Последний крик моды

Похоронные плиты остаются на кладбищах сотни лет: они порастают мхом, но упругий камень держится, как последнее, что оставляет за собой человек в этом мире. Держится, как единственное напоминание на земле о том, что кто-то жил, что кто-то был, что кто-то существовал и когда-то даже говорил. Цифры на похоронных плитах — даты начала и конца. У Му Цина, по ощущениям, итоговое число будет выгравировано с сегодняшними календарными данными: его сердце близко к остановке, а сам он, как камень, удерживающий чей-то отголосок души на планете, только и делает, что уверенно впивается в землю и стоически претерпевает столетие за столетием. Он порастает мхом, и лоза приковывает его ноги к самому началу сцены; она плетёт вокруг сердца шипастый узор и впивается стеблями роз поглубже, заставляя обливаться кровью. Му Цин хочет стоять на месте, не двигаясь и дальше. Но начинает играть музыка, которую он слышал каждый день на протяжении нескольких недель. Раз. Два. Три. Четыре. Му Цин делает шаг, хотя его сердце стучит в два раза быстрее мелодичного ритма, который они отрабатывали на репетициях. Там счёт до восьми, но в его груди что-то рикошетит туда-сюда, отбивается на двадцать за несколько секунд. Счёт времени одновременно ускоряется в несколько раз, одновременно и тянется пустынно-медленно, как плетутся по песку ноги жаждущего воды путника. Перед ним целые ряды красных сидений с многочисленными гостями: это то, о чём он мечтал всю жизнь. Слава и популярность надеваются на него красивыми костюмами, а взгляды, жадные до чего-то нового, прикованы только к нему и остальным моделям. Только к сцене: не отрываясь, изучающе разглядывая каждую оплошность и каждую положительную черту. Взгляды, как стая хищников вьётся вокруг, снизу и Му Цин, будучи маленькой чёрной кошкой, только и делает, что думает о том, чтобы поскорее отсюда убежать. Он словно забирается на сцену только по причине её разделения в высоте — не сильно, но преобладает над зрительским рядом. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Ему кажется, что он забывает счёт, а вся группа его друзей и знакомых вокруг, также бродящих по сцене, сужается до него одного. Одного, словно брошенного в кромешной темноте под единственным источником света в виде прожектора — как обозначение для нападающих мишени, цели. Его сердце стучит сильнее положенного. Каменные ноги словно с логичным звенящим от соприкосновения со сценой звуком перемещаются туда-сюда, как было прописано сто раз в их сценарии. Туда-сюда, как они репетировали не сутки, не двое, а приумножить на несколько раз и добаить к числу количество снов с этой постановкой. Му Цин двигается почти по прописанному сценарию куклой. Он задерживает дыхание и предаётся нитям, умело дергающим его в такт музыке. Чужие руки в этом точно бы не ошиблись, наставляя его и перемещая в нужные места на сцене. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Это продолжается, продолжается. Продолжается. Оно льётся мучительными двумя минутами, которые сейчас больше напоминают две тысячи. А, может, два миллиарда? Может, триллиона? Может? Может. Может быть всякое, но Му Цин на «семь» ставит свою ногу в последнюю, конечную точку, а на «восемь» двигает туда вторую. И на «один» всё затихает. Музыка перестаёт литься адской колыбельной для ушей, а свет пропадает, не давая взглядам бегать по сцене и лишая Му Цина возможности ловить эти бегающие взгляды. На «один» всё затихает. Всё закончилось. И Му Цину почти что кажется, что он оказывается давно похоронен под землёй. Возможно, где-то на восьмёрке. Или на любой другой цифре, которая ознаменовала момент как конец его личности. В грудной клетке проворачиваются аксели непрофессионалами: поэтому что-то там падает, но смело встаёт и продолжает мучительные попытки биться. Всё закончилось. Затем кто-то начинает хлопать. Руки соприкасаются с руками и зрительский зал разливается в овациях. Пока это продолжается, Му Цин вспоминает каждую свою ошибку, оплошность, неточность. Где он поставил ногу хуже, чем надо, или не дошёл полшага, испортив композицию. Где незначительные мелочи, незаметные любительским взглядам, становятся для него роковой ошибкой. Рациональное видение мира возвращается, когда заканчивается счёт цифр — будто он был до этого момента. Будто он так и ждал, чтобы включиться вместо режима эмоций, а те поставить, как обычно — на беззвучный. Выключить на телефоне напоминания, уведомления из приложения «Я — человек». Сделать так, как Му Цин поступает обычно. Его головы касается чужая рука, плавным и проводящим движением проводя по волосам. — Мы справились, прикинь! Блин, какие же мы молодцы, — шепчет Сюэ Мэн. Или не шепчет: но Му Цину, в шуме зала, кажется это чем-то слишком тихим. Он смотрит на чужие лица впервые за две минуты, которые казались для него больше, чем вечной пыткой в аду и вечным заключением на последнем из кругов. С них уже стирается взволнованность, теплится лёгкая усталость, но улыбки, немного измученные и в большей мере победоносные, сияют ярче любого другого чувства. Не у всех, конечно. Хэ Сюань не выглядит радостным, он не выглядит паникующим. Он выглядит никаким и это слово недостаточно чётко отразит эмоцию на его лице: на нём просто ничего не присутствует. Ничего не читается — дымка