Краденое солнце

      Дзаль бежал так быстро, как, пожалуй, не бегал ни разу с того памятного дня, когда в портовых бараках вспыхнул пожар и они с матерью неслись по узким проходам, закрывая лицо наскоро вымоченным в воде тряпьём. Бежал, не разбирая дороги, перескакивая через невысокие каменные оградки, ужом вворачиваясь в подворотни и обдирая одежку в заборных щелях. Пару раз кого-то толкнул, чуть не угодил под колеса гружёной телеги — вьючной ящер, тащивший её, запоздало стрельнул длинным языком в его сторону, оставив на голени зудящую красную отметину, но Дзаль только тихо взвизгнул и припустил ещё быстрее, кувыркнулся через оградку чьего-то садика, прокатился по водоводной канавке и, шмыгнув между ног у грузового истукана, вывалился на одну из малых рыночных площадей. Замер на миг, оперевшись о колени, и, едва переведя дух, снова рванул вперед, сквозь бурную рыночную толпу.       — Овощи, свежие овощи!       — Снадобья и припарки, лечим всё: от поноса до красной лихорадки!       — Эй, а ну стой, паршивец!       — Сапоги-и, сапоги-и!       — Ребята, лови этого урода!       Последний выкрик, раздавшийся как раз тогда, когда Дзаль уже почти добрался до другого края площади, заставил парнишку быстро оглянуться — от свороченного им по случайности горшечного прилавка к нему бежали два дюжих подмастерья, за их спинами размахивал узловатой палкой краснолицый хозяин побитых горшков. Окончательно одуревший, Пичуга метнулся туда, сюда, увернулся от протянувшихся к нему рук, отскочил к стене, перекрывавшей примыкающий к рынку переулок, прыгнул, оттолкнувшись ногой от чьей-то повозки, повис на кончиках пальцев, уцепившись за край стены и последним отчаянным усилием перебросил себя на ту сторону.       Упал он неловко, на спину, здорово отбил копчик и сбил дыхание. Попытался вскочить, но тут спину рвануло такой болью, что потемнело в глазах. Скуля и обдирая ногти о булыжники мостовой, Дзаль пополз к темневшему слева подвальному окошку. Толкнул ставенку — она мягко подалась внутрь, и, кое как подобравшись, скользнул внутрь — в мягкую темноту.       И только тогда, лежа на пыльных мешках, он, содрогаясь, запустил руку за пазуху. Помедлил, всхлипнул как-то очень по-детски, и, зажмурившись, вытащил наружу то, из-за чего теперь ему, кажется, не светила не то что спокойная, но и вообще — жизнь.       На его грязной ладони, сочась мягким светом, лежал небольшой изящный медальон — переплетенные ветви из какого-то светлого металла; меж ними — полупрозрачный граненый кристаллик — в нём-то и переливалась, неспешно переходя от грани к грани, капля белого огня.       Когда когти вспороли дорогое платье на груди Владыки, непонятно чего ради вздумавшего вступится за грязного оборвыша, на пол полетели не только обрывки шитья и жемчужины. Удар перебил тонкий витой шнур, удерживавший этот самый медальон, и тот, выскользнув из-под разорванной туники, отлетел в сторону, проскользил по доскам пола и замер в двух шагах от прятавшегося под столом Дзаля.       Когда Владыка начал свою расправу над иноземцами, Дзаля словно вдавило в пол, захлестнуло каким-то подобострастным ужасом и желанием пресмыкаться перед Владыкой. Столь сильным было это чувство — странное, чуждое, словно навалившееся извне, что за ним у Пичуги не осталось сил даже на то, чтоб ужаснуться творимым зверством — да он и не видел и не слышал почти ничего, оглушённый, вжавшийся в пол и намертво впившийся в тяжелую опору стола.       Но когда прямо перед ним с тихим звоном упало сияющее украшение, что-то рванулось в его душе, заставив отмереть закостеневшее тело. То же самое странное чувство, что толкнуло его на самоубийственную выходку, сейчас тянуло его вперёд — к обронённому медальону. К его, Владыки, медальону. Так захотелось вдруг прикоснуться, а пуще того — забрать себе, спрятать в самом естестве своем частичку недоступного ему мира. Это же чувство как будто бы выудило загнанные страхом подальше воровские привычки, и эта дикая смесь алчного желания, восторга, раболепного обожания и жадности ожгла его, выметнула из-под стола, заставила пальцы сомкнуться на холодном металле…       Помедлив, Дзаль воровато огляделся — как будто в этой темноте за ним кто-то мог наблюдать, и, снедаемый каким-то странным, неизвестным ему чувством стыда, быстро прижал медальон к лицу.       Металл украшения был теплым и странно покалывал губы. И пах он странно, источая легкий, почти неуловимый аромат — терпкий, пряный, совершенно незнакомый…чужой.       Чужой.       До боли стиснув кулак, Дзаль свернулся клубком и тихо завыл.       Что. Ему. Теперь. Делать?!

