After the Fall

      Привязанность была странной вещью.       Она приходила и уходила такими высокими волнами, что иногда Гену казалось, будто он тонет.       В один момент он просто жил своей жизнью, предпринимая необходимые шаги, чтобы выжить. Ел, спал, общался с другими людьми.       В другой момент он испытывал душевную боль от одного только напоминания о неком зеленоволосом человеке. Для того чтобы нахлынули воспоминания, многого не требовалось. Всего лишь слово, сказанное кем-то. Или жест. То, как кто-то смеялся. Или улыбался. И Ген снова проживал эти моменты в своем сознании.       Воспоминания превратились в сны.       Приятные.       Из которых он не хотел просыпаться.       Больше всего ему нравились сны, в которых они обменивались едва уловимыми прикосновениями, словами, взглядами, выражающими понимание.       Маленькие вещи которые заставляли его сердце трепетать.       От этих снов он просыпался с улыбкой на губах.       С сердцем, наполненным и радостным.       И только потом, осознав, что рядом с ним никто не спит, когда он просыпался с улыбкой на губах.       И тогда наступала боль.       В груди начинало щемить,       Становилось трудно дышать,       Хотелось проблеваться.       Боль от того, что он скучает по кому-то.       Желал увидеть.       Услышать.       Прикоснуться.       До такой степени, что это разрывало его изнутри.       Проходили недели, и Ген был вынужден признаться себе, что его привязанность к этому человеку перестала быть дружеской. Это было больше. Гораздо больше. И, на удивление, Ген был не против осознания своих чувств. Это упрощало ситуацию. Но и сложнее. Потому что теперь, помимо того, что он скучал по другому, появилось желание... нет, не желание, а потребность погрузиться в объятия и просто быть рядом с ним.       И во сне он был рядом.       Каждую ночь, закрывая глаза, он желал себе сладких снов.       Иногда они приходили.       Обычно нет.       И чаще всего это были кошмары.       Но все равно он желал.       Желал.       Желал.       Того, что было недоступно ему в мире бодрствования.       — Я люблю его? — вопрос сорвался с его губ незащищенным, внезапным, неожиданным.       Суйка подняла на него взгляд с того места, где она сосредоточенно отделяла ягоды от веточек и мелких листьев, попавших в ведро, в которое они были собраны. На мгновение она выглядела растерянной, но затем на ее губах появилась маленькая, ласковая улыбка. — Думаю, только ты можешь ответить на этот вопрос. — сказала она, и в ее глазах промелькнуло что-то похожее на грусть. Она знала, каково это - не иметь возможности встретиться с теми, кто тебе больше всего дорог.       Ген задумался над ее словами. Он никогда не думал, что способен на такую любовь. Но сейчас, в этот самый момент, это было единственное, что он мог дать. Хотеть. И может быть. Может быть, найдется кто-то, кто открыто захочет получить то, что он хотел дать.       — Ген! Ты молодец. Продолжай!       — Ой, да закрой ты рот! Я заставлю тебя испытать это! — выплюнул Ген, вытирая пот со лба.       Гинро с виноватым видом опустился на одну из скамеек, расставленных полукругом у камина. В центре стояло несколько крепких столов, за которыми собрались жители деревни, женщины, старики и дети, чтобы вместе испечь хлеб. — Нет, лучше не надо. — сказал Гинро, протягивая Гену руки, испачканные чем-то черным.       — Фу, убери свои грязные руки с моего рабочего места или ты хочешь, чтобы это попало в твой хлеб? — Ген жестом указал на черные руки Гинро своими, покрытыми белой зернистой мукой и комочками теста.       — Эй, не волнуйся! Это всего лишь сажа от камина. Я уверен, что на них будет много этой гадости, прежде чем мы попробуем их. — Гинро вытирал руки о штаны, пока говорил. Ген закатил глаза и перенес вес на лучшую ногу. Замешивание теста требовало гораздо больше сил, чем он предполагал. Гинро заметил, как он изменил позу. — Как твоя нога? — спросил он.       — Ну... знаешь. Держится. — ухмыльнулся Ген, продолжая месить.       — Как думаешь, скоро сможешь нормально ходить?       Что такое нормально, было спорно, поэтому Ген только пожал плечами. — Возможно.       На этом все и закончилось. В последнее время Ген не мог продолжать бессмысленный разговор. Не то чтобы он не хотел ничего говорить, он просто не мог найти нужных слов, чтобы выразить свою мысль. Какая ирония судьбы. Когда-то умение использовать слова в своих интересах было одной из его главных особенностей. Но, опять же, правду всегда было труднее сказать, чем сладкую ложь, на которой он вырос.       — Ты в порядке?       