Запретный плод

Поднявшись на второй этаж, я почти не замечала дороги. Ноги сами несли меня по знакомым коридорам, мимо высоких окон, за которыми всё ещё бушевала августовская гроза, мимо старинных портретов, провожавших меня любопытными взглядами. Дом казался одновременно родным и чужим. За тот год, что я провела внутри книги, я столько раз представляла своё возвращение, что теперь происходящее напоминало сон. Мне всё ещё казалось, что стоит моргнуть — и я снова окажусь в доме Мерлина, сидящей у камина с очередным фолиантом на коленях. Когда передо мной появилась дверь собственной спальни, сердце почему-то забилось быстрее. Я осторожно толкнула её и замерла на пороге. Комната почти не изменилась. Первое, что бросалось в глаза, — зелёный цвет. Он был повсюду, хотя раньше я никогда не считала это чем-то особенным. Тяжёлые бархатные шторы тёмно-изумрудного оттенка обрамляли высокие окна, серебристо-зелёный ковёр покрывал большую часть пола, а кровать под балдахином была застелена покрывалом глубокого бутылочного цвета с тонкой серебряной вышивкой по краям. Даже стены украшали зелёные гобелены с гербом Блэквудов и переплетением старинных магических символов. Когда-то мама шутила, что если бы Слизерину понадобилось выбрать официальный интерьер для комнаты одной из своих учениц, то моя спальня идеально подошла бы на эту роль. Тогда я возмущалась и заявляла, что зелёный — это благородный цвет, а не факультетская болезнь. Теперь я бы многое отдала, чтобы снова услышать этот разговор. Медленно войдя внутрь, я провела ладонью по спинке кресла возле окна. Всё осталось на своих местах. Книжные полки по-прежнему ломились от учебников и приключенческих романов, которые я прятала за серьёзными трудами по истории магии. На туалетном столике стояли флаконы духов, давно потерявшие аромат, а возле кровати всё ещё лежала книга, которую я читала незадолго до своего исчезновения. Словно время здесь остановилось. Словно меня действительно не было всего несколько дней. В комнате сохранился тот особенный запах дома, который невозможно описать словами. Запах старого дерева, книг, воска для мебели и чего-то неуловимо родного. Я глубоко вдохнула его и почувствовала, как внутри становится одновременно тепло и больно. Взгляд скользнул к письменному столу у окна. На его поверхности всё ещё царил тот творческий беспорядок, который так раздражал родителей и который я упорно называла идеальной системой хранения. Среди книг, свитков и чернильниц лежало несколько писем. Подойдя ближе, я машинально взяла верхний конверт и сразу узнала печать Хогвартса. На мгновение губы сами растянулись в улыбке. Письмо приглашало меня прибыть на последний год обучения. Последний курс. Седьмой курс. Я медленно провела пальцами по знакомому гербу школы, и перед глазами неожиданно всплыло совсем другое письмо. Первое. Я помнила тот день так отчётливо, словно он произошёл вчера. Помнила, как в гостиную влетела сова и сбросила письмо прямо мне на колени. Помнила собственный восторг и мамину улыбку, когда она в очередной раз перечитывала приглашение в Хогвартс, будто это ей самой предстояло отправиться учиться. Особенно ярко в памяти сохранилась поездка в Косой переулок. Мама тогда потратила почти целый день на выбор школьной формы. Она утверждала, что мантия должна сидеть идеально, потому что первое впечатление чрезвычайно важно. Я же была уверена, что все окружающие будут смотреть исключительно на магию, а не на одежду. В итоге мы спорили почти час. Потом спорили ещё час. А затем она всё равно оказалась права. Так происходило подозрительно часто. После мантий был магазин Олливандера. Я до сих пор помнила выражение маминого лица, когда очередная палочка выбила из витрины облако искр и едва не подожгла коробки на верхней полке. Вместо того чтобы испугаться, она рассмеялась так искренне и заразительно, что через минуту смеялся уже весь магазин. От воспоминания в груди неожиданно стало тепло. Настолько тепло, что я даже не сразу заметила стоящую на столе серебряную рамку. Колдография. Я взяла её в руки. На снимке были мы с мамой. Кажется, мне тогда исполнилось двенадцать. Я что-то увлечённо рассказывала, размахивая руками, а мама смотрела на меня с той особенной улыбкой, которая появлялась у неё только рядом с семьёй. В её серых глазах светилось столько тепла, что даже движущаяся фотография не могла скрыть этого. Я сама не заметила, как улыбнулась в ответ. Звук открывшейся двери заставил обернуться. Адриан стоял на пороге, не произнося ни слова. Некоторое время он просто наблюдал за мной, за старой колдографией в моих руках и за улыбкой, которая всё ещё не успела исчезнуть с лица после воспоминаний о матери. В полумраке комнаты его фигура казалась непривычно неподвижной, а во взгляде читалось что-то такое, отчего внутри медленно зародилось смутное беспокойство. Только сейчас стало заметно, насколько сильно он изменился. Несколько минут назад, увидев брата в холле, я отметила лишь то, что он стал старше. Теперь же, когда первое потрясение от встречи прошло, перемены