***

      Когда отряд стражи ворвался в кабак, Аль’атар, окинув бойцов придирчивым взглядом, неожиданно повеселел. Так светлеет лицом усталый мастер, заметив средь безыскусных и пошлых поделок хорошую и справную вещь, сработанную его бывшим учеником: подбором и обучением городских стражей по давнему обычаю занимались ветераны военных походов, срок службы которых на материке подошел к концу, и Аль’атар знал, что здешнюю стражу обучает Арвел Бичеватель. Суровый и немногословный северянин, состоявший некогда в личном войске рода Нур-Сагра, заслужил своё прозвище тем, что умел, не прибегая к помощи магии, одним лишь кнутобитием низвести самого дикого варвара до состояния покорного раба, пригодного к труду на благо Великого Нэрада. Науку сию он не таил и охотно передавал тем из воинов Воплощенного Бога, кому выпадала доля надзирать над покоренными дикарями и учить оных порядку и покорности. По мнению Аль’атара, Арвела и вовсе следовало бы поставить Надзирающим над Малыми гаванями, но когда он предложил Арвелу ходатайствовать о его назначении на эту должность или же назначить его командиром над гарнизоном Карс-айгиля, Бичеватель признался, что хотел бы на родной земле заниматься делом более родным и привычным, сиречь обучением молодых бойцов — как-то и было в дни его службы в Карс-айгиле. И что служба в Малых Гаванях командиром стражи его вполне удовлетворит — на материке он успел отвыкнуть от холодных ветров Севера, где располагалась вотчина Нур-Сагра, а в Гаванях, по воле Воплощенного Бога, почти всегда стоит теплая и спокойная погода.       И теперь, глядя на стражей, Аль’атар с удовлетворением отмечал в их снаряжении и подготовке руку Арвела. Пять бойцов, и все как один — рослые, крепкие, с одинаково выверенными, скупыми движениями. Дышат ровно, даром что в полном вооружении по улице наперегонки с ветром летели — вон, искры портального заклятия ещё с плеч сбегают. Тоже, кстати, признак — видать, не абы кого сюда бросили, а свежих бойцов из резерва.       Да и снаряжены превосходно — на каждом кольчуга, поверх неё — чехол кожаный, весь рунами защитными заплетенный, в центре, в круге из колдовского железа — руна наведения для портальных перемещений. Шлемы с полумасками и гребнями продольными, сзади бармица пластинчатая, в очелье — кристалл огненный. На ногах поножи — тоже кожаные для легкости и удобства, и тоже в узоре защитном.       И оружие что надо: копья с древками из железного дерева — хоть как ломом ими орудуй, не сломаются, и щиты из него же сработаны; по краю окантовка стальная, на умбоне руна Высвобождения Силы светится. На поясе у каждого — меч короткий и кинжал.       Хорошо снаряжены, хорошо…       Хорошо. Вот только — когда это простых стражей городских начали снаряжать как надсмотрщиков за рабами или охранников обозов походных? Или это Арвел специально из личного отряда бойцов кинул? Да нет, не похоже…       Меж тем командир стражей — на его шлеме продольный гребень был украшен позолотой, мгновенно оценил обстановку и шагнул вперёд, склоняя голову в поклоне. И замер, ожидая распоряжений.       Всё правильно, — уже открыто улыбнулся Аль’атар. Всё правильно. Угрозы нет, иноземцы дрожат на полу, а смутьянов настигла кара. Так что единственный долг стражи теперь — исполнить повеления Владыки.       — Эти ничтожества… — он махнул рукой в сторону двух изуродованных чужаков. Один — сплошной клубок кровоточащего мяса, который уже не может даже стонать — изо рта у него течет кровавая жижа и он едва не захлебывается ею, другой — исковерканное нечто с торчащими обломками костей, также почти безмолвное — у него смято горло и переломана челюсть. Но оба были ещё живы — заклятие не давало им ни умереть, ни хотя бы потерять сознание. — …должны быть привезены на судебную площадь и там насажены на колья и вознесены на них для всеобщего обозрения. Опрежь того их следует проволочить ящерами по местам, где живут чужеземцы — оные также должны быть согнаны на площадь, дабы своими глазами увидеть, какая участь ждет безумцев, вздумавших преступить законы Нэрада. Пусть кто-то, знающий кроме нашей благостной речи дикарские говоры, следует за ними и возвещает о том, в чём они виновны и останется для той же цели на площади, покуда не придет время их снимать.       «Нужно показать им» — думает Аль’атар, кивая своим мыслям. Пусть видят и знают, пусть потом шепчутся по углам и вздрагивают во все. Это должно стать уроком — страшным уроком, да. Но оттого лишь прочнее впечатается в памяти простая истина: «Здесь — Нэрад. И на его земле не терпят беззакония». И верные слуги Воплощенного Бога, честные люди и достойные чада Великого Нэрада — пусть они тоже видят. Пусть видят и знают, пусть будут спокойны и удовлетворены. Это должно стать знаком — не самым приятным, зато простым и надежным: здесь — Нэрад. И на его земле пребудет справедливость.       — Мертвецов же пусть уберут согласно тому, как то происходит с трупами незаконно провезённых животных.       Сперва он хотел сказать: как это делают с трупами домашнего скота, которого коснулся падёж, но вовремя вспомнил, что подобного на священной земле не бывает. А вот всяких невместных тварей на своих судах торговые гости, как он слышал, порой привозят… Да, и самое главное!       — Пусть найдут того иноземного торговца или командира, кому принадлежали эти выродки. С него надлежит взыскать за тот урон, что они причинили сему заведению, то беспокойство, которое они причинили жителям Селерны и то дерзкое посягательство, что они себе позволили. Также следует подвергнуть его тому же наказанию, какому подвергают ящерного смотрителя, который допустил чтоб неусмиренный ящер оказался в людном месте, учинил там беспорядок и напал на человека. Кроме того, необходимо произвести над ним допрос, дабы выяснить — не было ли в том злого умысла?       Вообще, на взгляд Аль’атара, того, кто привёз в Малые Гавани опасных зверей, по какому-то недоразумению получившими от своих божков человечье обличие, следовало бы вздернуть на дыбе рядом с оными, но поостерёгся отдавать такой приказ. В конце-концов, сейчас не война, здесь — не материк, а он, Атар, конечно, Владыка, но не этих земель. Есть в Селерне те, кому надлежит определить, чем хозяину этих инородцев следует заплатить за своих цепных псов — вот они пусть сие и определят. А он своё наказание уже отмерил. И видит Воплощенный Бог — в своём решении был милосерден.       — Кроме того, будет правильным, если никто из детей священной земли не будет касаться этих порождений скверны и греха. Возьмите этих инородцев… — Аль’атар повел рукой над чужеземцами, что так и остались дрожать на полу после его ментального удара, и тех вздернуло на ноги — так упавшую куклу-марионетку вздергивают нити в руках кукловода. В глазах онемевших чужаков страх мешался с боязливым раболепием — сейчас они исполнят всё, чтобы им ни приказали. — …и пусть они выволокут эту мерзость наружу.       — Это всё, Владыка? — почтительно осведомился командир стражей. На бесстрастном его лице блуждала тень удовлетворённой улыбки — он прежде никогда не встречал Владыку и теперь не был разочарован.       Аль’атар кивнул и стражи тут же принялись за дело, повинуясь кратким, обрывистым командам на альторне — священный язык проще и лаконичнее обыденной речи, так что стражи порядка на священной земле Нэрада пользовались им. Они встряхивали замерших чужеземцев, отвешивали им хлёсткие оплеухи — одних оттесняли потом к стене, других — тех, что покрепче, влекли за собой к лежащим телам, других выгоняли прочь, дав прежде несколько негромких указаний — не иначе, посылали раздобывать повозку и вьючных ящеров.       Аль’атар отступил от трупов, возвращаясь на своё место. Допил оставшийся в кружке сок. Фаб, до этой минуты благоразумно молчавший, коснулся его плеча.       — Я позвал слуг с паланкином и сменным платьем, если ты не против, — проговорил он, пряча в поясной кармашек тускло светящуюся деревянную плашку, покрытую рунным узором. — Тебе нужно переодеться и отдохнуть, друг мой.       Атар, бросив взгляд на свой изорванный наряд, рассеяно кивнул, невесть зачем перебирая пальцами неровные края погибшей одежды. И, вдруг замер, зашарил глазами по полу, потом прикрыл глаза, нахмурился…       Память раскручивалась перед ним подобно длинному шелковому свитку, на каких вышивают сцены из старых преданий, чтобы потом показывать их детям. Вот он уворачивается от удара, вот чувствует, как когти вспарывают одежду и царапают кожу…       Нет. Не так. Нужно иначе.       И мир опять выцветает, замирает, увязая в серой дымке; замирают перед внутренним взором Владыки Атара сцены недавней схватки. Усилие воли — и вот он уже смотрит на всё со стороны, и теперь видит, видит как летит в стороны жемчуг и мелкие самоцветы, как рвется дорогое платье…и как, слетев с оборванного шнура, подскакивает на досках пола небольшой медальон, замирая в шаге от съёжившегося под столом оборвыша. Как после вспыхивают глаза мелкого зверёныша и смыкаются на драгоценном украшении грязные пальцы. Атара мутит от этой картины и он открывает глаза. Он ещё что-то говорит Фабу, что-то вежливое и невыразительное, но мысли его заняты уже другим: происшествием, перед которым меркнет вся эта мерзкая сцена с инородцами.       Звезда Анкара. Небольшой изящный медальон из белого золота, работы столь тонкой, что не повторить даже лучшим мастерам — ибо не человеческие руки его создавали, но воля Воплощенного Бога дала ему форму. В центре переплетенных металлических перьев — граненый кристалл, каких не рождают недра. А в этом кристалле — высшая из существующих драгоценностей — капля божественного огня, частица силы Анкара.       Знак полководца, к которому Атар успел привыкнуть настолько, что не замечал его на теле — да он и был почти невесомым, не холодил, не царапал кожи. Священная реликвия, кою не способна взять чужая рука — посягнувшего на неё вора ждала немедленная смерть в языках очистительного пламени…       Похищена.       Украдена.       Стащена как простая побрякушка каким-то сопляком-оборванцем.       Аль’атар покачал головой, шагая в развёрзшуюся пред ним пустоту портального заклятия. Произошло то, что не могло произойти. Никак. Ни при каких обстоятельствах.       А в таких случаях, как гласил его военный опыт, порой лучше отступить, надежно укрыв своих бойцов защитными чарами и постараться проникнуть в природу произошедшего. И о том, что произошло что-то немыслимое, никому кроме него, Владыки, знать не обязательно.