от чёрной воды прикрывает вуалью любое чувство, и Му Цин чувствует в этом себя, если бы не переживал по ощущению свой последний день мысленно пару минут назад. — Молодцы, — сухо, но искренне произносит Хэ Сюань. Эти слова из его уст звучат достаточно мотивирующе, потому что в глазах Му Цина Хэ Сюань выглядит, как настоящий профессионал своего дела. — После результатов идём пить, — вместо других слов кивает Е Ваньси. — Да уж, после результатов точно понадобится, — хмыкает Наньгун Сы. Это немного возвращает Му Цина в реальность. Всё ещё не закончилось. Ещё будут результаты, слова жюри. Еще будет чужое мнение, к которому он, как оказалось, готов не так хорошо, как был убеждён за пару дней до сегодня. Ещё будет боль поражения или радость выигрыша — как бы ни хотелось подавить в себе значимость полученного или отсутствующего в коллекции достижений места. Это не конец. Жизнь всё ещё будет продолжаться, какой бы исход дня не последовал. К каким решениям ни придут судьи, чем бы они ни руководствовались. Му Цин мечется между спокойно-паническим и панически-спокойным состоянием. Он останавливается на том, где волнение опускается на задний план, потому что сейчас от него нет смысла — бесполезная декорация совсем не нужна и будет только портить впечатления. Она обязательно всплывет позже, но это будет его проблема в недалеком будущем. Они уходят со сцены, перекинувшись на ней этими несколькими фразами. И как только красные зрительские ряды за спиной исчезают, у Му Цина отлегает от сердца всё то, что до этого обволакивало и сдавливало. Лоза отступает подальше, а ноги, затвердевшие в камень, не разрушаются, а становятся мягкими и податливыми. — Судя по настроению жюри, мы им понравились — комментирует Сюэ Мэн, стягивая с себя одежду, пока остальные неловко мечутся и ждут, пока на них будет сосредоточено меньше взглядов. За кулисами жизнь тоже течёт. Она бежит бурной рекой, как туда-сюда мечутся студенты, готовящиеся к своим номерам или плачущие, радующиеся после них. Человеческий спектр эмоций богат и Му Цину порой жаль быть в этом плане совсем не бедным. — Думаешь? — скептически говорит Му Цин, помогая другим с расправлением с украшениями. — Ага, — уверенно кивает Сюэ Мэн. — Мне кажется, стоит ждать хорошего результата. Он говорит это так легко, беззаботно, но Му Цину это нравится. Это не обещание и не намеренная попытка вселить надежду, больше искреннее мнение, не подкреплённое никаким желанием выиграть. Сюэ Мэн сосредоточенно дёргает за молнию туда-сюда, пока она отказывается подчиняться движению его рук. Му Цин почти готов подойти и помочь с избавлением от слоев одежды, но Мэй Ханьсюэ справляется с этим быстрее, пальцами без труда расстегивая одеяние. — Я бы и сам справился, — Сюэ Мэн смущённо-недовольно отворачивается от чужого лица. Наблюдать за этим искренне забавно. Как и слушать шутливую перепалку Е Ваньси и Наньгун Сы, как и наблюдать за движением немногословного взгляда Хэ Сюаня. Глаза — зеркало души, они говорят о многом, но Хэ Сюань, кажется, завешивает их черными шторами. Они не пропускают солнца и лишают возможности взглянуть внутрь, понять что-то о своём владельце. Их разношёрстная компания всё ещё кажется Му Цину странной, но ему нравится здесь каждый из присутствующих людей. Глупый, но умный Наньгун Сы, который очень чётко видит всё, кроме симпатии по отношению к нему; прекрасная и рассудительная Е Ваньси, спокойная и немногословная, в нужной компании предлагающая выпить; Сюэ Мэн, о котором слухов больше, чем денег на счету Му Цина. Сюэ Мэн, такой прямой и честный, совершенно не походящий ни на одну из плохих сплетень о нем; Мэй Ханьсюэ, у которого нет проблем с общением ни с кем, кроме Сюэ Мэна — и в этом Му Цин тоже видит очень чёткую связь; мрачный и загадочный Хэ Сюань с огромным потенциалом и точно внушительным количеством скелетов в шкафу. И, пожалуй, сам Му Цин. Себя он охарактеризовать никак бы не смог. В любом случае, их интересы сходились едва ли хотя бы где-то. Половину отсюда даже не интересовала модная тема и они попали сюда по зову сердца или очень сильных уговоров, а наличие кого-то просто было удивительным в этой коалиции для создания шедевров красоты. Потраченное на показ время не было большим промежутком: всего несколько недель, не больше месяца, но Му Цин ловит себя на мысли: он будет скучать без этой яркой и странной компании. Без постоянных подколов, без странно-дружеской атмосферы людей, которые не должны были пересекаться в одном пространстве дольше, чем на пару дней. Му Цин успел привыкнуть к засиживаниям до вечера. К заказу пиццы за чужой и порой его счёт на последние копейки, к громким обсуждениям и полным провалам. К неудачам в шитье и к невероятным успехам; к обществу, хотя он всегда был далёк от социума и не всегда успешно в него вливался. Му Цин не был эмоциональным, но отвыкать от чего-то он не любил, и эти мысли делали обстановку для него ещё более удручающей. — Тяжело поверить, что всё закончилось, — бубнит Сюэ Мэн. Они сидели в своём углу маленькой коморки закулисья. Этот угол был отведён персонально под них на сегодня, поэтому приходилось ютиться исключительно в нём. Зрительский зал был переполнен, сесть в него не представлялось возможным, а запускать трансляцию концерта, когда он происходит за соседней