бросались в глаза гораздо отчётливее. Исчезла прежняя лёгкость, с которой он когда-то смотрел на мир. Черты лица словно стали жёстче, а в зелёных глазах поселилась усталость человека, слишком долго нёсшего на своих плечах груз, которым не хотел ни с кем делиться. Именно тогда возникло странное ощущение, будто он уже знает вопрос, который вот-вот прозвучит. Поэтому слова сорвались с губ совершенно естественно: — А где мама? Вопрос показался настолько очевидным, что я даже не задумалась над ним. За всё время после возвращения мысль о том, что её может не оказаться дома, ни разу не приходила в голову. Мама всегда была частью этого поместья так же, как старые стены, зимний сад или библиотека. Она могла находиться где угодно — читать в гостиной, заниматься делами рода в кабинете или спорить с домовиками о меню для очередного приёма, — но само её отсутствие казалось чем-то невозможным. Однако ответа почему-то не последовало. Вместо этого Адриан отвёл взгляд, и это едва заметное движение неожиданно заставило внутри всё похолодеть. Наверное, со стороны никто бы даже не обратил на него внимания, но я знала брата слишком хорошо. С самого детства он всегда смотрел собеседнику прямо в глаза, особенно когда речь шла о чём-то важном. Сейчас же между нами словно возникла невидимая стена, и внезапно появившаяся тревога, ещё секунду назад казавшаяся беспочвенной, начала медленно превращаться во что-то гораздо более страшное. Сжимая в руках серебряную рамку с колдографией, я непроизвольно нахмурилась. — Адриан? — позвала уже тише. Он тяжело вздохнул и на мгновение прикрыл глаза. В этом простом жесте было столько усталости, что сердце болезненно сжалось. Казалось, последние годы легли на его плечи невидимым грузом, который он продолжал нести в одиночку, давно смирившись с его тяжестью. Впервые за всё время после возвращения мне пришло в голову, что пока для меня прошёл всего один год, для него успела пройти целая жизнь. Несколько секунд он молчал, словно подбирая слова, хотя по его лицу было видно, что никакие слова не смогут сделать правду менее жестокой. — Элеонора... мама умерла. Голос прозвучал удивительно ровно и спокойно, но именно это спокойствие испугало сильнее всего. Некоторое время я просто смотрела на него, не понимая услышанного. Слова достигли слуха, сознание даже узнало их значение, но разум упорно отказывался складывать их в осмысленную картину. Всё это казалось какой-то нелепой ошибкой, недоразумением, которое вот-вот разрешится. Мама не могла умереть. Ещё несколько минут назад я держала в руках её фотографию и улыбалась воспоминаниям. Перед глазами всё ещё стоял Косой переулок, бесконечные ряды магазинов и мама, которая с неподдельным энтузиазмом выбирала мне школьную мантию для первого курса. В памяти звучал её смех в лавке Олливандера, когда очередная палочка устроила небольшой магический переполох. Настолько живой, настолько настоящий, что казалось, стоит только спуститься вниз, и она окажется где-нибудь в зимнем саду или библиотеке, поднимет голову от книги и спросит, почему я так долго не показывалась. Эти воспоминания были слишком яркими, чтобы сочетаться со словом «умерла». Нет. Нет, это невозможно. Дом без мамы казался таким же абсурдным, как небо без солнца или море без воды. Она была частью этого поместья с тех пор, как я себя помнила. Её голос звучал в каждом коридоре, её присутствие ощущалось в каждой комнате. Даже сейчас, стоя посреди собственной спальни, я почти могла поверить, что она вот-вот откроет дверь и начнёт отчитывать меня за промокшую насквозь мантию. — Нет... — сорвалось с губ едва слышным шёпотом. Слово получилось жалким и беспомощным, но ничего другого сказать не удавалось. Хотелось возразить. Потребовать объяснений. Сказать, что произошла ошибка и всё это какой-то чудовищный розыгрыш. Однако стоило взглянуть на Адриана ещё раз, как последние остатки надежды начали рассыпаться. Он не отвёл глаз. Не пытался смягчить сказанное. Не спешил добавить, что всё не так страшно. Он просто стоял напротив, и в его взгляде было столько боли, столько пережитого горя, что правда становилась очевидной без всяких дополнительных объяснений. В груди словно образовалась пустота. Сначала маленькая, почти незаметная, а затем она начала стремительно разрастаться, вытесняя всё остальное. Воздуха вдруг стало не хватать. Пальцы сильнее сжали рамку колдографии, а изображение перед глазами неожиданно поплыло. Лишь спустя несколько секунд пришло понимание, что дело вовсе не в освещении комнаты. По щеке скатилась первая слеза. За ней вторая. Потом ещё одна. Я даже не пыталась их остановить. Слишком больно было осознавать, что всё это время, пока я жила в книге, училась у Мерлина и мечтала о возвращении домой, мама постепенно превращалась в воспоминание. Где-то там, за пределами моего маленького мира, проходили месяцы и годы, а я ничего не знала. Не была рядом. Не могла поговорить с ней в последний раз. Не могла попрощаться. От этой мысли стало почти физически больно. Перед глазами вновь возникло её лицо — тёплая