Стоя посреди каменной камеры, я постепенно начинала понимать одну простую и очень неприятную вещь. Старик не притворялся. Он не пытался обмануть меня и не играл какую-то роль. Он действительно верил каждому своему слову, и именно поэтому оказался намного опаснее любого безумца, о котором мне доводилось читать.

***

Сколько именно времени прошло после ухода Мерлина, Элеонора перестала понимать уже к концу первых суток. В темнице не было окон, через которые можно было бы следить за сменой дня и ночи, а ровный свет магических кристаллов под потолком никогда не становился ярче или тусклее. Сначала она ещё пыталась считать часы, измеряя время шагами от одной стены до другой, однако очень быстро бросила это занятие. Когда вокруг нет ничего, кроме камня, тишины и собственных мыслей, время начинает вести себя странно. Оно то растягивается до бесконечности, то исчезает вовсе. Первые часы ушли на попытки выбраться. Элеонора изучила каждую руну на двери, несколько раз обошла камеру по периметру и даже попыталась воздействовать на защиту заклинаниями, хотя прекрасно понимала бессмысленность этой затеи. Руны лишь вспыхивали серебристым светом и оставались на своих местах, словно насмехаясь над её усилиями. Через какое-то время пришлось признать очевидное: если темницу создал человек, которого многие считали величайшим волшебником в истории, то рассчитывать на быстрый побег было по меньшей мере самонадеянно. На второй день пришло раздражение. Оно оказалось намного полезнее страха. Раздражение не позволяло сидеть в углу и жалеть себя. Благодаря ему хотелось ходить кругами, искать выход и мысленно перечислять все причины, по которым старик наверху был совершенно невыносимым человеком. — Великий Мерлин, — пробормотала она, в очередной раз проходя вдоль стены. — Легендарный волшебник. Мудрейший маг всех времён. Похищает подростков и запирает их в подвале. Восхитительная биография. Собственный голос прозвучал непривычно громко. Элеонора замолчала и прислушалась. Ответом стала тишина. Тишина здесь вообще была особенной. Она не успокаивала, как бывает в библиотеке поздним вечером, и не дарила ощущение уединения. Наоборот. Казалось, она постоянно наблюдает, выжидает и внимательно слушает каждую мысль. Именно поэтому появление Мерлина на третий день стало почти событием. Дверь бесшумно открылась, и старик вошёл внутрь с подносом в руках так, словно навещал заболевшую дочь, а не пленницу. — Ты должна поесть. Элеонора подняла взгляд от книги, которую успела перечитать уже дважды. К её удивлению, темница оказалась снабжена небольшой библиотекой. Вероятно, Мерлин искренне считал, что человек, окружённый книгами, не может чувствовать себя несчастным. В некоторых случаях он был прав. В данном случае — нет. — А ты должен выпустить меня отсюда, — спокойно ответила я, наблюдая за тем, как старик ставит поднос на небольшой стол у стены. Казалось, эти слова он слышал уже множество раз, потому что вместо раздражения или злости лишь тяжело вздохнул и покачал головой. В этом вздохе не было усталости человека, которому надоело спорить, скорее он напоминал вздох отца, столкнувшегося с упрямством ребёнка и заранее знающего, что никакие доводы сейчас не помогут. — Ты всё ещё не понимаешь, — произнёс он после недолгого молчания. Я невольно усмехнулась. — Нет, это ты не понимаешь. На несколько секунд между нами повисла тишина. Старик продолжал смотреть на меня, и чем дольше длился этот взгляд, тем сильнее становилось ощущение, что передо мной происходит что-то гораздо более сложное, чем обычное безумие. В его глазах мелькнула боль — настоящая, глубокая и настолько искренняя, что она совершенно не