Краденое солнце

      Знатные господа говорили и говорили, а Дзаль всё сидел, не обращая внимания на затекшие ноги и боль в спине от неудобной позы. Поначалу он старался что-то подмечать — движения, манеру держаться, любую мелочь, что могла бы сказать ему: вот! На это нужно обратить внимание! Однако в какой-то момент он понял, что нарождавшееся чутьё подвело его, и первое впечатление было верным — ничегошеньки с этого человека он получить не сможет. Не дастся ему в руки узорчатый кошель, небрежно сдвинутый на бок, не перепадет и милостыни — не подают такие люди таким как Дзаль. Они их и не примечают даже.       Но всё же уходить он не торопился. Было что-то в этом дворянине неумолимо привлекательное, безоговорочно манящее, такое… Дзаль не мог дать названия — да он и не давал себе труда задуматься. Просто сидел и смотрел на поразительного незнакомца, как порой в детстве глядел на опускающееся в морские волны солнце или на луну, застывшую средь серебряных облаков и сияющих созвездий.       — Хорош, а? Владыки — они все такие, — раздался вдруг позади Дзаля низкий и хриплый голос. Пичуга, вздрогнув, резко обернулся. Рядом с ним убирала со стола кабацкая служанка — немолодая уже женщина с резкими, какими-то хищными чертами лица. В пыльно-русых волосах белела седина, а на толстой, будто бы опухшей шее, виднелся широкий рубец.       Дзаль знал, что это: у его матери был такой же шрам. След от ошейника, напоминание о рабском прошлом. Дзаль слышал, что обычно, если кому-то из рабов, привезенных на священную землю Нэрада, удавалось заслужить себе свободу, над ним проводили особый обряд, полностью уравнивая в положении со свободными людьми, а все следы невольничьей жизни — клеймо, следы от кандалов и ошейника, шрамы от кнута и плети — стирались колдовством дочиста. Бывший раб получал новое имя, получал право основать свой род или принимался в Младшую Семью своего господина, если тот был дворянином — и с той минуты был уже другим человеком. Свободным и равным.       Однако, когда Аль’силад объявил об освобождении рабов в своих владениях, он, намеренно или же по недосмотру (в это, впрочем, верили немногие), никак не упомянул в своем указе необходимость свершения такого обряда. И, как и следовало ожидать, очень немногим рабам посчастливилось пройти через оный. Большинство же, лишившись оков, не получили ничего, оставшись людьми второго сорта — над ними всё так же не простирались законы Нэрада, оберегающие его народ — но и закон, что защищал их как чью-то собственность, их более не касался.       Так что жизнь бывшей рабыни, освобожденной указом милостивого Аль’силада, едва ли так уж сильно отличалась от той, что она вела в неволе. Дзаль знал — если кто-то из местных пьянчуг вздумает побить эту женщину, то — даже если он сотворит это на глазах у стражи — всё, что ему грозит — уплата небольшой виры за «невместное насилие и нарушение благоспокойствия», а вот если подобное случится с вон той рыжей девицей, что только что прошла мимо с подносом, полным грязной посуды, то без пяти, а то и десяти плетей обидчику не уйти — а прежде его как следует отделают другие посетители. Да и к тому же никому из местных забияк, даже и во хмелю, не придет и в голову поднять руку на свободную женщину, даже если та чужеземка — плата за «обиду для иноземных гостей» была куда больше, да и по положению своему многие из них были уравнены с жителями Нэрада.       Женщина, закончив вытирать столешницу, стряхнула с тряпицы крошки в корзину и ушла к стойке, а Дзаль вновь повернулся к заветному столу. Теперь при взгляде на незнакомца (его, кажется, зовут Аль’атар, если Дзаль всё верно услышал) Пичугу ожгла горькая зависть. Как далёк он от этих дворян, и как бесконечно далеки они от него! Что он для этого Аль’атара? Пыли на своих сапогах он и то, пожалуй, уделит больше внимания.       Мысли эти были внове для Дзаля. Он и раньше прекрасно понимал своё положение, но никогда особенно не тяготился им — что толку мучить себя, если уж родился тем, кем родился? Никогда он, глядя на шпили дворца рода Доль-Хенна, что высились на другом берегу гавани, или на крыши особняков Верхнего города, не сожалел о том, что в жизни не прикоснется к роскоши, в которой купаются их обитатели. Никогда, видя разодетого как праздничная кукла купца или аристократа в золоченой карете, он не сравнивал себя с ними. Откуда же взялось это всё сейчас? Почему, глядя на этого Владыку, он так сожалеет о том, что сам не ровня ему? Дзаль не знал.       Чувства эти настолько захватили его разум, что понять, откуда они взялись, не было никакой возможности. Вот бы хоть чуть-чуть прикоснуться к этому человеку, хоть на мгновение обратить на себя его внимание, хоть чуточку сделаться значимым для него!       Слева раздался рёв, заставивший Дзаля вздрогнуть — через один стол от него те самые чернокожие громадины с Фор-Лоа что-то не поделили с местным. Впрочем, ссора быстро угасла. Однако Дзаль продолжал смотреть на успокаивающихся моряков — да, точно с Фор-Лоа — кожа сплошь чёрная, с каким-то сизым оттенком, глаза красноватые, с бледными радужками, на лбу выведены белой краской родовые знаки, а головы бриты наголо. Страшные это люди (да и люди ли?) — вроде тихие всегда, работают себе, а потом нет-нет да вспыхнут как хворост сухой — и уж тогда жди беды.       Жуткий план вдруг созрел в голове у Дзаля. Жуткий, глупый и смертельно опасный. План, на который он не решился бы ещё полчаса назад. А сейчас… Сейчас он, ещё сам не веря в то, что творит, встал и на негнущихся ногах пошел к дальнему столу, где пятёрка чужаков как раз закончила собирать рассыпанные кости и, ворча друг на друга, ссыпала их в надтреснутый глиняный стакан.       Вот он идет мимо пустого стола, прихватывая с него не убранную служанкой глубокую кружку наполовину ещё наполненную пивом.       Вот он уже в шаге от сидящего к нему спиной здоровяка.       Вот он проходит мимо него дальше, к другому — тому, что недавно орал и сейчас ещё тяжело дышит, недовольно что-то лопоча на своём.       И вот он, неловко споткнувшись, вскрикивает, подаётся вперёд, взмахивает руками — и содержимое кружки расплескивается прямо в лицо чернокожему громиле, повернувшемуся на звук.       Лицо чужеземца застывает маской, по нему, размытая вонючим пивом, стекает краска родовых знаков. Он поднимает руку, проводит огромной ладонью по лицу, мгновение смотрит на белые потеки на ней.       И с диким рёвом вскакивает с места, опрокидывая стол и скамью со своим соседом.