улыбка, мягкий взгляд серых глаз, привычка поправлять выбившуюся прядь волос за ухо, когда она задумывалась. Казалось, стоит только закрыть глаза, и можно будет услышать её голос. Но стоило открыть их снова, как оставалась лишь старая колдография в моих руках. Живая фотография продолжала двигаться, словно ничего не произошло. Мама на снимке смеялась над чем-то, сказанным двенадцатилетней мной, и этот смех был настолько настоящим, что сердце разрывалось ещё сильнее. Сквозь пелену слёз я заметила Адриана. Он всё ещё стоял неподалёку, но теперь между нами словно лежали годы. Шесть долгих лет, которые ему пришлось прожить без меня. Шесть лет поисков, надежды, отчаяния и потерь. Впервые пришло осознание, что исчезновение забрало у него гораздо больше, чем у меня. Наверное, брат хотел что-то сказать. Возможно, даже пытался подобрать слова утешения. Но некоторые раны оказываются слишком глубокими для любых слов, и он понимал это не хуже меня. Поэтому спустя несколько бесконечно долгих секунд Адриан лишь тихо развернулся и направился к двери. Уже на пороге он ненадолго остановился, будто собираясь оглянуться, но в итоге так и не сделал этого. Дверь мягко закрылась за его спиной, оставляя меня одну среди знакомых зелёных стен, запаха старых книг и воспоминаний, которые внезапно стали гораздо тяжелее любого проклятия. А я продолжала сидеть на краю кровати, прижимая к груди колдографию и глядя на женщину, чья улыбка всё ещё озаряла маленький серебряный прямоугольник, несмотря на то, что самой её уже давно не было в этом мире.

***

Не знаю, в какой момент усталость всё-таки оказалась сильнее боли. Последние часы слились в один бесконечно длинный день, вместивший в себя слишком многое: возвращение домой, встречу с Адрианом, радость, страх, растерянность и ту страшную правду, которая ждала меня в собственной спальне. После известия о смерти матери внутри словно что-то надломилось. Не резко, не с громким треском, а тихо и почти незаметно, как ломается старая ветка под тяжестью выпавшего снега. Мир вокруг продолжал существовать, стены комнаты оставались на своих местах, за окнами давно закончилась гроза, а где-то внизу наверняка продолжала жить своей жизнью прислуга, но всё это казалось далёким и лишённым смысла. Лёжа поверх покрывала, я сама не заметила, как продолжила сжимать в руках старую колдографию. Серебряная рамка давно нагрелась от прикосновения пальцев, а улыбающееся лицо матери постепенно расплывалось перед глазами. Слёзы уже высохли, оставив после себя лишь тяжёлую пустоту и странное оцепенение, которое приходит тогда, когда горе оказывается слишком большим, чтобы его можно было осознать сразу. Наверное, именно поэтому сон подкрался незаметно. Сначала исчезли звуки окружающего мира, затем начали растворяться очертания комнаты, а последним пропал солнечный свет, пробивавшийся сквозь зелёные портьеры. После этого осталась только темнота. Однако она не пугала. Наоборот, в ней ощущалось что-то удивительно спокойное. Темнота окружала со всех сторон, густая и бесконечная, словно я медленно опускалась под поверхность глубокого чёрного озера. Здесь не существовало ни времени, ни расстояния, ни воспоминаний. Постепенно исчезло даже ощущение собственного тела, будто всё, чем была Элеонора Блэквуд, растворилось где-то между сном и реальностью. Именно поэтому появившийся впереди свет сначала показался особенно ярким. Поначалу он напоминал далёкую звезду среди ночного неба, но с каждым мгновением становился всё больше, разрастался, приобретал очертания, пока окружающая тьма не начала отступать перед ним. Когда зрение окончательно прояснилось, оказалось, что я стою посреди леса. Это был не тот лес, который можно встретить где-нибудь в Англии. В нём чувствовалось что-то древнее и тревожное, словно первые деревья выросли здесь задолго до появления людей. Их гигантские стволы уходили вверх на такую высоту, что вершины терялись в серебристом тумане, а искривлённые ветви переплетались между собой, образуя над головой подобие бесконечного свода. Между корнями медленно скользила дымка, похожая на живое существо. Она струилась по земле, пряталась между камнями и исчезала в тенях, заставляя всё вокруг выглядеть одновременно реальным и невозможным. В этой странной чаще царила абсолютная тишина. Не слышно было ни шелеста листвы, ни голосов птиц, ни стрёкота насекомых. Казалось, сам лес затаил дыхание в ожидании чего-то важного. Именно тогда я заметила фигуру впереди. Среди тумана стояла девушка, и сначала расстояние не позволяло разглядеть её лицо, однако стоило сделать несколько шагов, как по спине пробежал холодок узнавания. Я уже видела её раньше. Не здесь и не во сне, а в доме Мерлина, на одном из старых портретов. Тогда сходство показалось случайностью, но сейчас оно выглядело почти пугающим. Длинные тёмные волосы спадали ей на плечи, зелёные глаза казались до боли знакомыми, а в самой осанке присутствовало что-то неуловимо родное, словно передо мной стояло отражение, созданное не зеркалом, а временем. Некоторое время она просто