Слова Гинро вывели Гена из задумчивости, и он понял, что перестал работать. Он сильнее сжал тесто в ладонях, но сердце его уже не лежало к этому действию. Он кивнул младшему мальчику, тот кивнул в ответ и встал, чтобы продолжить то, что он затеял. Или же, если Ген вообще знал мальчика, он, скорее всего, просто нашел бы первую возможность ускользнуть и избежать порученной ему работы.       — Ты выжимаешь из этого теста всю жизнь. — послышалось из-за спины.       Обернувшись, Ген увидел стоящую там Суйку и ослабил крепкую хватку на бедном хлебе. В руках у нее была корзина, полная грязного белья, и теперь она поставила ее рядом со столом.       — Хочешь сменить обстановку? — спросила она.       Ген настороженно посмотрел на корзину с бельем, а затем снова на тесто на столе. — Что ты задумала? — вздохнул он, уже начиная собирать излишки теста между пальцами.       — Мы можем поменяться обязанностями. — и, заметив настороженный взгляд Гена, добавила, — Тебе нужно будет только отнести белье на реку. Больше ничего не надо. Там уже есть группа, которая стирает белье. Возможно, им понадобится, чтобы ты повесил чистые вещи сушиться.       — Ладно. — хмыкнул Ген и окунул руки в ведро с водой, которое принесли, чтобы люди могли помыть руки. Было приятно заняться чем-то другим. В то утро Ген испек столько хлеба, что уже сбился со счета, и он знал, что Суйке, наверное, тоже хочется заняться чем-то другим, она ведь еще ребенок. А у детей, как известно, очень короткая продолжительность внимания. Суйка улыбнулась Гену и сунула корзину с бельем в его еще влажные руки.       Говоря о реке, Суйка имела в виду ту, что протекала через пещеру. Ту самую, в которую провалился Ген. Ген знал, что жители деревни построили у берега место, где можно постирать одежду. Идти туда было недолго, поэтому Ген начал идти бодрым шагом - настолько бодрым, насколько позволяли ноги.       Выбранный им маршрут пролегал через центр деревни. Не самый лучший выбор, который он когда-либо делал. В это время суток все были в движении. Гену с трудом удалось найти достаточно места, чтобы проложить себе путь через скопление людей, их дома и, как ни странно, курятник. Именно там он чуть не споткнулся о кошку, наблюдавшую за группой нелетающих птиц. Кошка прыгнула вперед, столкнувшись с ногами Гена, и тот споткнулся, издав недовольный вскрик. Он бы устоял на ногах, но при попытке восстановить равновесие травмированная нога подкосилась.       Он упал навстречу крупному мускулистому мужчине, но блондин оттолкнул его назад так быстро, что казалось, будто они никогда не сталкивались друг с другом. Корзина с бельем полетела в другую сторону, а Ген жестко приземлился на задницу. Неприятная пульсирующая боль пронеслась от попы к правой ноге. — Ой. — выдохнул он, поднимая глаза на нависшего над ним незнакомца. Ошибка. Он вздрогнул, когда их глаза встретились. На лице незнакомца было выражение откровенного отвращения: брови опущены, губы нахмурены, он смотрит на него сверху вниз. — Мне... мне очень жаль... — заикался Ген.       Мужчина насмешливо посмотрел на него. — Ты! — прорычал он. — Держи свою грязную рожу подальше от моих глаз. Я знаю, что ты из себя представляешь, и некоторые из нас не намерены поддаваться на твои игры разума! — затем он пнул лежащую на земле корзину, еще больше рассыпав ее содержимое, и повернулся, чтобы уйти, даже не взглянув больше на Гена. — Сломанная нога, говорят. — пробормотал он на ходу. — А я называю это привлечением внимания!       Ген в полной растерянности смотрел ему вслед. Что, черт возьми, только что произошло? Нога пульсировала, словно желая доказать, что травма - не просто его выдумка, некий крик о привлечении внимания или что-то в этом роде. Неужели люди здесь так о нем думают? Неужели? Ген огляделся вокруг. Сначала ему показалось, что никто не обратил внимания на перебранку, но потом он заметил, что некоторые жители деревни смотрят на него косо, не собираясь помогать. В груди завязался тугой узел. Ген проглотил свои эмоции и затолкал их куда-то вглубь. В этом был смысл. В глазах этих людей он был чужаком. Просто еще один рот, который нужно кормить.       На плечо Гена опустилась твердая рука, заставив его вздрогнуть. — Давай-ка поднимем тебя. — сказал человек. Это был Касеки, понял Ген. Старик взял Гена за обе руки и держал, пока тот медленно поднимался с земли. — Ты мне нужен для кое-чего. Посидишь немного. — улыбнулся старик.       Одежда осталась лежать на земле, и Гену стало жаль, но в то же время он не мог найти в себе силы, чтобы по-настоящему заботиться об этом.       Касеки привел его в свою крошечную мастерскую. Здесь было полно различных инструментов и столов, заваленных незаконченными проектами. Ген стоял посреди комнаты, чувствуя себя немного потерянным. Касеки ходил по комнате, явно что-то ища.       — Ага! Вот, теперь ты сможешь закончить это. — Гену вручили кусок наждачной бумаги и пакет, наполненный чем-то. — Садись, садись. — велел Касеки, уводя Гена в укромный уголок комнаты. Вскоре Ген оказался сидящим на табуретке. Он открыл переданный ему мешок и обнаружил, что тот полон деревянных принадлежностей для еды, в основном ложек. Ген понял, что от него требуется, и медленно достал из мешка первую ложку, любуясь ее замысловатыми деталями. На его лице появилась улыбка. На конце ложки была вырезана голова медвежонка. Симпатично, подумал он, проводя пальцами по неровным краям. Касеки продолжал работу над одним из своих проектов. Ген не был уверен, что именно он делал на этот раз, но это было подозрительно похоже на другую ложку.       — Не принимай слова Магмы близко к сердцу. Нет необходимости делать так, чтобы ты нравился каждому встречному. — мягко сказал ему Касеки через некоторое время.       Ген ошкурил деревянный корпус, положил вещь на колени, но не поднял глаз на старика. Если бы он поднял, тот увидел бы страдание в его глазах. Он думал, что уже свыкся с этим. Он думал, что уже знает, что всегда найдутся люди, которым он не нравится или безразличен. Но напоминание об этом все равно причиняло боль. Ген опустил голову, слегка кивнув Касеки. Он был благодарен этому человеку. В нем было что-то такое, что заставляло Гена чувствовать себя спокойно. Он не предлагал свою помощь, как все остальные. Он просто сказал, что ему самому нужна помощь. И этим он заставил Гена почувствовать себя не такой уж и обузой для остальных.       Ген перевел взгляд на Касеки, но тот смотрел на него, и он в панике перевел взгляд на все предметы, загромождавшие столы. Многие из них выглядели так, словно были спасены из руин той жизни, которую оставили после себя эти люди. Например, большинство рабочих инструментов. Или старый радиоприемник, стоявший на одной из полок за кучей книг. Ген не мог понять, зачем его вообще сохранили. Ведь не было же больше никаких радиопередач, которые можно было бы слушать. Да и были ли они? Ген очень сомневался в этом. А если бы и были, то он сомневался, что эта старая штука вообще работает.       Внезапное желание дотянуться до радио и включить его пронеслось в голове. Рука дернулась. Наверное, он мог бы дотянуться до него с того места, где сидел. Разве Сенку не говорил когда-то что-то о радиоволнах? Он говорил, что их не может потревожить земной магнетизм? Ген уставился на радиоприемник, мысли его метались. Он был уверен, что стоит только включить радио, и он наконец-то услышит тот голос, который так хотел услышать.       — Касеки! Ты не видел... — Суйка ворвалась в комнату через открытую дверь и остановилась, увидев Гена. Она вздохнула с облегчением.       Касеки повернулся, чтобы посмотреть на Суйку, когда она вошла, но теперь его взгляд снова переместился на Гена. — О, ты искала его? Прости, мы, наверное, тебя побеспокоили. Все-таки мы оставили на земле большой беспорядок.       — Вы в порядке? Что случилось? — она подошла к Гену. — Я просто нашла одежду на земле и подумала, что случилось что-то плохое, и я...       — Да ничего особенного не случилось. — пренебрежительно махнул рукой Касеки. — Мне просто понадобилась его помощь, и он отлично справляется.       Ген посмотрел на ложку, лежащую у него на коленях, а затем повернулся, чтобы улыбнуться Суйке. — Я в порядке. — сказал он ей. — Наверное, мне будет полезно посидеть здесь немного.       — Знаешь, Суйка, я приду и приберусь с тобой. — сказал Касеки, вставая. — Давай дадим Гену немного личного пространства.       Ген сдерживал улыбку до тех пор, пока они были в поле зрения, но как только они ушли, он отбросил ее и вернулся к рации. Он встал и взял с полки старое электронное устройство, повертел его в руках, чтобы проверить, как оно включается. К его огромному облегчению, радио работало от батареек, и его не нужно было подключать к розетке. Он нажал на кнопку включения. Ничего не произошло.       Ген опустился на табурет в углу комнаты. Ну конечно же, ничего не произошло. О чем он только думал? Скорее всего, батарейки сели, а заменить их было нечем. Он поправил антенну и попытался настроить рацию. И вдруг в крошечном пространстве вокруг него раздался статический шум. Ген подскочил на табуретке и чуть не уронил радио на пол.       