сочеталась с образом сумасшедшего волшебника, который держал меня взаперти. Эта боль не была похожа ни на злость, ни на раздражение, ни на обиду. Она напоминала старую рану, которая никогда по-настоящему не заживала и теперь вновь открылась. — Ты обязательно вспомнишь, — тихо сказал он. — Просто тебе нужно время. После этих слов мне неожиданно стало не по себе. Всё было бы гораздо проще, если бы старик оказался обычным безумцем, потерявшим связь с реальностью. Тогда происходящее можно было бы объяснить одной короткой фразой и больше не задумываться об этом. Однако чем дольше я наблюдала за ним, тем меньше верила в такое объяснение. В его поведении действительно присутствовало что-то ненормальное, но за этим скрывалось нечто ещё — какое-то огромное горе, пережитое настолько давно, что оно успело стать частью самого человека. Невольно вспомнилась комната наверху, сохранившаяся так, словно её хозяйка могла вернуться в любой момент. Вспомнились портреты девушки, покрывавшие стены, её вещи, книги, украшения и тот взгляд, которым она смотрела на меня с полотна над камином. Всё это выглядело не как причуда безумца, а как отчаянная попытка сохранить память о ком-то, кого давно не было рядом. Именно эта мысль беспокоила сильнее всего. Потому что где-то глубоко внутри начинало зарождаться подозрение, которое совершенно не хотелось признавать. А что, если он действительно кого-то потерял? Что, если девушка с портретов существовала на самом деле и когда-то жила в этом доме? Если так, то оставался вопрос, на который пока не находилось ответа: почему она была настолько похожа на меня? Старик ещё несколько секунд стоял неподвижно, словно надеялся, что я скажу что-нибудь ещё, после чего молча развернулся и направился к выходу. Дверь тяжело закрылась за его спиной, а звук шагов постепенно растворился где-то за пределами камеры. Оставшись одна, я долго сидела на краю узкой кровати и смотрела на каменную стену напротив, почти не замечая её. Впервые с момента появления в этом странном месте мысли были заняты не поиском побега и не попытками понять, как выбраться отсюда. Гораздо сильнее меня занимал другой вопрос. Кем была девушка с зелёными глазами, чьё лицо смотрело на меня со всех портретов этого дома? И почему, глядя на неё, я всё чаще ловила себя на ощущении, будто где-то уже видела эти глаза раньше?

***

Со временем дни начали сливаться друг с другом настолько, что Элеонора перестала различать их границы. В месте, где не существовало ни восходов, ни закатов, время теряло привычный смысл, превращаясь в бесконечную череду разговоров, размышлений и ожидания. Поначалу всё внимание занимали попытки выбраться, поиски слабых мест в защите темницы и составление всё более безумных планов побега, однако рано или поздно даже самое упрямое сопротивление сталкивается с реальностью. Руны на двери не собирались исчезать, стены не собирались рушиться, а Мерлин, несмотря на весь свой очевидный недостаток здравого смысла, вовсе не выглядел человеком, которого можно обмануть простой хитростью. Именно поэтому однажды Элеонора впервые задала вопрос, не связанный с побегом. Старик как раз принёс очередную книгу и собирался уходить, когда она неожиданно окликнула его и спросила о девушке с портретов. Услышав это, он остановился так резко, словно подобного вопроса ждал долгие годы и одновременно боялся услышать его больше всего на свете. Некоторое время Мерлин просто стоял молча, после чего медленно вернулся обратно и сел напротив неё. Когда он произнёс имя Авроры, в его голосе появилось что-то настолько тёплое и болезненное одновременно, что дальнейшие вопросы уже не казались простой попыткой удовлетворить