шторой, не хотелось. Оставалось слушать доносящиеся из актового зала голоса и отсчитывать время до конца. — Будет не хватать моего лица под боком? — ласково отвечает ему Мэй Ханьсюэ. Сюэ Мэн уже не воспламеняется с этого, разве что его кончики ушей горят похлеще пожара. — От этого как раз будет приятно избавиться. — Он прав, — соглашается Е Ваньси. Мэй Ханьсюэ оказывается почти ущемлён, но она добавляет практически сразу. — Я привыкла бежать с тренировок на репетиции. Даже необычно без этого акта мазохизма. — Ага! Так долго готовились, а теперь уже всё, — кивает ей Наньгун Сы. Хэ Сюань залипает в телефоне. Он не проявляет интереса к диалогу, но Му Цин отчего-то уверен, что такие щепетильные вещи для этого серьёзного человека не являются даже немного беспокоящим фактором. Но Му Цину становится странно-приятно: почти все участники думают об одном и том же. Конец репетиций ощущается, как вырезать небольшую часть из тела — она маленькая и незначительная, но её отсутствие ощущается глобально. Му Цин это не озвучивает, но полностью разделяет чужую скорбь. — Еще будет Студвесна, — он говорит так, будто в его голове до сих пор не мелькает чувство паники при воспоминаниях о выступлении на той сцене. Он говорит так, будто для него это простое предложение сделать что-то ещё вместе, а не что-то большее — Му Цину стоит чаще открывать рот в нужных словах, но ему слишком тяжело описать их иначе. — Это предложение? — заговорщически улыбается Сюэ Мэн, будто только что приобрёл запас мотивации до весны. — Считай, что да. — О, Му Цин! Это так здорово, — в чувствах говорит Наньгун Сы. — У тебя уже есть мысли для следующего показа? — По правде говоря, нет, — он немного заминается. Потому что лидеры должны быть уверенными, вселять доверие, а не раздрай. — Но я что-нибудь придумаю, если вы захотите. — Если? Очевидно, что все за. А кто нет, то пусть вспомнит, кто тут самый сильный физически, — лицо Е Ваньси по мимике не богаче, чем у Хэ Сюаня, поэтому каждая её такая фраза звучит немного жутко. — Звучит, как ещё повод попялиться на красивых людей. Я в деле, — беззаботно говорит Мэй Ханьсюэ, вновь бурно переписываясь с кем-то в телефоне. Сюэ Мэн опускает на него косой взгляд, но решает сдержать бунт. Для Му Цина это всё впервые. Впервые быть частью большой компании, впервые быть кому-то настолько небезразличным: он чувствует в свою сторону искренность, и это чувство приятно разливается по нему. Тревога за выступление, до этого медленно сходящая на «нет», сейчас уже не планирует в ближайшее время выдать хотя бы одно «да». — У тебя большой потенциал, — подает голос Хэ Сюань, даже не смотря в их сторону. — Если ты будешь ещё раз ставить что-то, я бы принял участие. Это для Му Цина почти что благословление самих Небожителей, поэтому ему кажется, что он перестаёт дышать. «Большой потенциал» — слишком громкая для него похвала из таких тихих уст. — Тогда позже спишемся насчёт этого в беседе, — коротко говорит Му Цин так, будто по его телу не бегают табуны мурашек. Он хотел просто показать себя на сцене, но ощущает, что получил гораздо больше, чем просил изначально — словно божества в кой-то век решили над ним смилостивиться и вознаградить за бесконечный труд. Труд, который обычно оказывался никем так и не замеченным. — Фух! — выдыхает Сюэ Мэн. — А я-то думал, что мы больше не соберёмся такой компанией. Му Цину хотелось бы так филигранно честно транслировать свои эмоции окружающим, потому что на канале его вещания стоит цензура в любые слова, походящие на честную передачу чувств. И если что-то вдруг пропускается, то его внутренний мир тут же карает честной пыткой — достойное наказание. — Учитывая тебя, ты бы всё равно всех ещё не раз вытащил, — саркастично замечает Е Ваньси. — Будто бы ты против, — пожимает плечами Сюэ Мэн. После этого ожидание результатов становится менее мучительным. Когда время идёт за обсуждениями, оно словно решает пролететь на скорости света, хотя обычно предпочитает тянуться пеленой событий на максимум своей долготы. … — Но во время зомби-апокалипсиса не работала бы электроэнергия. Люди бы были заняты выживанием, поэтому на станциях не было бы персонала, — абсолютно серьёзно говорит Му Цин. Он не знает, как диалог дошёл именно до этого, но они находятся на этой точке. И пришли они сюда цепочкой тем… которую Му Цин даже не вспомнит. Кажется, всё начиналось с рассказов про предыдущие отношения Мэй Ханьсюэ. — Никаких видео-игр? — грустно говорит Сюэ Мэн. — Никаких. Не получится зарядить телефон. — А если обокрасть магазин с техникой и вынести все повербанки? — В общем, его в команду не берём, — торжественно изрекает Е Ваньси. — Пока все будут озабочены поиском еды, Сюэ Мэн пойдёт воровать нинтендо-свич и повербанки, чтобы рубиться в игры. — Зато со мной вы не умрёте со скуки! — возражает он. — Ага, умрём от зомби, с которым ты подерёшься за энергетик и повер, — кивает Му Цин. — Вы скучные. — А я бы пошёл с тобой грабить магазин, — встречает Мэй Ханьсюэ. — Крайне романтично. Сюэ Мэн возвращается к своей обычной технике — технике игнорирования Мэй Ханьсюэ, потому что этому навыку Му Цин обучал его достаточно долго для сохранности помещений и чужой психики. — Тогда уже минус двое, — подсчитывает Наньгун Сы. — Мы все умрём. — Не надо так критично, — мягко