Головы с плеч!
27 ноября 2024 г., 21:42
Позже Аль’атар, вспоминая произошедшее, не раз спросит себя — как? Как такое могло произойти с ним, Владыкой из рода Нур-Сагра, воином и полководцем, Мечом Господним, что ещё месяц назад пребывал в военном походе и только третьего дня вернулся на священную землю — а потому никак не должен был успеть за столь краткий срок отвыкнуть от военной жизни и постоянной бдительности, что основой этой жизни была. Почему он, привыкший на поле боя предугадывать события куда как более значимые, оставил эту способность у причалов Селерны? Или он позабыл его в чертогах Гостевого дворца, по оплошности оставив рядом со своим дорожным платьем? Конечно, его несколько оправдывало то, что о происшествии, в которое он оказался вмешан, прежде на священном Нэраде и помыслить было нельзя… Но с другой стороны — на то он и Владыка, что быть готовым всегда и ко всему — иначе чем он отличается от простого люда, не умеющего приоткрыть завесу над грядущим?
Так или иначе, то, что произошло после того, как труп инородца распластался на полу, стало для Аль’атара неприятной неожиданностью. Он не без оснований полагал, что зрелище жестокой расправы над смутьяном повергнет его сородичей в ужас, равно как и прочих чужаков. Он ждал страха, мольбы, попыток сбежать или упасть на колени — ибо подобное поведение и полагается для дикарей, на глазах у которых знатный господин одним ударом чародейского пламени прикончил их собрата. Особенно, если эти дикари не воины. Особенно, если они в чужой стране. Особенно, если собрат их сам был повинен в своей смерти.
Но, похоже, разум темнокожих чужаков был устроен как-то иначе, и мыслили они не вполне человеческим образом. Ибо повели себя инородцы совсем не так, как им полагалось бы. На секунду лишь замерев над трупом собрата, трое из них, оскалившись и выхватив ножи (Аль’атару стало очень любопытно, с какой такой стати подобные тесаки, длиною чуть не в локоть, дозволено носить инородцам), с утробным рыком бросились вперёд. Четвертый же, прятавший согнутую руку под короткой холщовой накидкой, отчего-то мешкал, припав на колено рядом с трупом.
Аль’атар же, удивленный, и сам упустил мгновение, потребное чтоб одним ударом плети осадить всех троих противников ещё прежде, чем они сдвинутся с места. Вместо этого ему пришлось шагнуть назад, прикрывая глаза — и в тот миг, когда веки Владыки смежились, мир замер, подёрнувшись мутной сероватой дымкой.
Аль’атар глубоко вздохнул, и сознание его раздалось вширь, раскинулось на весь зал, вбирая в себя всех без остатка. Состояние высшего сосредоточения, мгновение прозрения и чистоты мыслей, растянувшееся на несколько долгих ударов сердца — ещё одна способность, дарованная богом-во-плоти Анкаром своим верным слугам. Владыка должен принимать решения мудрые и взвешенные, он должен мыслить куда как более полно, чем на то способен человеческий разум. Иные Владыки способны были пребывать в Средоточении часами, отдаваясь размышлениям и раздумья — впрочем, таких высот Аль’атару едва ли было суждено когда-то достичь. Нур-Сагра — род воинов и полководцев, их магия — меч Господа, Его пламенеющая секира, и мысли их должны быть подобны огненным дротам, что обрушивают на неверных бортовые орудия боевых кораблей Нэрада. Слишком многое происходит в бою, слишком стремительно течение битвы, чтобы можно было объять разумом всё, что происходит на поле брани и предугадать все повороты. А значит — незачем и стараться, растрачивая на это силы. Довольно и нескольких растянутых до предела секунд — отдать приказы, наметить удар, изготовиться к обороне.
Вот и теперь, как и сотню раз прежде, Аль’атар давал себе эти долгие мгновения, и как прежде, тьма, едва затмив взор его, рассеялась, обратившись в серый смазанный полумрак, в котором, как в студне, увяз весь мир. Застыли в потоке замершего времени поблекшие огоньки свечей, остановились в нелепых позах ринувшиеся вперёд инородцы, повисли в воздухе их беззвучные крики.
Краткое усилие воли — чтоб вытолкнуть своё восприятие за пределы тела, заставить его последовать за объявшим зал сознанием — и вот он уже скользит, обратившись в нечто, подобное бесплотному духу, по этому вязкому серому сумраку, оглядывая нечаянное поле боя со всех сторон разом, подмечая всякую и всяческую мелочь, проникая всюду обострившимся зрением.