любопытство. С того дня их разговоры начали становиться длиннее. Элеонора спрашивала о девушке, о доме, о странном мире за его пределами, который не был похож ни на одно место, известное ей раньше, а старик отвечал. Иногда охотно, иногда после долгих пауз, словно каждый ответ вытаскивал на поверхность воспоминания, которые он годами предпочитал не тревожить. Постепенно разговоры стали занимать всё больше времени, и вскоре выяснилось, что Мерлин знает удивительно много не только о прошлом, но и о самой магии. Однажды, заметив, как она уже который день рассматривает руны на двери темницы, он неожиданно поинтересовался, понимает ли она их значение. Услышав отрицательный ответ, старик задал следующий вопрос: зачем тогда она продолжает их изучать. Элеонора честно призналась, что не любит существования вещей, которых не понимает, и эта фраза почему-то привела его в явный восторг. Уже на следующий день вместе с едой появилась первая книга по древним рунам, а ещё через несколько дней обычные разговоры незаметно превратились в настоящие уроки. Сначала он объяснял основы. Рассказывал о языке, на котором когда-то создавались первые магические конструкции, показывал взаимосвязь символов и учил видеть в рунах не отдельные знаки, а целые заклинательные системы. Затем появились древние диалекты, забытые школы магии и теории, о существовании которых современное Министерство Магии либо давно забыло, либо предпочитало не вспоминать вовсе. Чем больше Элеонора слушала, тем яснее понимала, насколько сильно знания старика отличаются от всего, чему учат современных волшебников. Для Мерлина магия никогда не была просто инструментом. Он говорил о ней так, словно рассказывал о живом существе. По его словам, волшебники не создавали магию и даже не управляли ею по-настоящему. Они лишь учились слышать её, понимать и договариваться с ней, как договариваются с морем опытные моряки или с лесом древние друиды. Некоторые его объяснения казались откровенно безумными, другие заставляли спорить до хрипоты, но самое неприятное заключалось в том, что многие из них звучали удивительно убедительно. Сама того не замечая, Элеонора начала ждать его появления. Каждый новый день приносил очередную историю, новую книгу или спор, который неизменно заканчивался уроком. Иногда они обсуждали древние войны, иногда происхождение магических существ, иногда устройство самого мира, но каким-то образом любой разговор приводил к знаниям. Даже обычный вопрос мог закончиться многочасовой лекцией о природе души, времени или смерти, причём рассказывал Мерлин так увлекательно, что перебивать его совершенно не хотелось. Именно это начинало настораживать больше всего. Всё чаще, оставаясь одна после его ухода, Элеонора ловила себя на мысли, что почти забыла о том, что находится в плену. Стоило лишь взглянуть на дверь темницы, чтобы вспомнить об этом снова, однако с каждым днём ненавидеть старика становилось всё труднее. За образом безумца, похитившего её и удерживающего взаперти, всё отчётливее проступал другой человек — одинокий старик, переживший потерю, которую так и не смог принять, и теперь пытающийся заполнить пустоту знаниями, историями и бесконечными разговорами. А ещё в его взгляде всё чаще появлялось выражение, которое Элеонора замечала раньше только у преподавателей в Хогвартсе, довольных успехами своих учеников. Каждый раз, когда ей удавалось понять особенно сложную теорию или самостоятельно найти решение задачи, в глазах Мерлина появлялась тихая гордость. И именно тогда становилось особенно опасно забывать, что этот человек по-прежнему держит её за запертой дверью и продолжает видеть в ней кого-то другого.

