Последний крик моды

Фэн Синь находит происходящее в его жизни в определённой мере кармой. Отсутствие интереса к Му Цину сводится к их постоянным пересечениям друг с другом. Изначальное негативное отношение, на время сходящее к определенному нейтралитету, по его вине переходит опять в более негативное, и симпатичный бедный мальчик вновь начинает огрызаться, сменяя милость на праведный гнев. На самом деле, у Фэн Синя достаточно проблем и без этого. Предстоящий концерт — меньшая из предоставленных ему хуёвых зол, а обиженный на него вполне справедливо мальчик — не самое огромное обстоятельство, которое следует решить. — Так, зачем ты доебался до него-то? — Да правда не доёбывался, — закатывает глаза Фэн Синь, словно набравшись чужих дурных привычек. — Ну, что? Папой клянусь. — Ты же понимаешь, насколько это неубедительно звучит теперь? Это тоже правда. Клясться отцом в обстоятельствах его забавной ситуации — полная ирония, но юмор у Фэн Синя такой же чёрный, как одежды на Хэ Сюане. — Он не мог залезть, я только подтолкнул. — Опять тупо подкатить хотел. — Да я даже не сразу понял, что это он! Спорить дальше Хэ Сюань не решается: ему скучно даются даже шутливые перепалки и дискуссии, а Фэн Синь ощущает себя слишком заёбанным для того, чтобы по кругу, как обычно, вставлять одну и ту же пластинку в свой говорительный аппарат. — Сколько там уже утра? — лениво интересуется он, не слишком желая доставать из своего кармана телефон. — Час ночи где-то, — Хэ Сюань тоже не слишком желает, поэтому говорит что-то наобум. Но Фэн Синь предполагает, что в общих чертах его положения верны. — Ты это щас как определил, по фазе луны? — По уровню роста мха. Мха тут, конечно нет, но окажись тут зелёное и неприятное — Фэн Синь бы не слишком удивился. Общежития выглядят, как что-то на уровень существования ниже, отличное от того, к чему он привык. И это не слишком перспективные обстоятельства: прозябать здесь семестр или больше — не дай Небожители ему такое горе! — не хочется совсем. — Ты уверен, что нас сейчас никто не пустит туда? — Уверен, Фэн Синь. Подчеркивание его имени звучит как негласное, сокращённое «Тебе напомнить, сколько я тут учусь?». Напоминаний получать не хочется, поэтому всё, что им остаётся — непокорное ожидание под полотном ночного неба. Фэн Синь раньше как минимум даже не мог знать, что такое бывает: строгое ограничение по времени входа и выхода. Несоблюдение — расстрел без возможности договориться. Что за устои первобытного общества? Так во всех общежитиях или именно это отличается таким особым рядом неблагоприятных для жизни качеств? — А там правда по стенам ползают тараканы? — Да, они тебя сожрут, если ты спросишь у меня ещё что-то. На это приходится вздохнуть и ненадолго принять молчание: социальная батарейка мрачного патлатого друга, видимо, исчерпана и требует восстановления в виде ночного и, к сожалению, отсутствующего по многим причинам, сна. Им сидеть до утра семи. Может, если повезет, шести с половиной. Злая по словам Хэ Сюаня комендантша — настоящий цербер, строящий справедливость перегрызенными глотками. Нарываться на проблемы и напарываться на острые зубы не хочется: Фэн Синь хочет как можно спокойнее пережить этот злополучный семестр и уже потом думать, что делать со своей жизнью дальше. — А если не получится договориться, чтобы я жил с тобой? Принять молчание надолго не получается. Режим золотого ретривера рядом с близкими людьми включается сам собой, глупый и дурачливый: тем более ночью. Ночь ластиком стирает маски, потому что в темноте вечера совсем не разглядеть отсутствие или наличие на лице чего-то. — Твоим соседом станет моль в шкафу. Фэн Синь корячит достаточно печальную рожицу, которую увидеть всё равно не получится. Но Хэ Сюань после долгих лет дружбы примерно предполагает, что строит из себя там его злоебучий товарищ. — Расслабься уже, всё будет нормально, — добавляет он, вставляя наушники. Слушать больше этот галдеж он, судя по всему, не желает. Фэн Синь ощущает себя подавлено, но признаваться в этом даже самому себе считает не слишком нужным. Ему ещё предстоит целая ночь. Целая ночь для самого себя, глупых мыслей и бесконечного самокопания? Ну уж нет, археологические раскопки песков — не его заветное желание и уж точно не предназначение.