одергивает его Е Ваньси. — Только эти двое. В этом есть что-то весёлое и это, безусловно, нравится Му Цину. Разговоры о зомби-апокалипсисе — самая глупая вещь, которой можно заняться в ожидании результатов. Судя по их расчетам, Е Ваньси будет ходить за продовольствием, потому что она самая сильная. Му Цин будет сидеть дома и проводить анализ на основе собранных данных, а Наньгун Сы сопровождать Е Ваньси, потому что он за неё волнуется. Практической пользы от него не будет никакой, но — Му Цин уверен — морально это будет очень поддерживать его лучшую подругу, поэтому пусть. Мэй Ханьсюэ по планам продолжает флиртовать с Сюэ Мэном. Это никому не нравится, но является чем-то неизбежным и, следовательно, решить эту проблему можно только смертью кого-то из них. Или их обоих. Учитывая, что Сюэ Мэн планирует либо сидеть дома и играть в игры, либо выходить за повербанками, когда заряд закончится, шанс на погибель обоих мгновенно возрастает. Хэ Сюань в диалоге не принимал участия, но между собой было решено, что он умный и красивый и, возможно, его можно перепутать с зомби из-за бледности. Какое-то применение ему пока не нашли, но с его характеристиками это задача будет решена в течении ближайших десяти минут. Концерт подошел к концу минут десять назад. Через час будут объявлены итоги. Му Цин перестал быть взвинченным за несколько часов, которые они просидели в коморке, но всеобщие обсуждения опять начали подогревать охладевшее желание услышать финальные слова. Может быть, потом провести вечер или ночь в баре. Потому что то, что он услышит, слишком не понравится, и придется запивать горе бутылками алкоголя, стараясь унять режущее и неприятно скребущее. Или потому что то, что он услышит, слишком ему понравится, и он захочет отметить свой первый триумф. Му Цин не знает, какой эмоцией будет окрашен флаг дальнейшего дня, но он убеждён: провести с этой компанией он мог бы любой вечер. Плохой или хороший, ужасный или самый лучший в его жизни. Может быть, не с полной искренностью в своих чувствах, но всё равно эмоционально для него близкий. — Я пойду возьму попить. Вам брать? — говорит он, вставая со своего неудобного деревянного стула. — Колу, — кивает Сюэ Мэн. — И мне. — Да и мне тоже. — Пара литров колы, — заключает Му Цин и направляется к стороне выхода отсюда. Он и забывает, насколько пространство вокруг было маленьким, потому что вселенная последние пару часов оказалась сужена до ещё более крошечного участка: до того угла, в котором они коротали время. Очередь к автоматам с едой выглядела как толпа зомби: уставшие после концерта студенты, родители и прочие сущности, целым скопом торчали в пути до почти опустевшего механизма, выдающего пищу. Дойти до столовой было проще, чем потратить час ожидания результатов на столпотворение, пусть и немного дороже. Но время — деньги, время — самый ценный ресурс, поэтому небольшая переплата не была критичной. В столовой действительно очередь толпилась немного меньше и рассасывалась из-за количества сотрудников быстрее. В любом случае, единственное, что оставалось Му Цину — ждать. Ждать, занимать своё время чем-нибудь. Он, конечно, не знал, чем, но явно не хотел, чтобы это произошло так. — А вы ничего так выглядели. Ну, на сцене, — о, чёрт. Му Цин предпочёл бы не слышать этот голос ближайшее тысячелетие или, если возможно, самое недалеко находящееся никогда. Одно, пожалуйста. По отношению к Фэн Синю, который теперь уже ошивается рядом и что-то лепечет. — Смотрел? — скептически смотрит на него Му Цин. Все выступающие предпочитали сидеть и трястись в закулисье, но не наблюдать за происходящим с остальными. Даже сам Му Цин избрал именно этот путь наименьшего сопротивления: отложить трансляцию до лучших времён и осмотреть свой позор и чужой триумф позднее. — Нет, просто так тебя хвалю, — это звучит натянуто, как тетива. Из Фэн Синя, наверное, хреновый лучник, потому что нельзя так её перетягивать — стрела, наверное, сейчас попадет в кого-нибудь, если он небрежно отпустит деревянное изделие из своих рук. — Спасибо? — Му Цин всё ещё настроен скептически. Похвала звучит искренне, но по большей мере ему без разницы, а по меньшей просто плевать. — Не за что. Это слишком притянуто. Даже не за тетиву, за уши — так сильно не тянут уши именинников. Глупый и ненужный диалог можно было бы миновать, если бы Фэн Синь не остановился напротив него и не продолжил нести чепуху. Ответа от Му Цина не следует, потому что он не знает, что на такое отвечать. Диалог логически закончен, но они стоят в странном молчании, которое приходится проявить инициативу прервать ему самому: — Всё? Это третье слово в их перекидывании фраз от Му Цина. Он старается игнорировать вещи, которые ему не нужны и людей, от которых он устал. Преисполненный вдохновением продолжить диалог про зомби, он крутит в голове дальнейшие сценарии конца мира от восстания мёртвых, совсем не заинтересованный в Фэн Сине и его похвале. В следующем диалоге с друзьями он готов вставлять предложение через предложение, но здесь ограничивается всего тремя вопросительными. — Да. — Супер. Му Цин отворачивается в другую сторону, показывая всем видом, что на этом желающие участвовать в разговоре все. Закончились. Фэн Синь больше не пристаёт с попытками поговорить. Действительно — супер.