***

Месяцы проходили незаметно. Поначалу Элеоноре казалось, что она будет считать каждый прожитый день до самого возвращения домой, однако со временем привычка ждать начала уступать место самой жизни. После нескольких месяцев обучения Мерлин однажды просто открыл дверь темницы и предложил подняться наверх. Никаких объяснений не последовало, словно между ними никогда не существовало вражды, недоверия и попыток побега. К тому моменту она уже достаточно хорошо изучила старика, чтобы понимать: если он принял решение, переубеждать его бесполезно. Так она вновь оказалась в той самой комнате, которая когда-то напугала её больше самой темницы. За прошедшие дни многое изменилось. Комната по-прежнему оставалась комнатой Авроры, на стенах всё так же висели её портреты, книги стояли на своих местах, а за окнами бесконечно качалось море цветов, однако сама Элеонора больше не чувствовала себя случайной гостьей среди чужих воспоминаний. Она знала истории, стоящие за многими вещами в этом доме, знала привычки девушки с портретов и могла без труда угадать, какой именно рассказ Мерлин связывал с тем или иным уголком комнаты. За год он рассказал ей о своей дочери больше, чем многие родители успевают рассказать о живых детях. Постепенно она начала замечать и другое. С каждым месяцем старик всё реже называл её Авророй. Иногда имя дочери всё ещё срывалось с его губ по привычке, особенно в моменты усталости или сильного волнения, однако затем он неизменно поправлял себя. Всё чаще в разговорах звучало её собственное имя, и всякий раз после этого в глазах Мерлина появлялась какая-то странная грусть. Казалось, он медленно учился принимать то, что понимал уже давно, но отказывался признавать. Переломный момент наступил одним вечером, когда они, как обычно, сидели возле камина. За окнами медленно опускались сумерки, окрашивая цветочные поля в золотые и медные оттенки, а огонь лениво потрескивал между ними. Мерлин выглядел непривычно уставшим. За всё время знакомства Элеонора привыкла видеть в нём почти нечто вечное, существующее вне времени, однако сейчас перед ней сидел просто старик, переживший слишком много потерь. Некоторое время они молчали, наблюдая за пламенем, после чего он неожиданно спросил, хочет ли она всё ещё вернуться домой. Вопрос прозвучал настолько просто, что Элеонора не сразу поняла его смысл. Всё это время желание вернуться было настолько очевидным, что казалось частью её самой. Она не переставала скучать по брату, по родителям, по библиотеке и даже по бесконечным семейным спорам. Поэтому ответ последовал почти мгновенно. — Каждый день. Мерлин долго смотрел на огонь, и чем дольше тянулось молчание, тем сильнее становилось ощущение, что сейчас происходит нечто важное. Наконец старик медленно кивнул, словно соглашаясь не с ней, а с собственными мыслями. — Тогда пришло время отпустить тебя. В этот момент внутри всё замерло. Столько дней ожидания, надежд и разочарований не позволяли поверить услышанному сразу. Однако, подняв взгляд, Элеонора увидела то, чего раньше никогда не замечала. В глазах Мерлина больше не было болезненной надежды увидеть перед собой дочь. Вместо неё осталась только любовь к человеку, которого он потерял, и тихое принятие того, что прошлое невозможно вернуть. На следующий день он сам проводил её до комнаты Авроры. Они почти не разговаривали. Иногда для прощания слова оказываются лишними. Остановившись у двери, старик неожиданно положил ладонь ей на голову совсем так, как делал это последние месяцы после особенно удачных уроков, и тихо попросил прощения. Не за темницу. Не за обман. Не за украденное время. Скорее за то, что слишком долго пытался заменить одного человека другим. Когда дверь за ним закрылась, Элеонора ещё некоторое время стояла посреди комнаты, не совсем понимая, что делать дальше. Тишину нарушал только треск дров в камине, и именно поэтому она почти сразу услышала лёгкое движение. Подняв голову, девушка увидела, что портрет над камином изменился. Аврора больше не сидела в кресле с книгой. Она стояла совсем близко к краю холста и смотрела на неё с мягкой улыбкой. За прошедшее время они разговаривали редко. Иногда Аврора отвечала на вопросы, иногда просто наблюдала, но сейчас в её взгляде было что-то особенное, словно она тоже ждала этого момента очень долго. — Он всё-таки смог отпустить тебя, — тихо сказала она. Элеонора невольно улыбнулась. — Похоже на то. Аврора опустила взгляд и на мгновение задумалась, после чего вновь посмотрела на неё. — Тогда пора домой. Не успела Элеонора спросить, что это значит, как девушка шагнула вперёд и неожиданно вышла за пределы картины. Не ожила и не превратилась в призрак — просто пересекла границу холста так естественно, будто между нарисованным миром и настоящим никогда не существовало разницы. Серебристый свет медленно начал заполнять комнату, размывая стены, мебель и даже пламя в камине. Всё вокруг растворялось, превращаясь в бесконечное сияние, а голос Авроры доносился словно издалека. — Закрой глаза. На этот раз