***

С Сюэ Мэном они работают в режиме повышенной работоспособности. Смены на работе изматывают больше обычного, а прогулянные пары, безусловно, пойдут ему в копилку совсем не подвигов. Но Му Цин понимает, чем жертвует, и готов поставить это на кон своей модельной карьеры. Кроме забавных словесных перепалок и неожиданного сближения с Сюэ Мэном за оставшиеся считанные часы до показа мод ничего не происходит. Му Цин работает на работе, Му Цин работает на себя. Му Цин остаток своих сил тратит на попытку рывка вперёд хотя бы в пределах ограниченного пространства. Он бы хотел сказать, что сейчас не надеется всё также на то, что внезапный старт послужит большим произвольным скачком в хотя бы немного более счастливое, чем планируется, исходя из расчётов нынешней жизнедеятельности, будущее. Но Му Цин не любит врать двум людям: себе и маме. Му Цин не любит врать в принципе, поэтому не оставляет в своей голове шальной мысли о мнимом безразличии. Ему не плевать, и признание собственной слабости в надежде на чужое признание — первый шанс к успеху. Он тратит на этот показ мод свои деньги, которых мало. Он тратит свои силы, которых в коробе запаса остаётся уже только на самом дне: Му Цин испытывает свою нервную систему каждый раз, когда приступает к постановке построения. Важны не только костюмы и конвенционально красивая модельная внешность, играет роль каждая мелочь. Каждая мелочь. От правильно прошитых швов до верно пройденных в такт шагов. До синхронизации действий в незамысловатом околотанце в самом начале строя, в идеально сделанной проходке. С учётом оставшегося и имеющегося у них изначально времени любая непроработанная деталь кажется ещё более смертельной из-за их огромного количества. Му Цину хочется теперь не столько поучаствовать, сколько выиграть. Хотя бы в зрительских симпатиях, но совсем не ради победы: чтобы кто-то оценил по достоинству его, его работу. Их совместные усилия и каждый сделанный стежок, любую исправленную неровность и выработанные в срочном режиме движения. Его как руководителя. Чтобы его кто-то, кого он доселе не знал, похвалил и сказал: Му Цин, у тебя всё получается. Продолжай в том же духе. Поэтому Му Цин старается ещё больше, чем мог бы, укладывая на конвейер усилий все свои сбережения ментальных ресурсов: он выскребает с самого дна. Больше нет, но этого должно хватить, дальше работа пойдёт в минус собственной хрупкой системе нервных сплетений. Он точно уже знает, ведь костюмы сделаны: Наньгун Сы — Солнце, Е Ваньси — Луна, Сюэ Мэн — Нептун, Хэ Сюань — Плутон, а Мэй Ханьсюэ — Сатурн. Кто же тогда он сам? Этот вопрос приравнивается к числу риторических: Му Цин не знает ответа, а его костюм за пару дней до итогового выступления ещё не только не начат, но и даже не придуман. Их репетиции проходят забавно. Разношерстная компания не стыкуется в интересах, но делает хорошую работу, и Му Цин этим гордится. В выделенной им площадке для репетиций в виде небольшой аудитории… достаточно тяжело ставить хотя бы азы постановки модного показа. У Му Цина деревянные движения. Он не плавный, совершенно не пластичный в чём-то, близком к танцам, и его максимум — красивая походка, требующаяся моделям. Помощь приходит оттуда, откуда он не ожидает, когда Мэй Ханьсюэ, каждую репетицию сидящий в телефоне и порой отвлекающийся на Сюэ Мэна, заявляет: — Погоди, это движение сюда вообще не впишется, — он не поднимает взгляда от экрана, пока Му Цин советует что-то там Е Ваньси. Е Ваньси хорошо двигается и с ней не возникает проблем, поэтому она становится подопытным кроликом в очередной раз. Сегодняшняя репетиция окажется ключевой: не финальной, но влияющей на дальнейшее развитие событие. Му Цин, конечно, этого предвидеть ещё даже не может. — А? — удивлённо поворачивается на него Му Цин. Какое-то время назад ему казалось, что Мэй Ханьсюэ за сутки до показа