…самый рослый из трех атакующих левша, но левая рука отчего-то плохо слушается его — что-то скверное засело в мышцах выше локтя и теперь нож он может держать только правой.
…слева от входа бледный парень в одеяниях послушника тянет из-под стола маленький арбалет, рядом с ним сжимает кулаки крепкий рыжебородый мужчина — мастеровой-бронник судя по цеховому знаку.
…замерший над трупом иноземец — не вполне человек, ибо под плащом у него вместо руки — трехпалая чешуйчатая лапа.
…впереди, на одной из половиц — скверно замытое пятно какой-то скользкой жижи, а соседняя изрядно подгнила и лоснится от влаги — не иначе свинцовая труба, идущая на кухню, дала течь.
Плавный, упругий толчок в груди прерывает его. Довольно. Он уже увидел достаточно, пора действовать. Потянувшись к замершим людям он говорит с разумом каждого из них.
Прочь — шепчет он немолодому уже усмарю, разрывающемуся между страхом за жизнь и долгом перед Владыкой. Прочь — говорит он смуглому парню, положившему руку на широкий кинжал. Прочь! — командует он замершему в нерешительности менестрелю.
Прочь, прочь, прочь, уходите! — вы не воины, вы не стражи, вы — обычные люди, ни к чему вам рисковать головой на родной земле.
И второй удар сердца отдается в нём звенящим гулом. Да. Он оградил подданных Воплощенного Бога от ненужного вмешательства. Теперь нужно осадить чужаков. И стремительной волной расходится по залу жестокий ментальный удар.
На колени, чернь! Склонитесь, падите ниц, пресмыкайтесь подобно аспидам и молитесь, что бы Я не обратил на вас свой гнев!
Третий удар — и с ним мир понемногу начинает обретать краски, приходит в движение. Но Аль’атар ещё успевает впечатать в тающую серую дымку основу для магической атаки — для кары, что он успел измыслить для каждого из своих противников.
Владыка Атар глубоко вздохнул, открывая глаза. Мир захлестнул его пестрым потоком и время, спущенное с цепи, понеслось вперёд. Он презрительно усмехнулся и, вскинув руку в отвращающем жесте, плавно повел ладонью слева направо — и воздух, повинуясь этому движению, поплыл, как плывет он над раскаленной жаровней. В это легкое марево и впечатались двое громил, на свою беду вырвавшиеся вперёд.
Владыка Атар знал множество способов умертвить живое существо. Он мог бы спалить этих нелюдей в пепел и прах — и в иной ситуации он бы так и сделал. Среди воинов рода Нур-Сарга ценились быстрые, простые и эффективные приёмы боя. Но теперь его задачей было не просто извести этих ничтожных — их требовалось казнить. Жестоко, зрелищно, так, чтобы у каждому из присутствовавших здесь иноземцев сия экзекуция впечаталась накрепко в его скорбный ум, засела в подсознании и долго ещё мучила в дурных снах.
И потому первый чужак, увязнув в путах заклятия, вдруг выпучил глаза и жутко закричал, забился, прижимая ладони к лицу: кожа его, болезненно вспухшая и натянувшаяся, начала лопаться и расползаться, облезая клочьями и обнажая кровоточащую плоть. Второй успел изумленно приостановиться, оборачиваясь к соплеменнику, как его левую руку вдруг стиснула неведомая сила и начала выкручивать, выворачивая наружу кости. Великан закричал, рванулся, махнул ножом — и тот тут же выпал из исковерканной ладони. Всё выглядело так, будто невидимые руки принялись комкать и сминать тело великана, как бумажную куклу — вот хрустнули вмятые внутрь ребра, выгнулось в сторону бедро, обнажив осколок кости, сложились вдвое ключицы, пошел винтом позвоночник. Его собрат меж тем упал на колени, ладони его опустились, открыв окровавленное безглазое лицо и распяленный в крике рот, истекающий кровавой слюной. Кожи на нем почти не осталось и теперь уже плоть начала вздуваться буграми и лопаться, заливая всё вокруг кровью.
Третий же инородец проявил неожиданную прыть — почуяв неладное, он с неожиданной грацией прянул в сторону, изогнувшись так, что заклятие, казалось, почти не коснулось его. Он даже успел пробежать ещё пару шагов, но тут его повело, и он, запутавшись в собственных ногах, рухнул перед Аль’атаром. Лицо его потемнело ещё больше, он выпучил глаза, тщетно хватая ртом воздух, захрипел, заскрёб ногтями горло, словно пытаясь проскрести его насквозь.