смотрела на меня, и чем дольше длилось молчание, тем сильнее становилось ощущение, что девушка знает обо мне гораздо больше, чем должна. В её взгляде не было угрозы или враждебности, лишь тихая печаль человека, который слишком многое видел. Затем уголки её губ дрогнули в едва заметной улыбке. — Идём. Голос прозвучал спокойно и мягко, но при этом настолько отчётливо, будто она стояла рядом. Удивительно, однако этот голос не вызвал ни страха, ни удивления. Наоборот, казалось, я слышала его раньше. Очень давно. Возможно, ещё до собственного рождения. Девушка развернулась и пошла вперёд, а я почему-то без колебаний последовала за ней. По мере того как мы углублялись в лес, окружающий мир становился всё более странным. Туман расступался перед её шагами, деревья меняли очертания, расстояния теряли привычный смысл, а время словно переставало течь так, как должно. Неизвестно, сколько продолжался этот путь. Возможно, несколько минут, а возможно, целые годы. Во сне подобные вещи теряют значение. Лишь спустя какое-то время до слуха начал доноситься низкий гул. Сначала он был едва различимым и напоминал далёкие раскаты грома, однако постепенно становился всё громче и тяжелее, заставляя землю под ногами едва заметно дрожать. Подняв голову, я наконец поняла, что ошиблась. Это был не гром. Высоко над лесом кружили драконы. Их было так много, что невозможно было сосчитать. Огромные тени скользили среди облаков, заслоняя лунный свет, а чешуя вспыхивала серебром и золотом, отражая невидимые лучи солнца. Могучие крылья разрезали воздух с такой силой, что весь лес отзывался на их движение. Они двигались по кругу, словно охраняли что-то, скрытое за пределами человеческого взгляда, и в этом зрелище было столько величия, что на мгновение перехватило дыхание. Однако вместе с восхищением пришёл и древний первобытный страх. Казалось, я случайно стала свидетельницей чего-то, чего людям видеть не положено. Внезапно девушка впереди остановилась и подняла взгляд к небу. Проследив за её движением, я увидела одного из драконов. Он был гораздо больше остальных. Темнее. Старше. Даже на таком расстоянии его глаза горели расплавленным золотом. Несколько секунд огромный силуэт продолжал кружить над лесом, а затем произошло нечто странное. Дракон заметил нас. Я не могла объяснить, откуда появилась эта уверенность, но знала это так же ясно, как знала собственное имя. А потом он сложил крылья и начал стремительно падать вниз. Прямо на нас. Время словно замедлилось. Воздух наполнился оглушительным рёвом, а огромная тень начала стремительно разрастаться, закрывая собой небо, деревья и весь мир вокруг. Я видела золотое пламя в глубине драконьей пасти, видела свет, разгоравшийся между его клыками, и понимала, что ещё одно мгновение — и всё закончится. Но девушка даже не попыталась отступить. Она продолжала смотреть на приближающееся чудовище с той же печальной улыбкой, после чего медленно повернулась ко мне. — Ты опоздала на шесть лет, Элеонора. Шёпот прозвучал почти ласково, и именно поэтому оказался страшнее любого крика. В следующее мгновение дракон обрушился вниз, мир утонул в ослепительном золотом свете, и я резко проснулась. Сердце бешено колотилось, дыхание сбилось, а пальцы судорожно сжимали одеяло. Несколько секунд понадобилось лишь для того, чтобы понять, где заканчивается сон и начинается реальность. Утреннее солнце уже поднялось над поместьем и теперь бесцеремонно пробивалось сквозь щель между зелёными портьерами. Яркий луч падал прямо на лицо, заставляя щуриться, а за окном вместо грозы простиралось ясное августовское небо. Драконов не было. Не было древнего леса. Не было девушки с портрета. И всё же ещё долго казалось, будто где-то в глубине комнаты кто-то продолжает наблюдать за мной из тени, терпеливо ожидая момента, когда ответы наконец начнут находить свои вопросы. Сон не спешил отпускать даже после пробуждения. Образ девушки из леса всё ещё стоял перед глазами, а её последние слова продолжали неприятно звенеть где-то на границе сознания. Несколько минут я лежала неподвижно, глядя в потолок и прислушиваясь к тишине комнаты, словно ожидала, что странное видение каким-то образом объяснит само себя. Разумеется, этого не произошло. Сны вообще редко бывают настолько любезны. В конце концов пришлось признать очевидное: сколько бы я ни размышляла над увиденным, ответы от этого не появятся. Зато появится головная боль, а её на ближайшие дни и без того хватало. С этой мыслью я заставила себя подняться с постели и направилась в ванную комнату. Горячая вода помогла куда лучше любых попыток привести мысли в порядок. Постепенно исчезла тяжесть после беспокойной ночи, прояснилась голова, а отражение в зеркале перестало напоминать человека, пережившего встречу с собственным прошлым. Впрочем, полностью избавиться от следов вчерашнего дня всё равно не удалось. Глаза всё ещё казались слишком уставшими, а в глубине взгляда поселилось что-то новое — какая-то взрослая усталость, которой не было ещё неделю назад. Или, возможно, шесть лет назад. От этой мысли