откажется участвовать. Каждый их сбор он выглядит так, словно не при делах, флирт с Е Ваньси оказывается нерабочим, а Сюэ Мэн перестаёт реагировать так бурно, подавляя свой гнев отвлечением на Му Цина. — Вас всех лучше иначе расставить. Ну-ка, Мэн-Мэн, встань рядом с рыбкой, — он даже убирает в сторону телефон и даже окончательно цепляется взглядом за присутствующих. Сюэ Мэн готов разгореться ярким пожаром: Му Цин это чувствует всем нутром, но кивает. Кивает, мол: слушайся, вставай. Обречённо, приходится следовать указаниям, потому что Му Цин — руководитель, и когда он даёт кому-то волю — вынужденная реакция оказывается повиновение. — Теперь ты, красавица. Встань рядом со своим солнечным мальчиком. Ты идёшь вправо, дружище! Она — влево. На раз поворачиваетесь. На два — начинаете шаг. Руками в начале нужно сделать так. Обоим, — он звучит более коротко, чем обычно. — Нужно изобразить смену фаз. Мне кажется, будет очень кстати. Без мишуры флирта и ненужных словесных украшений для красоты речи. Его руки двигаются плавно и очень пластично, когда он демонстрирует желаемое им. Совсем не деревянно и скованно, как было у Му Цина: у Мэй Ханьсюэ тело находится в полной гармонии с ним и каждый палец, каждая мышца двигаются чётко по его указанию. — Рыбка стоит тут, а я напротив неё. А-Цин, а ты сзади всех, ты ведь Земля? Тогда будет логично, что ты находишься за Солнцем и Луной. Му Цин не возражает чужому командованию: он немного удивлён. Незаинтересованный Мэй Ханьсюэ, больше увлеченный интернет-интимом и ни разу не поднимающий за все репетиции взгляд на них, вечно опаздывающий и немного помятый, подключается к финальному процессу. «Ты ведь Земля?» — это оказывается вторым фактом, вызывающим непонимание в голове. Порождающим ряд ошибок; где-то изначально, в корне неправильное. Но где? Му Цин не припоминает, чтобы обозначал себя как вообще кого-то. Ему проще увидеть чужие положительные стороны, дать им раскрыть свои лучшие черты, умело подмечая заранее их. Со своими собственными возникает небольшое затруднение — заминка на уже несколько недель. Мэй Ханьсюэ слишком естественно расставляет всё по полочкам. Слишком просто, так легко, отвечает на риторический вопрос, поставленный ранее Му Цином самому себе: как лучше изобразить собственный образ? Ничем не примечательная земля. Загрязнённая и замусоренная, которая для людей — повседневность, посредственность. Такая же выдающаяся, как любое другое космические тело, и на самом деле удивительная, концентрирующая магму изнутри. Её ядро прикрыто множеством слоёв, и она совсем не хуже любой другой планеты; но настолько привычная, приевшаяся людскому глазу и слуху, что не вызывает такую бурю эмоций, как шаг на Луну или спутник на поверхности Марса. Му Цин хлопает ресницами: его почти что снова озаряет. — Да, конечно, — соглашается он с построением и отходит назад, в голове крутя спутниками мыслей по орбите сознания концепты своего костюма. — Земля вызывает Му Цина! — едко, но спокойно говорит Е Ваньси, замечая, что тот почти уходит в себя. Это здорово, но не пока Мэй Ханьсюэ что-то дальше объясняет. — Тут я, — тцкает он, продолжая слушать чужой монолог с указаниями, сопровождаемый наглядной иллюстрацией необходимых движений. Выбранная им музыка хорошо укладывается в ритм модельного шага: до восьми. Строго по цифрам, Мэй Ханьсюэ, стоя пока что в середине вместо лидера, даёт какие-то указания, и выглядит на удивление увлечённо, перебирая разные варианты и стараясь подобрать самый оптимальный. Вселенная, должно быть, близка к какой-то очередной катастрофе: Сюэ Мэн выполняет команды без запинок и даже не огрызается, что-то переспрашивает и просит подсказать, правильно ли наступает и хорошо ли вписывается в такт. — Мне не кажется, что это даже выглядит странно? — шепчет на его ухо Е Ваньси, пока все уходят на перерыв. Му