***

Фэн Синю порой и самому сложно отсортировать каждую мысль в своей голове: поэтому он предпочитает этим не заниматься. Если он что-то говорит, значит, в этом есть какой-то смысл. Его не особо волнует, из каких побуждений это происходит и что лежит в первоисточнике самого изначального желания. Действительно плевать. Он не то, чтобы выходит посмотреть только единственное выступление со зрительского ряда. Фэн Синь, безусловно, убеждён в чужом провале и хочет лицезреть его собственными глазами, поэтому не отрывает взгляда от Му Цина, порхающего бабочкой по сцене. Мерзкая гусеница умеет раскрыть свои крылья, если достаточно вырастет — но Му Цин не вырастает, поэтому умозаключение, по каким причинам он так изящно парит, даётся с трудом. Фэн Синю бы не хотелось иметь в своих родительницах мать-модель, но она есть, и с этим ничего не поделаешь — не разорвёшь бумажку из роддома и не кинешь в измельчитель информацию о родственной связи. Он обречён на то, чтобы чувство вкуса было встроено в него изначальной функцией, как дышать. Фэн Синь скорее задыхается, чем дышит, когда в его жизнь врывается хотя бы что-то, связанное с модой — или ускоряет темп поглощения глотков воздуха из-за распирающей неприязни. Он сразу может сказать, что есть красиво, что есть перебор, а что никогда не приживется в профессиональной среде. Он различает ткани и даже материалы, но совсем не из-за интереса, который потаённым шкафом присутствует где-то в комнате его мыслей — нет. Многочисленные лекции дают о себе знать, как и единственное время, которое мать уделяла ему: сидя над журналами, корячась в платьях рядом с известными дизайнерами. Он сразу может сказать, что есть красиво, поэтому мысленно выставляет этому показу десятку из десяти. Может быть, девятку, но это так — исключительно из личной неприязни и дешёвых материалов. Которые в руках Му Цина складываются лучше, чем самые дорогие шелка. Остальные номера, как Фэн Синь может судить из списка названий, выглядят достаточно скудно. Он решает не тратить время на оценку, чтобы не умирать от недостатка веселья, и просто торчит с теми, кого именует знакомыми. рыба гниет с головы. и как тебе? Хэ Сюань пишет редко, но метко. Фэн Синь почти что удивляется этому письму любви. наньян то что ты пишешь первым? удивляет. но приятно. продолжай в том же духе рыба гниет с головы. я о показе. ты же смотрел. Фэн Синь почти что вздрагивает с этого. Он сидел не на первом ряду и, будучи моделью, в обилии красного цвета кресел и мрака в зале тяжело увидеть хотя бы что-то. У Хэ Сюаня меткий взгляд, который всегда попадает ровно туда, куда ему нужно. наньян неплохо рыба гниет с головы. тогда скажи ему об этом. наньян кому? что сказать? наньян у тебя там приход какой-то поэтому ты решил мне написать да рыба гниет с головы. ты идиот. но ещё большего идиота из себя не строй. рыба гниет с головы. всё, пока. Фэн Синь никогда не сможет понять до конца эту загадочную фигуру на шахматной доске. У Хэ Сюаня свои цели, свои мотивы и он действует так, как считает нужным. Его немногословность создаёт проблемы в обозначении причин, потому что практически никогда их невозможно обозначить хотя бы для себя. Фэн Синь говорит себе: он не будет слушать эти слова, которые неизвестно зачем и неизвестно почему сказаны. Фэн Синь говорит Му Цину: «А вы ничего так выглядели». Он ощущает себя сплошным, огромным противоречием, когда делает хотя бы что-то, направленное в сторону Му Цина. Фэн Синь говорит в пустоту, что ему это не нравится. Когда приходит время подведения итогов, в зале толпятся в основном студенты. Мало кто из гостей решает дождаться подведения итогов, но все участвующие сегодня учащиеся обречены в любом случае торчать здесь еще ближайшие несколько часов. Нужно убрать реквизит, помыть полы, бла-бла-бла… Когда жюри торжественно выходят на сцену, их снимают со всех сторон, чтобы выложить это во все группы, связанные с университетом. Фэн Синю, если честно, плевать на то, кто победит. Если их группа займет какое-то место — будет неплохо. Всё-таки он грозился обойти в этом соревновании Му Цина, даже если это были просто брошенные с ядом и злостью слова. Даже если Му Цин тогда сказал так, что у него всё ещё эхом отражается в голове — «забирай, мне это не нужно». Фэн Синь практически