я невольно усмехнулась и отвернулась от зеркала. Одевшись, я ещё несколько секунд простояла возле окна, наблюдая, как солнечный свет медленно заливает парк перед особняком. Мир выглядел удивительно обычным. Домовые эльфы занимались своими делами, садовники работали среди живых изгородей, а где-то вдалеке виднелась знакомая линия леса. Если бы не воспоминания, можно было бы поверить, что ничего не произошло. Только вот произошло слишком многое. И главным человеком, способным ответить хотя бы на часть вопросов, оставался Адриан. Именно поэтому спустя несколько минут я уже спускалась по широкой лестнице в сторону столовой, мысленно подбирая слова для предстоящего разговора. Прежде всего хотелось узнать об отце. После вчерашнего рассказа брата в голове оставалось слишком много недосказанности. Однако едва я приблизилась к открытым дверям столовой, как поняла, что разговор там уже идёт. Причём весьма напряжённый. — Ты не можешь продолжать делать вид, что всё нормально, — произнёс женский голос, в котором отчётливо слышалось раздражение. Я остановилась. Двери столовой были приоткрыты, и теперь голос доносился совершенно отчётливо. — Селин... — в голосе Адриана слышалась усталость человека, который уже прекрасно понимает, к чему идёт разговор. — Нет, не перебивай меня, пожалуйста, — мягко попросила женщина, но именно эта мягкость показалась особенно опасной. — Просто выслушай. Повисла короткая пауза. — Шесть лет, Адриан, — его имя она произнесла почти шёпотом. — Шесть лет я наблюдала за тем, как ты ищешь её. Потом наблюдала, как ты учишься жить без неё. Потом видела, как ты пытаешься убедить весь мир, что наконец смирился. И теперь она возвращается, а ты снова смотришь только в одну сторону. Некоторое время из столовой не доносилось ни звука. — Она моя сестра. Ответ прозвучал спокойно, однако именно это спокойствие показалось подозрительным. Слишком ровным, слишком выверенным, словно за эти шесть лет Адриан настолько привык прятать собственные эмоции, что делал это уже машинально. Селин несколько секунд смотрела на него молча, а потом покачала головой и невесело усмехнулась. — Видишь? Именно поэтому с тобой невозможно спорить. Каждый раз, когда разговор касается её, ты произносишь эти три слова так, будто они должны объяснить вообще всё. — А разве не объясняют? — Нет, Адриан, — его имя прозвучало неожиданно мягко, но от этого в её голосе стало ещё больше усталости. — Они объясняют, почему ты переживаешь. Они объясняют, почему вчера ты не отходил от её комнаты. Они объясняют, почему ты готов перевернуть всю Британию ради её безопасности. Но они совершенно не объясняют того, почему рядом с ней для тебя перестаёт существовать весь остальной мир. В столовой повисла тишина. Я почти видела, как брат потирает переносицу. Именно так он делал всякий раз, когда разговор начинал утомлять его сильнее, чем хотелось бы. — Ты преувеличиваешь. — Правда? — в её голосе мелькнуло что-то болезненное. — Тогда скажи мне честно, сколько раз за сегодняшний день ты спросил о том, как чувствую себя я? — ответа не последовало. Селин коротко рассмеялась, и этот смех почему-то показался намного грустнее слёз. — Вот именно. — Это нечестно. — А что честно? — теперь в её голосе впервые появились эмоции, которые она так старательно сдерживала всё это время. — Честно делать вид, что ничего не изменилось? Честно притворяться, будто я не вижу, как ты смотришь на лестницу каждый раз, когда слышишь шаги наверху? Или честно делать вид, будто вчерашний вечер ты провёл со мной, а не сидел под дверью её спальни до глубокой ночи? Адриан тяжело выдохнул. — Она вернулась домой после шести лет отсутствия. — Я знаю. — Тогда почему мы вообще спорим? Селин отвела взгляд к окну. Некоторое время она молчала, словно собираясь с мыслями, а потом тихо произнесла: — Потому что мне кажется, что я снова тебя теряю. После этих слов даже я невольно замерла. В голосе женщины не было ни злости, ни обиды. Только усталость человека, который слишком долго носил в себе один и тот же страх. — Селин... — Нет, дай мне закончить, — она подняла взгляд на сидящего напротив мужчину и слабо улыбнулась. — Знаешь, что самое нелепое во всей этой ситуации? Я даже не ревную тебя к ней по-настоящему. — Тогда о чём вообще речь? — О тебе. Адриан нахмурился. — Я не понимаю. — Конечно не понимаешь. — на этот раз улыбка вышла совсем грустной. — Потому что ты никогда не замечаешь подобных вещей. Она ненадолго замолчала, а потом продолжила уже тише: — Я шесть лет наблюдала за тем, как ты живёшь с этой потерей. Видела, как после исчезновения сестры постепенно исчезал ты сам. Видела, как умерла твоя мать. Видела, как после её смерти сломался отец. Видела, как ты хоронил их обоих и потом месяцами не выходил из кабинета, потому что работа была единственным способом не думать. Каждое её слово звучало спокойно, но за этим спокойствием чувствовалось слишком много пережитого. — А теперь она вернулась, и впервые за шесть лет я снова вижу в тебе жизнь. — Адриан ничего не ответил. — И именно поэтому мне страшно. Он