Цину кажется, что ей, безусловно, совсем не кажется. Хэ Сюань уходит на перекур, Наньгун Сы убегает до ближайшего магазина в поисках пропитания для нищих, работающих и уставших — по доброте душевной решая оплатить покупки. Му Цин уставше сползает по стулу и пытается сгенерировать энергетиком без сахара возникновение в себе хотя бы небольшого импульса к работе, а Е Ваньси подсаживается рядом и наблюдает за двоими кадрами перед ними. — Снег пойдёт, — также тихо соглашается Му Цин, отводя от Сюэ Мэна взгляд. Сюэ Мэн в свою очередь очень странно выгибает руки. Кажется, их проблемы с пластикой примерно на одном уровне: если бы дерево ожило, то, наверное, оно совершало свои первые шаги в освоении примерно с такими же успехами. — Не так? — он смотрит даже с какой-то надеждой на положительный ответ. Мэй Ханьсюэ показывал перед этим ему раза четыре. Из него был бы терпеливый учитель, потому что Му Цин читает в нём готовность повторять и в пятый, и в шестой и, может, даже в миллионный круг. — Нет, — это звучит более мягко, чем обычно. — Дай руку. Сюэ Мэн протягивает её почти беспомощно, хоть и с привычным недоверием к не самой внушающей то самое доверие персоне. Мэй Ханьсюэ изгибает его конечность именно так, как требовал до этого: достаточно аккуратно, и повторяет несколько раз для закрепления. Туда-сюда. — Ты понял принцип? — он отпускает руку, отходя обратно в сторону: откуда будет проще наблюдать. — Кажется, да. Спасибо. Му Цин не может не отметить: Сюэ Мэн тише обычного. Его взрывной характер всегда как ядерное лето: радиоактивное и смертельно жгучее, но сейчас переходит, скорее, в зиму: холодную и перспективно долгую. Он хороший, покладистый ученик, если не переходить его личные границы, и даже к Мэй Ханьсюэ, которого еще пару недель назад приравнивал к числу едва ли не смертельных врагов, сейчас смягчается. Му Цин очень ценит таких людей. — Обращайся, если не получается, — чуть улыбается Мэй Ханьсюэ. На Му Цина это не производит никакого впечатления: такие трюки красавчиков на него не действуют; пусть это и выглядит более искренне, чем обычно. А за реакцией Сюэ Мэна он уже не следит — тот решает пойти помочь Наньгун Сы отнести сюда пакеты, и влезать в их взаимоотношения Му Цину совсем не хочется. У них остаётся всего несколько дней до концерта, а на душе Му Цина остается приятное послевкусие после выпитого глотка свежей постановки Мэй Ханьсюэ: их показ пройдёт по-новому хорошо. Му Цин редко бывает в чём-то уверен, но ему не надо раскладывать карты таро, чтобы расшифровать написанное на бумажке судьбы — там написано, что сплочение команды никогда не бывает к худу. Их последние репетиции проходят складно. Сюэ Мэн трепетно слушает указания, которые раздаёт Мэй Ханьсюэ, Е Ваньси наблюдает за процессией и позже оказывается утянута в неё с потрохами. У Наньгун Сы всё получается само собой: ему дано природой быть таким. А Хэ Сюаня ничему не нужно учить, ему не стоит повторять указание больше одного раза — он и с первой недомолвки выполняет команду с точностью военной, обученной собаки. Му Цину с этим сложнее. Он каменный, а это значит, что в свой плотный график ему приходится просверлить огромную дыру для подготовки своих движений. Самое главное в этом — в чёрную яму, выделанную так умело, не провалиться беспамятно. Му Цин просыпается. Му Цин учится. Му Цин работает. Му Цин репетирует. Му Цин не ощущает, что он живёт — но это совсем необязательный пункт, обычно такие не включают в себя графики начинающих моделей и законодателей моды. Му Цин засыпает, потому что он просто не может больше держаться на ногах — и это единственная причина, по которой он позволяет себе небольшую роскошь в виде морфейского убежища на перекур. Так, пару часов. Отдышаться и снова в цепную реакцию, порочный круг, закольцованный самим Уроборосом: Сделать себе с нуля костюм — но это