не занимался подготовкой к концерту. Он порой заглядывал на тренировки и справлялся со всем без особого труда, потому что у него хорошая физическая форма и он ходит в зал. Старые секции тоже не дают забыть всё, чему его учили, а серьёзное отношение к мероприятиям пропадает у него ещё давно. Наверное, с детства. По сравнению с показами мод матери на весь мир… событие здесь кажется таким маленьким и ничтожным. Оно не делает погоды, не влияет на галактику и чистоту неба. Для Фэн Синя оно значит ровным счётом ничего, значит, неровным счётом не требует того, чтобы он напрягался ради занятия из исключительного интереса. На фоне звучит вся эта торжественная дребедень. Благодарности, отправляемые каждому из студентов, приятные слова, что никто не проиграл и все обрели победу, а места — это так, для красоты. Что главное — это участие и процесс. Вся прочая муть только для мотивации не расстраиваться не получившим приза, потому что лузеры тут есть — и бежать от этого смешно. Становится занятно только тогда, когда доходит до объявления самих результатов. До этого Фэн Синь просто перешёптывается со своей группой и старательно не слушает глупые ободряющие речи. Третье место занимает какая-то танцевальная команда. Они весело выбегают на сцену, обнимаются друг с другом и смотрятся с вышины так, будто только что получили все награды мира, а не глупую бумажку о том, что они молодцы. Фэн Синю тяжело понять драку, старания ради похвалы и признания. Второе место занимает… О, а это интересно. Взгляд Фэн Синя легко выцепляет из толпы Му Цина, у которого округляются глаза. На его щеках лёгкий румянец и в этом присутствует какое-то очарование, но любая проявленная в моменте эмоция быстро сходит на «нет», когда вечно серьезный мальчик вновь берёт себя в руки. Он, как истинный лидер, с выпрямленной спиной и гордо поднятой вверх головой, с этим безэмоциональным лицом, которым можно резать камни, вышагивает к сцене и кивает, вытягивая из чужих рук бумагу о победе. Фэн Синь не может прочитать эту головоломку. Он не силён в загадках и не силён в их разгадывании, поэтому Му Цин — игрушка на несколько месяцев. Игрушка не в прямом смысле и не в негативно-переносном: Фэн Синь попросту не может, даже напрягая мозг, разобраться хотя бы с инструкцией по пользованию. Лицо Му Цина слишком нечитаемое. Это радость? Разочарование? Облегчение? Фэн Синю было бы интересно увидеть хотя бы что-то, но единственное, что он может разобрать — «ошибка». Чем-то это напоминает Хэ Сюаня, и Фэн Синь совсем не помнит, в какой момент хотя бы некоторые из его жестов и мимических изваяний стали на грамм понятнее. Остальная команда Му Цина рада и обнимает его. Это должно быть хорошим моментом, наверное. Фэн Синь отводит взгляд, дожидаясь объявления первого места и приза зрительских симпатий. В его голове отчего-то слишком много и одновременно ничего. Это сплошное противоречие вновь, и он не понимает, чем это вызывается. Какова причина этой ошибки? Что неисправно? Фэн Синь понимает две вещи за пару минут. Первая — что неисправен он сам. Вторая — что их группа заняла самое высокое, заслуженное, наверное, место. И приз зрительских симпатий тоже. Он понимает это в тот момент, когда его хватают за руку и тянут куда-то под шум, тянут и заставляют влезать на пьедестал. Вторая вещь тесно связана с первой: ему без разницы. Ему редко приходится прикладывать какое-то усилие, чтобы что-то получить. Он не может назвать это проблемой. Выигранные в детстве конкурсы наслаиваются один на другой: всегда призовыми местами и всегда похвалой. Всегда не приложенными усилиями, потому что богатые родители решают проблемы сами. Потому что это была их игра, а не его и он был, пожалуй, просто частью распрей взрослых. Деталью, с которой удобно было взаимодействовать тем, кому это понадобится. Первое место — не такое важное событие. Очередная бумажка, очередные овации. Очередная эмоция, которую он не переживает из-за этого: проглатывает, поглощает. Единственное, о чём он думает — можно будет зайти, позлорадствовать позже. Перекинуться очередными грубыми фразами, вступить в конфронтацию. Сказать: «А я говорил, что выиграю». Но на этом удовлетворение заканчивается и начинается безразличие. Фэн Синь ощущает: в этом плане он действительно неисправен.