поднял на неё взгляд. — Страшно? — Да. — Селин переплела пальцы на коленях и невольно отвела глаза. Впервые за весь разговор она выглядела не уверенной женщиной, привыкшей говорить всё, что думает, а человеком, которому действительно больно. — Потому что если счастье одного человека зависит от другого настолько сильно, это никогда не заканчивается хорошо. В столовой снова воцарилась тишина. — Она моя семья. — Я знаю. — И я не собираюсь извиняться за то, что рад её возвращению. — Я и не прошу. — голос Селин стал почти шёпотом. — Просто иногда мне кажется, что в твоей жизни всегда была только она. После этих слов даже мне стало неловко. Не из-за обвинения. Из-за того, насколько искренне оно прозвучало. Адриан долго молчал, а затем негромко произнёс: — Это неправда. Селин посмотрела на него внимательно, словно пыталась понять, верит ли он в собственные слова. — Тогда скажи мне одну вещь. — Какую? Она грустно улыбнулась. — Если однажды судьба снова заставит тебя выбирать между всем остальным миром и Элеонорой... ты ведь даже не станешь раздумывать, правда? Ответа не последовало. И именно это молчание оказалось красноречивее любых слов. После него подслушивать стало почти стыдно. Я уже собиралась тихо уйти, когда под ногой предательски скрипнула старая половица. В наступившей тишине этот звук показался оглушительным. Разговор оборвался мгновенно. Несколько секунд никто не произносил ни слова, а затем две пары глаз одновременно повернулись в сторону двери. Я так и стояла в дверном проёме, чувствуя себя самым неудачливым шпионом в истории магического мира, а за столом напротив меня замерли Адриан и Селин. Судя по выражению лица последней, она уже успела мысленно прокрутить весь разговор от начала до конца и прийти к выводу, что часть его определённо не предназначалась для чужих ушей. Первой пришла в себя именно она. Медленно прикрыв глаза, Селин глубоко вдохнула, после чего совершенно по-французски и с поразительной искренностью произнесла: — Merde... — ругательство прозвучало негромко, но настолько выразительно, что перевод не требовался. Несколько секунд она смотрела на меня, явно пытаясь решить, стоит ли делать вид, будто последних десяти минут вообще не существовало, однако быстро поняла бесперспективность этой затеи. В конце концов, некоторые катастрофы невозможно исправить, их можно лишь пережить с остатками достоинства. — Полагаю, — произнесла она наконец, поднимаясь из-за стола, — теперь становится понятно, почему в приличных домах под дверями не подслушивают. Я почувствовала, как кончики ушей предательски начинают гореть. — Вообще-то я шла завтракать. — Разумеется. — и судя по взгляду, не поверила она ни единому слову. Поправив складки тёмного платья, Селин обошла стол и направилась к выходу. Проходя мимо меня, она ненадолго остановилась и внимательно посмотрела в лицо, словно сравнивая реальность с образом, который успел сложиться у неё за эти годы. В её взгляде не было неприязни. Скорее любопытство. И лёгкая обречённость человека, который наконец познакомился с причиной всех своих переживаний. — Теперь хотя бы понимаю, почему он сошёл с ума шесть лет назад, — вздохнула она. — Прошу прощения? — Ничего, — на её губах появилась слабая улыбка. — Добро пожаловать домой, Элеонора. Когда за Селин закрылась дверь, в столовой стало непривычно тихо. Лишь где-то в глубине дома едва слышно тикали часы, да потрескивали поленья в камине, словно старательно делали вид, что ничего особенного сейчас не произошло. Несколько секунд я стояла на пороге, а затем медленно подняла взгляд на Адриана. Он уже смотрел на меня. С тем самым выражением лица, которое появлялось у него всякий раз, когда он пытался понять, сколько именно неприятностей я успела устроить за последние несколько минут. Судя по всему, сегодняшний результат его не радовал. — Даже не знаю, что хуже, — задумчиво произнесла я, проходя к столу. — То, что меня поймали за подслушиванием, или то, что я услышала весь разговор целиком. Уголок его губ едва заметно дрогнул. — Ты могла просто войти. — Могла, — я опустилась на свободный стул и потянулась к чайнику. — Но тогда пропустила бы половину интересного. — Элеонора. — Что? — Подслушивать нехорошо. — Говорит человек, который однажды три дня следил за мной через семейный гобелен, потому что подозревал, что я прячу в комнате запрещённого гриндилоу. На этот раз улыбка всё-таки появилась. Ненадолго. Но появилась. — И, между прочим, оказался прав. — Это сейчас совершенно не относится к теме разговора. — я налила себе чай и невинно пожала плечами. — Зато показывает, что в нашей семье не принято осуждать чужие методы добычи информации. — Адриан покачал головой, однако возражать не стал. Несколько мгновений мы сидели молча. Странно было снова находиться рядом после всего, что произошло. Ещё вчера между нами лежали шесть лет неизвестности, а теперь нас разделял только широкий стол из тёмного дуба. — Она тебе нравится, — заметила я вдруг. Брат поднял взгляд. — Кто? — Не притворяйся. У тебя всегда плохо получалось. — я кивнула в сторону двери, за которой исчезла Селин. — Она. Некоторое время он молчал, рассматривая чашку в своих руках. — Она хороший человек. — Это не ответ. — Другого ответа у меня нет. Я тихо усмехнулась. За шесть лет некоторые вещи совершенно не изменились. Например, его удивительная способность уходить от неудобных вопросов с грацией политика, которым он, собственно, и стал. — Понятно. — Что именно? — Что она нравится тебе гораздо больше, чем ты готов признать. В этот раз он всё-таки посмотрел на меня с лёгким раздражением. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы я окончательно убедилась в собственной правоте. — Ты провела неизвестно где шесть лет и вернулась домой меньше суток назад, — произнёс он. — Почему тебя интересует именно это? — Потому что про моё исчезновение все говорят уже второй день подряд. Я сделала глоток чая и задумчиво добавила: — А ещё потому, что твоя почти-невеста только что посмотрела на меня так, будто я лично разрушила её жизнь. — Она не моя невеста. — Пока. — тяжёлый взгляд, который я получила в ответ, оказался удивительно знакомым. Когда-то именно так на меня смотрели преподаватели Хогвартса после очередного особенно неудачного эксперимента. — Не начинай. — Я ещё даже не начала. — Именно этого я и боюсь. — и вот тогда, впервые за всё утро, мы оба невольно улыбнулись. Неловкость, повисшая между нами после подслушанного разговора, постепенно рассеялась, уступив место чему-то более привычному. Мы долго говорили обо всём сразу: о людях, которых уже не было рядом, о тех, кто появился за годы моего отсутствия, о Министерстве, о поместье и о сотнях событий, прошедших мимо меня. Однако как бы далеко ни уходила беседа, она неизменно возвращалась к одному и тому же. К моему исчезновению. Слишком многое было связано с тем вечером в склепе. Слишком многое изменилось после него. Я рассказывала осторожно, выбирая слова и намеренно умалчивая некоторые вещи. О Мерлине. О доме среди бесконечного поля цветов. О годе, проведённом внутри книги. О магии, которой он меня обучал. Адриан слушал внимательно, почти не перебивая, хотя по его лицу было видно, что некоторые детали ему совершенно не нравятся. Особенно те, где фигурировали древние тёмные искусства. — То есть ты хочешь сказать, что провела целый год наедине с волшебником, которого большинство историков считают мифом? — наконец уточнил он, откинувшись на спинку стула. — Если быть точной, — задумчиво произнесла я, водя пальцем по краю чашки, — сначала несколько недель провела в его темнице. На мгновение в столовой воцарилась тишина. Адриан медленно поднял на меня взгляд. — Знаешь, — наконец сказал он, — это совершенно не делает историю лучше. — Зато делает её правдивее. — Не уверен, что это достойный аргумент. — Не придирайся к деталям. Он тяжело вздохнул и откинулся на спинку стула, потирая переносицу так, словно за последние сутки успел постареть ещё на несколько лет. — Иногда мне кажется, что неприятности находят тебя быстрее, чем ты находишь их. Я честно задумалась над этим замечанием, а потом невольно пожала плечами. — Возможно, между нами существует взаимная симпатия. Уголки его губ дрогнули. Совсем немного. Но за годы жизни рядом я научилась замечать даже такие мелочи. — И что теперь? — спросила я, подперев подбородок ладонью. — Собираешься запереть меня в поместье до конца жизни? — Звучит заманчиво, — невозмутимо заметил Адриан, не сводя с меня взгляда. Я тут же прищурилась. — Адриан. — Я серьёзно, — спокойно ответил он, словно только что не предложил фактически посадить меня под домашний арест. — А я серьёзно спрашиваю, — парировала я, скрестив руки на груди. Некоторое время он молчал, задумчиво разглядывая солнечные блики на поверхности стола. Казалось, в голове у него уже выстроился план на несколько месяцев вперёд, и сейчас он просто решал, каким образом сообщить мне о нём так, чтобы я не начала спорить раньше времени. К сожалению для него, этот момент давно наступил. Наконец он поднял взгляд и произнёс так буднично, словно речь шла о погоде за окном: — Ты вернёшься в Хогвартс. Я моргнула. Потом ещё раз. После чего медленно поставила чашку на блюдце. — Прости, что? — переспросила я с таким выражением лица, будто заподозрила брата в ранних признаках помешательства. — Ты вернёшься в Хогвартс и закончишь последний курс, — терпеливо повторил он. — Нет, — отрезала я без малейших колебаний. — Да, — столь же спокойно возразил он. Я обречённо прикрыла глаза. — Адриан... — Элеонора, — немедленно вернул он тем же тоном. — Мне двадцать два года, — напомнила я, выразительно подняв бровь. На лице брата не дрогнул ни один мускул. — Формально. Несколько секунд я просто смотрела на него, пытаясь понять, издевается он или говорит серьёзно. Хуже всего было то, что он говорил серьёзно. — Это не формально, — сообщила я с достоинством человека, вынужденного объяснять очевидные вещи. — Это буквально мой возраст. — Для всех остальных ты выглядишь на шестнадцать, — заметил он, слегка пожав плечами. — Спасибо. Очень приятно слышать, — сухо ответила