пункт на всего одну ночь. В неё Му Цин не засыпает. Му Цин просыпается. Му Цин учится. Му Цин работает. Му Цин репетирует. Му Цин засыпает. Му Цин просыпается. Учится. Работает. Репетирует. Засыпает. Му Цин просыпается. Он не успевает пойти на учёбу, ведь сегодня ключевой день. Развязка событий, самое сочное в сюжете — но Му Цин все еще не включает пункт «жить», поэтому вдыхает эту мысль в себя не сразу. Му Цин просыпается. Сегодня ключевой день. День концерта. Му Цин — каменное изваяние в небесном пантеоне. Из-за структуры материала, он выглядит крепко, но достаточно тяжелый инструмент с легкостью может разломать в крошку красивое сооружение. Когда на тебя что-то летит — надо бежать, но Му Цин идёт к этому прямо навстречу: всегда уверен, что выстоит. Трещины на нём скапливаются большим количеством, чем у людей просвечиваются вены; но Му Цину уже совсем не страшно. Разбиваться и склеиваться, склеиваться и разбираться. Такому не учат на направлении дизайна, такому учит жизнь и её бесчисленный горький опыт, который травит больше ядовитых вод в изысканных кувшинах. Му Цин — каменное изваяние. А конкурс, который состоится сегодня — самое тяжёлое оружие, которое только намеревалось в него влететь со скоростью несущегося по рельсам поезда. С той же неожиданностью и резкостью на дороге вылетает на пешеходном переходе машина. Му Цин, рассчитывающий всегда все риски и представляющий все возможные угрозы, оказывается не готов к той, о которой был осведомлен заранее — и это вечная ирония его жалкой жизни. Он просыпается и видит активные сборы Е Ваньси, которая встала точно гораздо раньше его, чтобы успеть подготовиться. Она немного более суетлива, закручивая свои волосы по тем указаниям, которые раньше давали ей Сюэ Мэн и сам Му Цин. — Нихуя не успеваю, — констатирует факт она, как только слышит, что чужое сонное дыхание обретает краски и становится по-человечески бодрствующим. — Ага, доброе утро, — саркастично отвечает Му Цин. Ему не до сарказма. Он утыкается в подушку и хочет довести себя до удушья от недостатка кислорода в легких: если уснуть в таком положении, то вполне можно задохнуться. Но сейчас у Му Цина нет такой привилегии, придется пользоваться своим функционалом простого смертного и организатора показа мод. Он упаковывает вещи в специальные мешки для одежды: чтобы ничего не помялось. Чтобы смотрелось красиво и всё также изысканно. Нести в руках будет проблематично в одиночку, но с помощью Е Ваньси не возникнет такого сильного труда: Му Цин благодарен ей всегда, но в момент, когда она забирает у него из рук несколько вешалок, особенно сильно. — Сейчас дойдём до туда и будем ждать остальных, — стараясь соблюдать спокойную манеру общения, вырабатываемую годами, руководительствует Му Цин. У него получается плохо: сердце мечется вниз летящими кометами. Оно готово разбиться о землю в любой момент. Столкновение неизбежно, это только вопрос времени — а вопросы Му Цин мало любит. — Наконец-то увижу свой костюм, — только и говорит Е Ваньси, беззаботно таща за собой кучу барахла для показа. Конечно, она уже знает свою роль — долго интригу держать не вышло и на одной из репетиций информация просочилась в любопытные женские уши. Но это не значит, что Му Цин не смог сохранить шлейф интриги, таща его за собой кометным хвостом до самого конца. — А потом он тебе не понравится и ты поймёшь, что зря согласилась на эту дичь. — Мне не может не понравиться, это же делал ты, — пожимает плечами она, точно убежденная. С ней спорить бесполезно: Му Цин знает по горькому опыту и нежеланию этот смертельный трюк проворачивать сейчас. Поэтому Му Цин не отвечает. Его руки подрагивают неприятным мандражем, а тревога просачивается куда-то в область мозга — ей бы перестать разрастаться отпечатком гнили на извечных рационализме и стоицизме. Но чем больше она их касается, тем сильнее