***

Птица никогда не ожидает, паря, что её подобьёт ружье. Как и люди, сидящие в самолете, молятся, чтобы долететь до точки назначения, а не до дна моря на превышенной скорости из-за неисправности оборудования. Но Му Цин очень четко переносит это чувство: возвыситься туда, где ты раньше не мог себя представить, а потом резко упасть, подорваться. Он пролетел так высоко, но падение прошло скользко и больно: ему сломало, наверное, в лучшем случае только кости. В худшем — внутренне что-то треснуло. Развалилось. В руины. Он убеждает себя: ему не нужно первое место. Он не нуждается в доказательстве своего превосходства, что у Му Цина — красивого и прекрасного Му Цина — всё получается и само собой. Что он — красивый и прекрасный Му Цин — в этом уверен и сам, что ему не нужно подтверждение чего-то. Что бумажка — просто бумажка. Что буквы на ней просто цифры, а двойка — почти что единица, но немного пониже. Совсем чуть-чуть, на пару оценённых жюри баллов. Совсем чуть-чуть, на несколько не хвативших зрительских голосов. Совсем каплю — как каплю в море его проблем. Когда ты долго склеиваешь вазу, она держится. Склеенная и покоцанная, неаккуратная и убитая, держится. Когда ты зовёшь кого-то в гости, он косится на вазу и случайно задевает её. Она даже не падает, только чуть-чуть качается вбок: это далеко не всё то, что она пережила до этого. Это не пол, на котором она валялась разбитая, и даже не ванная, по которой проезжать ей было гораздо больнее. Отчего-то она всё равно забывает, что склеена, и опять превращается в труху. Эту, кажется, уже не собрать. Выглядит слишком плохо и слишком мелко, слишком сложная головоломка для слишком уставших людей. Такое только в мусор, только в пакет. Главное уже не починить, ключевое — не поцарапаться. Му Цин ощущает себя этой вазой. Он занимает второе место, но это оказывается чем-то фатальным. — Мы такие крутые, второе место с первой попытки, вау! — В следующий раз должно быть первое. — А я говорил, что жюри хорошо настроены, а! Гул голосов мешается в коктейль. Вкус Му Цину не различить, да и пить что-то сейчас слишком тошно: запахи тоже скручиваются в один, неприятный и отталкивающий. — Интересно будет посмотреть тот номер, который выиграл. — Тогда уж сразу весь концерт. Му Цин с трудом различает предложения, еле вычленяет буквы и совсем не предполагает, кому принадлежат эти отдалённые голоса. — Му Цин, ты гордишься нами, а? — Конечно. Он произносит это, будто находясь в вакууме. Это эхом отдается вокруг несколько раз и бесследно пропадает. Это. Это напоминает круги на воде, но Му Цин не сможет объяснить и эту параллель, выстроившуюся в его голове. — Значит, идём пить? — Значит, идём пить. — Абалдеть, он разговаривает… — Я бы намешала себе коктейлей и проспала завтра весь день. Настоящий вакуум. — Мне вызывать такси? — Пока нет, — Му Цин вне зоны доступа. Он отдаёт эту фразу и не готовится слышать ответ. — Я в туалет. Возможно, ему что-то отвечают, но он устанавливает в уши по заглушке: лучше проигнорировать. Промыть лицо водой, успокоиться. Му Цин никогда не занимал первые места. Его единственная лотерея, которую он выиграл — это генетическая. Его мать лучшая женщина, которую мог создать ребёнок на небесах. Результаты его экзаменов и поступление — не совсем лотерея. Это старания, это бессонные ночи. Это что-то не столько случайное, сколько подчинённое ему. Можно взять за поводок удачу и приложить усилия, чтобы она покорно следовала в нужном направлении. Ему никогда ничего не давалось просто так. Му Цин должен ощущать себя счастливым, но он чувствует себя очень жадным: когда первое место было так далеко, оно не казалось таким желанным. Когда до него протянуть всего руку — бьёт по запястьям втридорога сильнее. В туалете нет никого, кроме него и его мыслей. Он моет лицо в холодной воде, стараясь отрезвить рассудок, но тот, уже отравленный неприятной мыслью, продолжает закупоривать реальность. Он мог быть лучше. Мог больше постараться, тщательнее делать движения. Все его ошибки, которые он рационализировал сразу после выступления, кажутся сейчас ещё хуже и более роковыми. Му Цину не свойственно винить в этом кого-то другого. Он винит только себя. Му Цин все рационализирует. Обычно. Он не идёт на коротком поводу у эмоций, предпочитая меняться позициями. Обычно. Он держит себя в руках и лавина чувств поэтому не так сильно сносит его, он всегда остается на ногах и сам свой, сам при себе. Обычно. Когда дверь в туалет открывается и закрывается, Му Цин даже не обращает на это внимание. Он слышит, но не слушает, и решает зациклиться на том, что изнутри продирается из него ксеноморфом — он не может это сдерживать и это причиняет ему, безусловно, огромную боль. — О, это ты. Му Цин слышит, но не слушает: он игнорирует. Он повернут к двери боком, стоит у раковины и пялится не в зеркало, а сквозь него. Холодная вода бесполезными потугами просто бежит вниз, стекает по раковине и устремляется дальше, в трубы. — А я как раз думал о том, что хочу похвастаться, что всё-таки забрал у тебя первое место. Му Цин слышит. И слушает. К своему сожалению. Голос Фэн Синя трудно не узнать, как и его детские повадки решать все в непредназначенных для этого местах. Ноль чувства такта. Му Цин не заботится о том, как он выглядит. Его распущенные тёмные волосы струятся по плечам нерасчесанными после всех потуг на сцене, а покрасневшие, но не намокшие глаза, отражают ещё большую, чем обычно, бездну. Он поворачивается лицом к Фэн Синю, руками упираясь и дальше в раковину, и ему кажется, что он выглядит даже жалко. Это было не тем, что ожидает увидеть Фэн Синь. В его голове детская дразнилка оканчивается очередной перепалкой: и он был убеждён, что это, как всегда, будет