Элеонора не стала спорить. Мир исчез мгновенно. На короткое мгновение возникло ощущение падения, будто сама реальность выскользнула из-под ног, а затем всё оборвалось так же резко, как началось. Распахнув глаза, она резко вдохнула и не сразу поняла, где находится. Перед ней вновь были знакомые стены склепа, голубоватый свет факелов отражался от мрамора, а рядом на полу лежала старая книга Мерлина. Некоторое время Элеонора просто смотрела по сторонам, пытаясь осознать происходящее, потому что окружающий мир выглядел абсолютно таким же, каким она оставила год назад. Факелы продолжали гореть, дождь всё так же стучал по крыше где-то наверху, а книга лежала возле саркофага так, словно выпала из рук всего секунду назад. И только тогда Элеонора по-настоящему осознала, что произошло. Первым чувством стало облегчение от возвращения, однако оно почти сразу сменилось растерянностью, потому что вместе с осознанием того, где она находится, пришла и другая мысль, заставившая её замереть посреди склепа. За дни, проведённые рядом с Мерлином, она настолько привыкла к существованию в его странном мире, что почти перестала задумываться о времени. Там, среди бескрайних цветочных полей и бесконечных уроков древней магии, дни плавно сменяли друг друга, складываясь в месяцы, и порой казалось, будто остальной мир остался где-то бесконечно далеко, за пределами этой маленькой вселенной. Только теперь я по-настоящему осознала то, о чём раньше почти не задумывалась. Пока я жила в доме Мерлина, училась у него, спорила до хрипоты, совершала ошибки и постепенно открывала для себя магию с совершенно иной стороны, время за пределами книги не стояло на месте. Почему-то мне всегда казалось, что мир ждёт моего возвращения. Неосознанно, почти по-детски, я воспринимала всё происходящее как долгое путешествие, после которого смогу просто вернуться домой и обнаружить, что там ничего не изменилось. Теперь эта уверенность казалась смешной. Ещё в самом начале Мерлин предупреждал меня, что время внутри книги течёт иначе, чем во внешнем мире. Тогда я слушала его вполуха, слишком увлечённая открывшимися возможностями и слишком уверенная в том, что подобные детали не имеют большого значения. Теперь же его слова всплывали в памяти с пугающей отчётливостью. Для меня прошёл всего год. Один-единственный год, наполненный учёбой, открытиями, бесконечными разговорами у камина и уроками, которые изменили всё моё представление о магии. За это время я успела привыкнуть к новому миру настолько, что перестала считать дни, а вместе с ними исчезло и понимание того, сколько времени может проходить снаружи. Именно эта мысль заставила меня замереть. Я вдруг поняла, что совершенно не знаю, сколько времени прошло с момента моего исчезновения. Месяц? Год? Несколько лет? Сердце неприятно сжалось. До этого момента возвращение домой казалось самой простой частью всей истории. Нужно было лишь покинуть книгу, выбраться из склепа и вернуться к семье. Однако теперь передо мной внезапно открылась неизвестность, о существовании которой я даже не задумывалась. Что, если прошло намного больше времени, чем мне кажется? Что, если родители уже давно перестали меня искать? Что, если Адриан изменился настолько, что я его не узнаю? От этой мысли стало не по себе. Я медленно подняла руку и коснулась собственной щеки, словно надеясь найти на лице какой-нибудь ответ. Кожа оставалась такой же гладкой, как прежде, волосы по-прежнему тёмными волнами спадали на плечи, а отражение в серебристой поверхности старого саркофага показывало ту же девушку, которая когда-то вошла в этот склеп с древней книгой под мышкой и искренней уверенностью, что её ждёт очередное интересное приключение. Время почти не оставило на мне следов. Во всяком случае, внешне. Я всё ещё выглядела на шестнадцать лет. Однако стоило задержать взгляд на собственном отражении чуть дольше, как становилось очевидно, насколько обманчива эта картина. В зелёных глазах больше не было прежней беспечности. За прошедший год я увидела слишком многое, узнала слишком многое и слишком сильно изменилась, чтобы оставаться тем человеком, которым была раньше. Та Элеонора Блэквуд, которая однажды открыла книгу из простого любопытства, осталась где-то далеко позади. Вместе с детской уверенностью в том, что мир устроен просто и понятно. И всё же самым пугающим было другое. Я понятия не имела, что произошло с теми, кого оставила по ту сторону страниц. Если время действительно текло иначе, то люди, которых я любила, могли прожить без меня годы. Родители могли постареть. Адриан мог стать совсем другим человеком. Мир мог измениться настолько, что я больше не найду в нём своего места. Глядя на собственное отражение, я впервые почувствовала странную тревогу. Возвращение домой больше не казалось счастливым завершением истории. Оно превратилось в шаг в неизвестность, потому что за пределами склепа меня мог ждать совершенно другой мир. И хуже всего было то, что узнать правду можно было только одним способом. Нужно было выйти наружу.