действует: Му Цин надеется, что в роковой момент его нервы не решат подшутить и не сдадутся. А они могут сдаться. В плен чувствам, в рабство эмоций. И тогда ему стоит заранее взять в руки белый флаг, чтобы помахать им в своё позорное поражение. — Да расслабься ты. Всё будет хорошо, пройдёмся по сцене три минуты и будем смотреть, как остальные позорятся, — спокойно говорит Е Ваньси. Она совсем не волнуется, но точечно подмечает повышенную нервозность: они слишком хорошо знакомы, а Му Цин слишком плохо держит себя сейчас в руках. Наверное, ему нужен кто-то, кто сомкнет на его сердце руки и подержит так на протяжении ближайших нескольких часов. Ответственность накладывается непоколебимо тяжёлой ношей, а опасения за первый показ мод напоминают Му Цину за долгое время впервые, что он все такой же человек, как и остальные. Заваленные графиком «Му Цин просыпается, учится, работает, репетирует и засыпает» будни заставляют его забыть, как дышать, но чувства умело делают сердечно-лёгочную реанимацию, отрезвляя электричеством. Он живой. И порой вспоминать об этом неприятно. — Я и так расслаблен. Всё будет хорошо, идём уже, — говорит Му Цин больше для самовнушения. Он не любит врать, но порой заставляет себя обмануться тем, что хочет увидеть сам: его маска для людей, сейчас сползающая, прикладывается обратно его собственной рукой и приклеивается обратно развалившейся краской. Пусть останется, пусть будет. Непоколебимый Му Цин переживёт если не конец света, то что-нибудь близкое к этому точно. Вдох. Выдох. Всё будет хорошо — он произносит это про себя как мантру, как молитву перед Небожителями, в которых он не верит. Верит Му Цин только в себя, не верит себе и врёт самообманом. — Я так волнуюсь, ты не представляешь! Ну и жару мы зададим, — встречает его с этими словами Сюэ Мэн в гримерке. Сюэ Мэн не похож на пунктуального человека, но он приходит раньше, чем почти никогда не опаздывающий Му Цин. В копилке баллов у Сюэ Мэна набирается достаточно много для покупки продвижения по лестнице взаимоотношений: с таким персонажем, как Му Цин, тяжело набирать их, но у этого павлиньего кадра получается с какой-то легкостью накидывать себе каждый раз плюсы к характеристикам. — Не представляю, — соглашается Му Цин. — Зададим, — он соглашается опять, но только вслух: внутри него царит драма мозга и сердца. Рациональное начало перестаёт уступать эмоциональному концу света, и у него при входе в гримерку включается обычное каменное состояние. — Не терпится уже впихнуться в костюмчик и пройтись в нём, м-м! — добавляет Сюэ Мэн, суетящийся больше нужного. Он залезает к пакетам и уже торопится распаковать каждый из них — Сюэ Мэн не умеет ждать, и это не всегда его плохая черта. Сейчас он выступает в роли увеселяющего элемента, поэтому Му Цин оказывается совсем не против небольшого аттракциона невиданной активности. — Сначала я, я жду тут больше всех, — вклинивается Е Ваньси и чуть не начинает драку за пакеты. Драка урезается ей же на самом корню проблемы: в физической силе она явный победитель, поэтому нужная вещь уже находится в её ладонях и активно распаковывается. — А я сильнее всех жду! — пищит Сюэ Мэн. — Ой, поспорь ещё со мной, — закатывает глаза Е Ваньси. И Му Цин в очередной раз отмечает: она крадет у него самые плохие привычки. Му Цин старается не разделять их суету и попытки впихнуть свои тела в наряды: он уже открывает косметичку, распаковывает остальной реквизит. Ему нет охоты торопиться тесниться в своём одеянии, ружьё хочется уткнуть себе в глотку, а не во что-то ещё. Его костюм сделан за одну ночь и Му Цин не может гарантировать даже себе достойное качество выполнения. Тогда он очень хотел спать — либо пару часов перед парами, либо вечно для избежания последующих страданий. Звуковое сопровождение в виде шутливой перепалки Сюэ Мэна и Е Ваньси прерывается только с