Атар скривился: он уже давно не применял пыточных заклятий и потому сейчас обошелся с инородцем не слишком искусно. Что поделать — имея дела с варварами на материке, он быстро убедился, что познаний даже самого нерадивого заплечных дел мастера с лихвой хватает, чтоб развязать язык любому дикарю. Так зачем же тогда растрачивать на это собственные силы, и, что куда более важно — время? А если всё же требовалось его участие, то он, опять-таки, предпочитал решить проблему как можно более эффективным и быстрым способом. Зачем тратить время, мучая ничтожного дикаря, если можно, колдовством сломив его волю, попросту приказать ему самому рассказать всё? Или умертвить и допрашивать уже мертвеца — а мертвецы, как известно, не лгут и ничего не утаивают.
К тому же, одно дело — необходимая жестокость и вынужденная суровость, другое — бессмысленные зверства. Можно предать страшной смерти хоть сотню дикарей, но лишь покуда это служит во благо делам Господним и священной земле Нэрада. Всё, что сверх того — уже ненужные излишества, подобающие дикарям, но не слугам Воплощенного Бога.
— Осторожно! — Фаб, доселе лишь наблюдавший за экзекуцией, поднялся из-за стола, вскидывая левую руку. Что-то щелкнуло, и мимо Атара свистнули четыре тонкие стрелки. Доль-Хенна, несмотря на скучающий вид, пристально следил за чернокожими дикарями и сумел заметить даже чуть прежде Атара, как изменилась поза того, что так долго мешкал, склонившись над телом убитого сородича — так сжимаются перед прыжком хищные мауки, на которых Фаб порой охотился в долинах Венайского леса. Потому-то и вскочил он на ноги, спуская пружины маленького браслетного самострела — да толку-то! Инородец сам взвился в воздух не хуже спущенной пружины, и смазанные ядом стрелки впустую вспороли край его засаленного плаща. Одним огромным прыжком он покрыл разделявшее их с Аль’атаром расстояние, и хлестнул его своей когтистой лапой.
Метил чужеземец в шею, и попал бы — но Аль’атар был готов к подобному. Он шагнул чуть в сторону и назад, так что когти лишь разодрали дорогое шитьё у него на груди — во все стороны брызнул жемчуг, покатились по полу самоцветы. А в занесённой над плечом руке Владыки возник, исторгнутый вспышкой белого колдовского пламени, тяжелый абордажный топор с длинным гранёным клювом-шипом на обухе. Это-то шип Аль’атар и вогнал в спину великана прежде, чем тот, отягощенный собственной тушей, успел повернуться после неудавшейся атаки. Инородец коротко и очень тонко вскрикнул, валясь с разом отнявшихся ног на пол. И завозился было, завыл, скребя когтистой лапой пол, но через мгновение лезвие топора уже врубилось в его череп, заставляя замолкнуть навек.
Аль’атар запоздало охнул, прижимая ладонь к груди, досадливо поморщился — вот она, привычка к доспеху, к надежной защите зачарованной кирасы, вот она — точность движений, отработанная долгими тренировками — он уклонился ровно настолько, чтоб лапа инородца скользнула по латам, принимая на себя удар защитных чар — да вот только не было на нём ныне никакой брони! Так что пару царапин когти на нём всё же оставили. Позор, если вдуматься: одно дело дать себя поранить Сыну Медведя — шаману из материковых варварских кланов, который в том поединке обернулся чудищем высотой пять ярдов в холке, другое — безвестному инородцу, хотя бы и со звериною лапой вместо руки. Да и одежды жалко — ведь в лоскуты же изодрал. А даже если бы и не лоскуты — невместно ему, Владыке, чиненое платье носить.
За всеми этими размышлениями Владыка Атар не обратил внимания на то, как спасённый им оборвыш точно заяц порскнул из-под стола, где укрывался всё это время и, споткнувшись о распластанное тело, рванул к выходу. Сбежал и сбежал, судя по рваной одежонке, мальчишка, хоть и выглядел вполне по-здешнему, подданным Воплощенного Бога не был, а значит и судьба его Владыку волновать не могла. Тем паче, что сейчас его больше занимало недавнее происшествие. Шутка ли — инородцы подняли руку на Владыку! И не где-то на чужбине, в недавно покоренных землях, а здесь, на священной земле Нэрада. Где, кстати, стража городская, ведь хозяин, надо думать, активировал сигнальную руну сразу как запахло бедой?
Словно в ответ на его мысли, на улице загрохотали по булыжной мостовой тяжёлые сапоги, и в двери, мало не зашибив улепётывающего мальчишку, ворвался отряд стражников.