я. — Это был не комплимент. — Тогда тебе совершенно не удаются комплименты, — вздохнула я, качнув головой. На этот раз уголки его губ всё-таки дрогнули. — Зато, в отличие от некоторых, мне прекрасно удаются разумные решения. — Какая трагедия, — пробормотала я. — А ведь когда-то ты был нормальным человеком. Я несколько секунд молча смотрела на него, а затем всё-таки предприняла последнюю попытку достучаться до здравого смысла. — Послушай, — начала я уже серьёзнее, отставляя чашку в сторону, — я провела целый год рядом с Мерлином. С настоящим Мерлином, а не с каким-нибудь профессором истории магии. За это время успела изучить заклинания, о которых современные волшебники даже не слышали, поэтому последний курс Хогвартса выглядит немного... бессмысленно. Сидевший напротив мужчина слегка качнул головой, словно заранее ожидал именно этот аргумент. — Возможно, он действительно тебе не нужен, — спокойно согласился он. Его неожиданная уступка заставила меня подозрительно прищуриться. — Тогда в чём проблема? — В том, — невозмутимо ответил Адриан, — что миру нужен диплом. Из груди вырвался тяжёлый стон. Откинувшись на спинку стула, я устремила взгляд к потолку, словно надеялась найти там хоть каплю поддержки. — Великолепно. Просто великолепно. Меня похищает древний артефакт, я исчезаю на шесть лет, возвращаюсь домой после встречи с легендарным волшебником, а первое, что слышу от собственного брата: «Элеонора, тебе необходимо закончить образование». — Рад видеть, что ты уловила главное, — сухо заметил он. Я перевела на него возмущённый взгляд. — Иногда мне хочется тебя проклясть. — Иногда? — уточнил он с таким искренним удивлением, что захотелось немедленно чем-нибудь в него запустить. — Хорошо, — неохотно признала я. — Часто. Уголки его губ дрогнули. — Вот теперь больше похоже на правду. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, и впервые за всё утро между нами возникло то лёгкое чувство, которое когда-то сопровождало каждый разговор. Казалось, будто этих шести лет вовсе не существовало. Но только казалось. Улыбка постепенно исчезла с его лица, а взгляд стал заметно серьёзнее. Он опустил глаза на сцепленные пальцы и некоторое время молчал, словно собираясь сказать что-то важное. — Элеонора... — наконец произнёс он тихо. — За эти шесть лет мир действительно изменился. От его голоса внутри что-то неприятно сжалось. До этого момента рядом сидел старший брат, который спорил со мной из чистого упрямства. Теперь же передо мной был человек, проживший эти годы без меня. — Большинство считает тебя погибшей, — продолжил он, подняв взгляд. — Остальные считают загадкой. Если ты просто появишься в обществе, начнутся вопросы, слухи, разговоры. Я невольно поморщилась. — А если появлюсь в Хогвартсе? — Тогда все решат, что после длительного отсутствия ты просто заканчиваешь обучение, — ответил он. — Люди любят понятные объяснения. К моему огромному сожалению, звучало это вполне разумно. А хуже разумных аргументов существовала только одна вещь. Разумные аргументы Адриана. Я тяжело вздохнула. — Ненавижу, когда ты оказываешься прав. На этот раз он даже не попытался скрыть улыбку. — Поверь, это взаимно. Я нахмурилась. — Что именно взаимно? — Я тоже ненавижу, когда оказываюсь прав, — невинно пояснил он. — Обычно после этого ты начинаешь искать способы доказать обратное. Возразить было нечего. Поэтому я предпочла сохранить достоинство и гордо промолчать. К сожалению, моё молчание только подтвердило его слова, и судя по выражению лица, он прекрасно это понимал. Спустя несколько мгновений Адриан поднялся из-за стола и направился к камину. Проводив его взглядом, я недовольно нахмурилась. — Уже уходишь? — Пока ты не придумала ещё десяток причин отказаться от этой идеи, — отозвался он через плечо. — Тиран. Он остановился возле каминной полки и обернулся. — Старший брат. — Разницы почти нет. На этот раз смешок всё-таки сорвался с его губ. Покачав головой, он снял с полки серебряную шкатулку с летучим порохом, а я неожиданно поймала себя на том, что просто наблюдаю за ним. За движениями. За знакомым профилем. За тем, как утренний свет падает на его волосы. Странное чувство. После шести лет отсутствия даже такие обыденные моменты казались чем-то удивительно ценным. Наверное потому, что ещё вчера я была уверена: больше никогда их не увижу. Словно почувствовав мой взгляд, он поднял голову. — Постарайся хотя бы сегодня никуда не исчезнуть, — попросил он, и за лёгкой иронией неожиданно прозвучала вполне настоящая тревога. Улыбка сама появилась на губах. — Не обещаю. Он прикрыл глаза и устало покачал головой. — Именно этого ответа я и боялся. Через мгновение летучий порох вспыхнул ярким зелёным пламенем, осветив комнату изумрудными отблесками. Адриан шагнул вперёд, назвал пункт назначения и почти сразу исчез в огне. Тишина вернулась неожиданно быстро. Только теперь она ощущалась совсем иначе. Впервые с момента возвращения огромный особняк снова остался в полном моём распоряжении. И почему-то именно это обстоятельство показалось крайне опасным.