***

В конце концов я поняла, что могу стоять посреди склепа ещё несколько часов, пытаясь угадать, что ждёт меня за его пределами, но это ничего не изменит. Ответов здесь больше не было. Они остались где-то снаружи, в мире, который я покинула год назад и который всё это время продолжал жить без меня. Поэтому, глубоко вздохнув, я направилась к выходу. Чем ближе становилась тяжёлая каменная дверь, тем сильнее росло странное чувство тревоги. Ещё совсем недавно я мечтала о возвращении домой, представляла этот момент бессчётное количество раз и была уверена, что когда он наконец настанет, я без колебаний шагну вперёд. Однако теперь, когда между мной и реальностью оставалось всего несколько шагов, выяснилось, что неизвестность способна пугать не хуже самой тёмной магии. Когда дверь поддалась и медленно отворилась, в лицо сразу ударил холодный ветер, пахнущий мокрой землёй и дождём. Я невольно прикрыла глаза, а затем шагнула наружу и замерла. Над кладбищем бушевала гроза. Тяжёлые тучи полностью скрыли небо, дождь лил сплошной стеной, превращая дорожки в потоки воды, а вспышки молний на короткие мгновения выхватывали из темноты старые надгробия и перекошенные временем статуи. Всё вокруг выглядело одновременно знакомым и чужим, словно за время моего отсутствия мир успел измениться ровно настолько, чтобы я больше не могла чувствовать себя его частью. Несколько секунд я просто стояла под навесом, слушая шум дождя. Мне казалось, что стоит сделать ещё один шаг, и всё окончательно станет реальным. Исчезнет последняя иллюзия, что произошедшее было всего лишь длинным сном, из которого можно проснуться в любой момент. Но ждать больше не имело смысла. Я вышла под дождь. Ледяные капли мгновенно пропитали мантию, волосы прилипли к лицу, а холод быстро добрался до кожи, однако всё это казалось удивительно незначительным по сравнению с тем облегчением, которое я испытывала. После бесконечных месяцев, проведённых внутри книги, даже этот проливной дождь ощущался почти чудом. Он был настоящим. Настоящим так же, как мокрая трава под ногами, запах грозы в воздухе и раскаты грома, эхом катившиеся над холмами. Дорогу к поместью я знала наизусть. Когда-то мне казалось, что я смогла бы найти её даже с закрытыми глазами, и теперь с удивлением обнаружила, что память действительно сохранила каждый поворот тропинки, каждое старое дерево и каждую каменную ограду. Вот только за этот год воспоминания успели приобрести какую-то странную нереальность. Всё вокруг выглядело так, словно я возвращалась не домой, а в место, которое долгое время существовало только в памяти. Когда сквозь пелену дождя наконец проступили знакомые очертания Блэквуд-Мэнора, я невольно остановилась. Поместье было почти таким же, каким я его помнила. Огромное, тёмное, возвышающееся над парком подобно древнему стражу, который пережил не одно поколение своих хозяев. В нескольких окнах ещё горел свет, золотистыми пятнами выделяясь на фоне грозовой темноты, и этот простой, обыденный вид неожиданно заставил меня почувствовать ком в горле. Дом. После всего произошедшего я действительно вернулась домой. Именно тогда выяснилось, что сам дом с этим утверждением не согласен. Стоило приблизиться к защитным границам поместья, как древняя родовая магия встретила меня с таким