мелочью для Му Цина, а для него — небольшой игрой. Потому что Му Цин всегда выглядит непоколебимо и такие бредни его не задевают. Потому что он должен был ответить что-то грубое, что-то неприятное, что-то обидное. Что-нибудь такое, что ожидает от него и одновременно нет услышать Фэн Синь. Но Му Цин молчит. Он приоткрывает рот, чтобы, кажется, что-то сказать, но тут же захлопывает обратно и моргает. Холодная вода продолжает бежать из крана. — Му Цин, ты что, плачешь? — Фэн Синь выглядит растерянно. Он сам моргает несколько раз, чтобы убедиться в том, что то, что он видит, не чудится. Не мерещится, не является неприятным мороком. Но это не проходит. Бездна заполняется солёной водой — Фэн Синь бы с лёгкостью поверил, что моря образовываются именно так. Руки Му Цина не упираются в раковину, они ещё за неё держатся, и краснеют сейчас не только глаза, а все лицо — лучше бы от смущения. Он выглядит очень потрепанным в своей чёрной водолазке совсем не под показы. Без своей коронной и крайне ровной укладки. Му Цин выглядит человеком — и Фэн Синь вспоминает, что тот им и является. Если бы Фэн Синю вчера сказали, что Му Цин умеет плакать, он бы не поверил. Потому что для этого, наверное, нужно сломать чужую внутреннюю империю и выжечь её дотла. Пройтись по останкам, выбросить кости. Нужно сделать что-то переломное — и смотреть на Му Цина, который шмыгает носом, кажется парадоксальным. Му Цин сам говорил, что ему не нужно это первое место, поэтому Фэн Синь позволил себе очередную небольшую шалость. — Слушай, извини, я не хотел, — он произносит это горячо со всей искренностью. И это, конечно, не кнопка выключения слёз. Это вообще ничто. Фэн Синь редко думает перед тем, как что-то делать, но сейчас ему кажется, что лучше бы он включил свой мозг дважды перед тем, как что-то сказать. Он делает несколько шагов в сторону раковины, приближаясь к чужому телу, и укладывает руки на туловище, притягивая к себе. — Ну первое место и первое место. Оно вообще ничего не значит, — продолжает он свой монолог; отвечать ему не намерены и Фэн Синь в этой ситуации вообще не против подобного. — Знаешь, сколько у тебя ещё этих первых мест будет? Му Цин, может, хотел бы что-то сказать, но он предпочитает пытаться казаться сильным даже тогда, когда из его глаз сейчас выльется несколько рек; когда Фэн Синь точно ощущает, что ватные ноги практически не держат чужое тело, и своими руками оказывает какую-никакую поддержку. Му Цин не выражает ни сопротивления, ни согласия. Он просто оседает на пол, позволяя ногам перестать его удерживать, и буквально по-кошачьи выскальзывает из подобия объятий. Фэн Синь чётко видит: на его ядовитом языке так много слов, но он держит рот на замке и поворачивает на несколько оборотов. Фэн Синь, как обычно, не думая много, опускается рядом и укладывает ладонь на чужое плечо. — У тебя крутые костюмы и хорошая команда. Если вы начнёте готовиться сейчас, то первое место на Студвесне будет за вами. Он продолжает говорить хотя бы для того, чтобы заполнить пространство, вообще неуверенный в том, что это оказывает хотя бы какой-то эффект. Му Цин прикусывает губы, метафоры приводя в физическое исполнение: буквально держит рот на замке, выражая некоторую тревожность. — Хэ Сюань работал на многих крутых показах. И знает много удивительных моделей и дизайнеров. Если бы он не видел в тебе потенциала, он бы не соглашался с тобой работать. Это вызывает у Му Цина интерес, потому что он начинает смотреть в глаза. О, кажется, Фэн Синь раскрыл чужую небольшую тайну. Об этом он подумает позже. — В общем, не расстраивайся ты так. Какое-то униковское событие не должно так бить по такому человеку, как ты. Какое-то время они сидят в тишине. Фэн Синь сжимает чужое плечо и порой проводит большим пальцем в успокаивающем жесте, а Му Цин порой шмыгает, так ничего и не произнося. Фэн Синю кажется, что он трогает сейчас что-то слишком личное, слишком интимное не в плане секса. Словно лезет в чужое бельё и выскребает скелеты в шкафу из шкафа. Он осматривает деревянный мебельный ресурс, но там уже ничего нет, а со скелетами поболтать не выйдет — мертвецы не рассказывают сказки, они вообще редко говорят. Фэн Синь ощущает, что случайно влез туда, куда ему не стоило влезать, и что ему придется понести за это ответственность. Он бы сказал, что не понимает проблемы просто взять и излить душу, а не заниматься игрой в молчанку, но он понимает. Поэтому не задает лишних вопросов и не заставляет на них отвечать, будучи, к тому же, отчасти проблемой сам. Отчасти виновником. — Спасибо, — Му Цин прерывает тишину первым. Он звучит тихо и сдавленно, будто выкраивает это единственное слово из всех своих сожалений. Фэн Синь встаёт и протягивает руку, чтобы дать опору. — Вставай давай, — и Му Цин на удивление действительно принимает руку, поднимаясь на ноги. Когда он поворачивается к раковине, он не смотрит в зеркало. Под струёй воды, которую никто так и не выключил, Му Цин недолго купает свои руки, и затем несколько раз тщательно проходит ими по лицу, особенно долго останавливаясь на области глаз. Если честно, Фэн Синь не совсем знает, как ему вести себя дальше. Потому что он уже случайно перегибает палку, случайно её склеивает и не хочет случайно сделать что-нибудь неповадное ещё. — Мне уйти? — он интересуется прямо, смотря на то, как Му Цин старается привести себя в порядок. — Да. Му Цин отвечает не сразу, немного подумав, смотря только на раковину. Никуда больше. Он слышит и слушает: дверь открывается и закрывается точно также, как это было несколько минут назад, но теперь в туалете на плитке стоит только он один. Му Цин ощущает себя странно, неприятно и очень болезненно. Такое ощущение, что ему не стоит сегодня ещё и пить.