приходом Наньгун Сы. Он улыбается и машет рукой, надвигаясь скалой в сторону знакомых лиц. — Приветик! Ну как настроение? Готовы сиять? — Конечно, спрашиваешь ещё! — уверенно отвечает Сюэ Мэн, любуясь собой в зеркале. Му Цину предстоит ещё накрасить это природное обаяние, надеть на него красивые элементы декора, но это проблема будущего Му Цина. Не нынешнего. — Естественно, — просто соглашается Е Ваньси. И это звучит даже более серьезно и солидно: коротко и лаконично. — Гм, — бурчит Му Цин почти неслышимо, стараясь переключиться со стука своего сердца. Как руководитель, он не должен портить радостный настрой коллектива. Как руководитель, он должен быть главным стимулирующим звеном, но пока что его демотивация грезит сожрать каждого из присутствующих в коморке, выделенной под подготовку. Кроме них здесь вагон и маленькая тележка людей: не то, что может выдержать пространство два на два — утрируя — метра. Все друг об друга спотыкаются, и это даже не полный состав, первые пара минут начала сбора. Скоро ситуация усугубится, больше косых и интересующихся взглядов, больше эмоций и больше волнения в грудной клетке. Кто-то очень уверен в себе, кто-то паникует — и чужие чувства нитками наслаиваются на клубок мыслей Му Цина. Он не любит сплетни, но невольно вслушивается в каждые шёпотом протянутые диалоги — его попытки отвлечься сведут его по невнимательности в лабиринт. Момент, когда в небольшой комнате собирается весь состав и активно готовится к их выступлению, Му Цин пропускает. Он не замечает авторитетную фигуру Хэ Сюаня, чёрным лебедем проплывающую к костюмам. Его глаза не слепит свет флирта, исходящий от Мэй Ханьсюэ. Эти двое, как и остальные участники модного коллектива, совсем не испытывают волнений по поводу недалёкого выхода. Атмосфера всеобщей паники не касается никого из них: о чём-то идут бодрые диалоги, слышатся несерьезные перепалки, а улыбки красиво расплываются на лицах самых эмоциональных членов состава. У Му Цина бешено колотится сердце и он делает другим макияж, стараясь сосредотачиваться на кисточке и результате, а не на звуке, так чётко и ровно отдающем в ушах стуком. Под каменной маской на лице тяжело заметить что-то: она не пропускает шум наружу, заставляя мучить только его самого и собственную рёберную клетку. Тук. Тук. Тук. — Вау, Му Цин! Да у тебя руки золотые! Нет, правда! Это потрясающе! — восклицает Сюэ Мэн, заглядывая в зеркало. Он искренне старался не подглядывать за процессом в зеркало, полностью доверяя себя и своё лицо в чужие руки. Бурная реакция привлекает и остальных. — У Му Цина всегда с макияжем было лучше, чем у меня, — комментирует Е Ваньси, вглядываясь в итоговую работу. — Всё-таки у него крутое чувство вкуса… — Теперь я жду, когда ты меня накрасишь, — добавляет Наньгун Сы. — Чудесное личико Мэн-Мэна стало ещё лучше, какая прелесть! — улыбается Мэй Ханьсюэ, заставляя Сюэ Мэна скорчить полную отвращения физиономию. — Стильно, — коротко отзывается Хэ Сюань, стоящий в углу помещения и старающийся не привлекать к себе внимание хотя бы одного живого существа. И после этого Му Цина немного отпускает чувство тревоги: цепкие когти не могут цепляться за тьму, когда вокруг так много света. Даже если с некоторыми из этих людей после показа мод их пути больше не пересекутся, сейчас Му Цин точно рад работать в этом коллективе. Странном, разношёрстном. Который непонятно как собрался и ещё неясно, во что выльется в конечном итоге — сквозь призму триумфа или разобьётся с бокалом и потечёт разочарованием на их лица. Му Цин не может пока гарантировать хотя бы какой-то результат. Но может гарантировать, что это теплое чувство сильнее и приятнее тревоги, колющей изнутри. Даже если оно менее долгосрочно. — Гм, спасибо. В очередь вставайте, всех накрашу. Времени еще вагон, — смущенно выдает он, стараясь не выдавать эту эмоцию на лице.