***

      Видит Господь Воплощенный — он был прав, когда при входе в кабак беспокоился о том, как бы не пришлось ему здесь восстанавливать порядок и карать зарвавшуюся чернь! Лицо Аль’атара на миг исказила жёсткая усмешка, когда слева от него загрохотала падающая мебель, а под ноги им с Фабом опрометью бросился, испуганно крича, белобрысый оборванный мальчишка. А вслед за ним ринулось через зал рычащее и воняющее дешёвым пойлом животное, по какому-то недосмотру ныне полагаемое здесь за человеческое существо.       Аль’атар поморщился — похоже, эти чужаки совсем не разумеют, где находятся, и не имеют даже капли понимания, кто изволил делить с ними сей сомнительный кров. Иначе бы эта тварь с чёрной шкурой остановилась бы ещё двумя мгновениями и тремя шагами ранее. Что же, раз Аль’силаду милее его новые земли, придется ему, Аль’атару, наводить тут порядок. За время, проведенное в военных походах, он очень хорошо научился усмирять дикарских чудищ.       Одним неуловимо-быстрым движением поднявшись из-за стола, молодой Нур-Сагра взмахнул рукой и огненная плеть, ярким сполохом разрезав полумрак, ударила инородца в грудь, отбросив его назад и оставив на черной коже широкую полосу ожога.       — Уймись, нелюдь.       Слова эти, сказанные вроде бы негромко, громом разнеслись вокруг, эхом отразились от стен. Кабак замер - а точнее, замерли наполнявшие его иноземцы. Местные, ощутив гнев Владыки, оставили свои занятия ещё прежде. Женщины-разносчицы исчезли в дверях кухни, уведя с собой мальца-подметальщика, а мужчины частью отступили к дверям, частью подобрались поближе.       Чернокожий же дикарь, к удивлению Аль’атара устоявший на ногах после удара плетью, был, похоже, единственным, кого глас Владыки оставил равнодушным. На миг он согнулся, прижимая руки к обожжённой груди, а потом с новым диким рёвом ринулся вперед, выдёргивая из-за пояса длинный кривой нож.       Ну что же, подумал Аль’атар, вскидывая руку. Ты сам выбрал свою судьбу.       И ударил плетью наискось, в голову. На сей раз — безо всякой жалости.       Дикаря отшвырнуло прочь как тряпичную куклу. Нелепо кувыркнувшись, он прокатился по полу и замер на полу у опрокинутого стола. Склонившиеся было над ним сородичи тут же отпрянули — половину головы снесло ударом начисто, и остатки обугленного черепа скалились почерневшими зубами в развороченной челюсти. В воздухе поплыл запах горелой плоти.