подозрением, будто перед ней стояла не наследница Блэквудов, а случайная ведьма, решившая испытать судьбу. Сначала я растерялась. Потом попробовала снова. После этого ещё раз. А затем до меня медленно начало доходить происходящее. Если снаружи действительно прошло больше времени, чем для меня, защитные чары давно признали меня погибшей. От этой мысли стало настолько не по себе, что несколько секунд я просто смотрела на серебристое мерцание барьера сквозь струи дождя. Пожалуй, именно тогда я впервые по-настоящему испугалась. Не за себя. За тех, кто жил по ту сторону этих стен. Потому что если даже семейная магия считала меня мёртвой, то что думали родители? Что думал Адриан? Сколько времени они прожили, считая, что больше никогда меня не увидят? Ответов по-прежнему не было, поэтому пришлось действовать. К счастью, год обучения у Мерлина не прошёл даром. Потребовалось немало времени, несколько весьма сомнительных решений и почти неприличное количество импровизации, однако в конце концов мне всё же удалось обойти большую часть старых защит. Правда, одна из сигнальных цепочек отнеслась к моим действиям крайне неодобрительно. Сначала где-то в глубине поместья вспыхнули тревожные руны. Потом что-то громко хлопнуло. Затем раздался звук, подозрительно напоминающий небольшой взрыв. Я невольно поморщилась. Если судить по реакции защитных чар, они только что сообщили всему дому о появлении крайне подозрительного нарушителя. Этим нарушителем, к сожалению, была я. Остаток пути пришлось преодолевать значительно быстрее. Когда я добралась до главного входа, дождь уже промочил меня насквозь. Мантия потяжелела от воды, ботинки оставляли грязные следы на каменных ступенях, а волосы окончательно превратились в беспорядок. Впрочем, сейчас это волновало меня меньше всего. Я толкнула дверь и буквально ввалилась внутрь вместе с порывом ветра и дождя. Где-то справа тут же раздался возмущённый вопль домовика. Следом послышался грохот, звон разбившегося фарфора и ещё несколько звуков, заставивших меня заподозрить, что моё появление оказалось несколько более эффектным, чем планировалось. Возможно, стоило сначала постучать. Эта мысль промелькнула в голове и исчезла в тот самый момент, когда я подняла взгляд. На верхней площадке лестницы стоял Адриан. Несколько секунд я просто смотрела на него, забыв обо всём остальном. За время моего отсутствия он изменился. Неуловимо, но достаточно сильно, чтобы это бросалось в глаза с первого взгляда. Черты лица стали жёстче, в осанке появилась какая-то тяжесть, а взгляд показался старше, чем должен был быть у человека его возраста. И почему-то именно это потрясло меня сильнее любых догадок о времени. До этой секунды прошедшие годы оставались лишь предположением. Теперь они внезапно обрели лицо. Лицо моего брата. Именно тогда я окончательно поняла, что мир действительно жил без меня. Долго. Слишком долго. Но сейчас это уже не имело значения. Потому что после всего случившегося я наконец добралась домой. Поэтому я просто улыбнулась. Так, словно мы расстались вчера. Так, словно между нами не лежали годы неизвестности. Так, словно ничего не изменилось. — Адриан, — сказала я, чувствуя, что голод после долгой дороги начинает брать своё. — Надеюсь, дома ещё осталось что-нибудь съедобное. Я ужасно голодна.