***

Все костюмы надеты. Наньгун Сы сияет хлеще самого солнца и готов слепить на него смотрящих. Е Ваньси, при серости костюма не выглядит серой мышкой, и даже будучи сменщицей самой яркой звезды выделяется из скучной толпы. Сюэ Мэн демонстрирует себя во всей красе, блистая всевозможными оттенками голубого. Вокруг Мэй Ханьсюэ красиво вращаются его кольца, умело изображённые Му Цином тяжёлым приспособлением. Хэ Сюань, будучи самым маленьким в списке перечисленных звёздных и не только объектов, идеально дополняет собравшуюся композицию. А сам Му Цин красиво её завершает. На лицах уже написан макияж, нарисованы дополнительные детали на оголённых участках кожи. Последняя репетиция в стенах этого богонеугодного помещения завершена, а до самого концерта остается около десяти минут. Десять — большое число, но только если не измеряется в минутах. Успокоение, умело сгенерированное защитной реакцией организма Му Цина, даёт сбой. Код неисправен, а попытки поправить разве что усугубят ситуацию. Сердце рвётся из своей клетки — да что ж ему неймётся? — и доставляет ещё больше дискомфорта, спотыкаясь о непоколебимые прутья. Это даже не крупный показ. Небольшой, так, для развлечения, в собственном университете. Ничего из себя почти не представляющий, как проба пера для начинающего писателя. Так, проба ткани для новичка-дизайнера. Но от этого спокойнее не становится. Му Цину кажется, что его сейчас вывернет наизнанку — так сильно, чтобы сердце вырвалось само, потому что клетка уже неспособна его удерживать. Потому что если оно продолжит так сильно рикошетить внутри, это приведёт к поломке конечностей или его самого. Потому что его буквально выворачивает и Му Цин вспоминает эту панику: он чувствовал её, когда мать впервые положили в больницу и сказали, что она может умереть. Му Цину редко бывает так плохо, но он ощущает это скребущее кошками на душе чувство в один из значимых моментов своей жизни. Он любит животных, поэтому не станет их снимать — не сможет, даже если попытается, даже если те воткнут когти поглубже. Это первое значимое выступление. Оно будет играть большую роль в фильме про его существование. Му Цин просто не может не волноваться. Десять — большое число. Но оно становится таким ничтожно малым, когда сужается до первой цифры Одна минута. Они выступают вторыми. Му Цин не следит за тем, как начинается концерт: он считает время до их номера. Раз, два, три — как овец считают, чтобы уснуть ночью, так Му Цин считает просто что-то неведомое, несуществующее, чтобы занять мысли. Чтобы если мозг и измерял что-то, то не количество мандража и проблем. Чтобы мозг был занят другим. — Знаешь, я ведь правда волнуюсь, — по лицу Сюэ Мэна, который это говорит, совсем не скажешь чего-то подобного. Он выглядит стоически. Улыбка мягко тянет уголки губ выше, а руки с голосом совсем не дрожат. Да и других физических и прочих признаков стресса Му Цин не замечает. — Всё будет хорошо, — это всё ещё муциновская мантра, которой он готов придерживаться до самого выступления и ближайшие пару часов после него. — Будет, — соглашается Сюэ Мэн. — Но я не об этом говорю. Сам-то волнуешься? О. Озарение. До Му Цина доходит, что всё утро он бегает, как спринтер на какой-нибудь дистанции — он не очень в них разбирается. Туда-сюда, ко всем и к каждому, нянечкой прокрадываясь для нанесения макияжа и узоров. Что-то бубнит про обязательно хороший исход, игнорирует другие диалоги, и находится, наверное, в своей вымышленной галактике, в которой есть только он и его сдавшие нервы. И мило, что Сюэ Мэна это волнует. «Немного». «Да почти нет». «Всё хорошо». Му Цин обычно ответил бы как-то так. Это не ложь, не недоговорка. Му Цин убеждает себя в этом. Он старается запрограммировать себя. как робота. Но он напоминает себе вместе со своим организмом — к сожалению, он человек. Не каменное изваяние, на самом деле, как бы ни старался красить себя в серый и недвижимо стоять, принимая на себя удары. — Волнуюсь, — сухо говорит он, отворачиваясь к стене. — Впервые выступаешь? — Ага. — Это всегда страшно. Я вообще кучу раз был на сцене, но всё равно стремаюсь. А ты-то как, наверное! — он кладет подбадривающе руку Му Цину на плечо. — Но не парься. Даже если накосячишь, это не конец света. — А конец моей карьеры, которая даже не началась? — хмыкает Му Цин. Это его защитная реакция — глупо и саркастично отвечать. — Брось, ты рукастый и прямой чёрт, точно чего-то добьешься в жизни, — сказал другой прямой чёрт ему прямо в лицо. — Чем больше будешь париться о том, что налажаешь… Тем больше… Ой, короче, налажаешь тогда точно! Просто не думай об этом, — он изрекает самую гениальную мысль, которую только может. И даже такая, ломанная по контексту, она звучит ободряюще достаточно, чтобы Му Цин в это почти поверил и стал чувствовать себя опять немного менее сдавленно. — Спасибо за бесплатную психологическую консультацию, обращусь к вам ещё. — Обращайся. Буду ждать, понял? — Гм. Больше они не говорят. Сюэ Мэн нажимает какие-то кнопки в своём телефоне, остальные заняты другими делами. Сердце Му Цина всё ещё дрожит землетрясением, но теперь шансов на руины и высокобалльное крушение заметно понижаются глупыми словами. А потом на сцене оглашают их номер — и Му Цин старается не забыть, как дышать.