Сердце заколотилось, и он наклонился к радиоприемнику. Но слушать было нечего. Только помехи. Но это означало, что рация работает. А это означало, что если он найдет нужный канал, то может наткнуться на чье-то сообщение. Его руки дрожали, когда он поворачивал ручку, чтобы изменить частоту приема. Мучительно долго ничего не менялось. Ген уже был на грани того, чтобы сдаться. В любой момент в комнату мог заглянуть кто-нибудь и спросить, что он делает, а объясняться не хотелось. Он ведь не знал, что делает, лучше других. Он бездумно перелистывал одни и те же каналы. Ждал, надеялся, молился, чтобы что-нибудь произошло.       И это что-то появилось в виде песни. Сначала это были лишь далекие слова в перерывах между помехами. Когда Ген впервые услышал ее, он не обратил на нее никакого внимания. Он никак не мог определить, что это песня, не узнав мелодии. Но он узнал ее. Или, по крайней мере, ему так показалось. И даже тогда он не был уверен, что мозг его просто дурит, или же звук действительно был тем, за что он его принял.       Ген встал, рация все еще была в его дрожащих руках. Ему нужен был более четкий сигнал. Сейчас, в эту минуту. Иначе он сойдет с ума.       Пульсация в ноге была последним, о чем он думал, когда спешил к отверстию, ведущему из пещеры. С каждым шагом песня слышалась все отчетливее, чем раньше, - все еще не очень хорошо, но теперь Ген был уверен, что это именно песня, а не плод его воображения.       Не было слов, которыми можно было бы описать то, что он почувствовал, когда, наконец, выбрался на открытое пространство и смог услышать песню как следует. Кто-то всерьез передавал по радио песни Лилиан Вайнберг. Звук тянулся, голос был слишком низким, искаженным расстоянием, но это точно была она. Это было абсурдно. Сюрреалистично. И все же это имело какой-то смысл. Конечно, включив радио, можно было услышать музыку. Песня закончилась, и приятный звук снова сменился помехами.       — Нет! — воскликнул Ген, встряхивая маленькое устройство, как будто это могло помочь вернуть звук. Он затаил дыхание, гадая, не привиделось ли ему все это. Но нет. Помехи прервала другая песня. На этот раз Ген не узнал ее, но это было неважно. В ней было что-то, убеждающее его в собственной разумности. Но помехи остались. Теперь в сигнал вмешивалось что-то еще, кроме стен пещеры. Музыка на мгновение прервалась, и кто-то заговорил. Ген напрягся всем телом.       — ... Одиннадцать целых три секунды северной широты, сто тридцать девять градусов двадцать три минуты восточной долготы... Я ре... есть... тридцать... градусов... пять минут... северной долготы... Есть... один... в... меня?       Сердце Гена подскочило к горлу, когда он понял, что кто-то пересказывает ему свое местоположение. Музыка вернулась, заглушив другой сигнал. Ген закрыл глаза и снова повернул ручку. Он ничего не мог сделать для человека, которого только что услышал. Ген даже не знал, где находится он сам, и существует ли вообще способ сообщить о своем местонахождении. И даже если бы он мог сообщить свое местоположение, у него не было никакой возможности связаться с кем-либо на другом конце. Это устройство не предназначалось для передачи сообщений. Оно могло только принимать их.       И даже в середине настройки радиоприемника он уже мог слышать, что он принимает не один и не два сигнала. Внутри пещеры сигналы были слишком слабыми, чтобы устройство могло их уловить. Ген перестал возиться с ручкой, как только снова услышал четкие слова, но уже не такие медленные и искаженные, как раньше.       — Гражданам... рекомендуется... оставаться внутри... из-за... уровня радиации... вредного... Гражданское... общество не рухнуло... Власти... наилучшим образом... экспе... решают...       Сигнал прервался. На этот раз, какие бы кнопки Ген ни нажимал, он не смог добиться даже помех. Батареи сели. Он мог бы заплакать. Ему хотелось плакать. Но то, что он сделал вместо этого, удивило даже его самого. В его горле забурлил задорный, до глупости искренний смех. Он накинул на голову капюшон куртки. Сидение на ярком солнце не могло быть полезным для здоровья, но он просто не мог заставить себя двигаться. Единственное, что он мог делать, - это смеяться. Возможно, по его щекам скатилось несколько облегченных слезинок. Все-таки было что-то за пределами того небольшого круга, который он знал. И хотя в те слова, которые он услышал в последний раз, было очень трудно поверить, они все же давали ему какую-то надежду на то, что все может измениться к лучшему. И, вероятно, именно поэтому эти слова были переданы в эфир. Более того, эти слова были настолько близки к тому, что сказал бы Сенку, возможно, уже сказал где-то в прошлом, что они принесли Гену какое-то странное и знакомое утешение.       Он встал. Ему еще предстояло кое-что сделать. Он мог это сделать. И почему-то ему стало легче. Увереннее, что он не чувствовал уже давно.