Пепел прошлых сожалений

      

Более пятидесяти лет назад

             Белоснежные хлопья медленно падали с темнеющего к вечеру небосклона. Они покрывали подобно объемному пуховому одеялу оставленные от торговых повозок колеи, скрывая неприятную взору грязь и слякоть, усеивали перекрестки длинных улиц крупицами ослепительных звезд, преображали темные кровли крыш и создавали непередаваемую атмосферу, от которой так и сквозило чем-то потусторонним, полным светлой природной магии. Весь небольшой городок, казалось, сиял в тот момент в мягком свете и ослеплял невольного наблюдателя, завораживая своей красотой. Владельцы постоялых дворов не успевали очищать окружающую территорию от быстро формирующихся сугробов; непрекращавшийся снегопад сводил на нет любые усилия, вынуждая смиряться с непроходимостью дорог и, как следствие, отсутствием в такую непогоду случайных путников из дальних районов с увесистыми мешочками золота за пазухой. Благодаря постепенно увеличивающейся белизне каждой, даже самой крошечной тропы, складывалось ощущение, что на город обрушилась, подобно каре небес, снежная лавина, желая погрести под себя как можно больше душ и деревянных строений.              Окна домов украшали замысловатые узоры стихии, переплетающиеся в известном только им диком танце; они рождали восхитительные картины, казавшиеся настоящим произведением искусства, вышедшим из-под руки талантливого художника. Крепкий мороз, будто по мановению чьей-то руки, ластился к любой поверхности, оставляя на ней особенные следы, хранящие память о короткой встрече — кристаллики льда игриво формировали изогнутые стебли, те постепенно расширялись и удлинялись, и вот уже множество пионов, объемных лилий и ветвей сливовых деревьев легко угадывались в каждом мазке природы. Стекло заманчиво поблескивало инеем и отлично контрастировало с присущим городу в обычное время сумраком.              Несмотря на почти осязаемый лед в воздухе, пробирающий до самых костей при каждом движении грудной клетки, большое количество людей проводило тот вечер на улицах, отказываясь прятаться в накренившихся от времени лачугах. Отовсюду слышался детский смех и легкая и полная беззаботности песнь бродячих музыкантов, под мрачным небом летали небольшие снежные шары, с характерными звуками приземлявшиеся на спины и шеи своих невольных жертв. Шумные возгласы развеселившихся жителей, нестройный хор зазываний всё еще стоявших у небольших прилавков торговцев… Город будто по щелчку преобразился и задышал полной грудью; и люди, казалось, впервые за долгое время погрузились в саму суть природы, без особых усилий очаровываясь ее морозным волшебством и забывая обо всех невзгодах и трудностях. Такого искреннего и неподдельного веселья здесь не бывало уже очень давно, даже в те редкие моменты, когда яркое солнце вдруг занимало небосклон, прогоняя грузные темные тучи, а воздух был полон свежести, и каждый вдох переставал отдавать неприятным горьковатым привкусом на языке.              Невысокая женщина с белоснежными волосами, скрытыми под объемной доули, изящно выплыла из ближайшего к центру города постоялого двора. Ее спина была идеально прямой, а походка — размеренной и величественной. Широкие рукава белоснежного одеяния казались похожими на облака, медленно плывущие по воздуху, и полностью скрывали тонкие запястья, а также покрытые застарелыми мозолями от многочисленных практик ладони. Хотя ее облик не выдавал ничего, а крой ханьфу был совсем простым, не обладающим особыми и сколько-нибудь примечательными чертами, хватило бы одного взгляда, чтобы точно сказать — эта женщина совсем не была обычной смертной. Невозможно было понять, сколько ей лет — ее лицо скрывалось под легкой, полупрозрачной вуалью, удачно размывающей все черты, за исключением больших светло-карих глаз с пышными ресницами, которые совершенно точно молчали и не раскрывали тайн своей обладательницы, — но складывалось впечатление, что истинный возраст незнакомки гораздо дальше от привычных людям чисел. Было в ней что-то бесконечно загадочное и потустороннее, преисполненное вековой мудростью и опытом, отчего хотелось продолжать смотреть, не отрываясь, и изучать каждое изящное движение, самый незначительный поворот головы или украдкой брошенный в сторону взгляд. Казалось, что там, где она проходила, земля покрывалась тонким слоем льда, а небольшие лужицы от талого снега снова замерзали, и застывшая водная гладь украшалась сотнями трещин, раскалывая небесное отражение. Аура вокруг нее отпугивала незадачливых разбойников, любящих причинять неприятности путешествующим в одиночестве дамам, и была способна поставить на колени даже самых сильных заклинателей из Великих Орденов.              Как замечательно, что ни один представитель Ордена Ланьлин Цзинь в тот день забытый всеми городок не посещал, иначе непременно захотел бы на самом деле испытать ее терпение и силу.              Она походила на неприступную, лишенную предвзятости небожительницу, решившую вдруг спуститься с Небес и благословить нуждающихся лишь одним своим видом, даровать им такой необходимый покой и умиротворение и осудить обидчиков, своими собственными руками неся возмездие.              Снег всё не прекращался. Мимолетной россыпью украшал длинные волосы молодых девушек и юношей, почти сразу же растворяясь, словно его никогда и не существовало; беззаботно кружил над смеющимися детьми, готовыми поймать крохотные снежинки собственным ртом; влажным прикосновением раздражал скрытых под навесом лошадей и бездомных псов. Он приносил с собой морозные дуновения ветра, заставляющие непроизвольно ежиться, кутаться в теплые меховые накидки и топать ногами в отчаянной попытке согреться. Холод постепенно проникал в каждую клетку незащищенного тела, наполнял собой, пытаясь победить человека и ослабить его, отправив в вечное небытие, полное самых желанных и совсем несбыточных мечтаний.              Неспешная и неслышная поступь по заснеженной тропинке совсем не оставляла следов на белоснежном покрове. Бессмертная делала всё, чтобы не сливаться с разношерстной людской толпой и продолжать ярко выделяться на ее фоне. Казалось, ее путь лежал в сторону центрального рынка, но на самом же деле ей просто нужно было сделать вид, что она преследует хоть сколько-нибудь важную цель. Женщина задумчиво изучала всё еще открытые прилавки, по-настоящему не концентрируясь на ассортименте. Множество заколок, шпилек и иных украшений совсем не привлекали лишенный эмоций взор и не вдохновляли на трату лянов серебра.              Полупрозрачная газовая ткань, служившая вуалью, совсем не двигалась, несмотря на усилившиеся порывы ветра. Духовная сила устойчиво струилась по широким меридианам, а золотое ядро сияло ярче солнца; с его помощью удавалось контролировать любые колебания воздуха вокруг незнакомки. Казалось, даже время рядом с ней в такие мгновения переставало спешить вперед и замирало в ожидании. Подобной мощью действительно мало кто обладал, и если бы ее знали в лицо…              Ей всё, на самом деле, было безразлично: и красота зимней природы, которой она когда-то очень давно восхищалась, и несмелые, а где-то и неприятно-маслянистые взгляды, прожигающие прямую спину. Светло-карие глаза горели тихим огоньком спокойствия, зрачки отражали лишенную шторма водную гладь. Её появление в отравленном иньской ци городке имело лишь одну единственную причину, которая вот-вот окажется рядом с ней. А остальное не имело никакого значения.              Внезапно за спиной послышался легкий топот детских ног. Маленький ребенок как мог пытался скрыть своё присутствие, но эта попытка с самого начала была обречена на провал с таким высоким уровнем развития незнакомки. Но откуда же ему, или, если точнее, ей было это знать?              Уголок губ беловолосой женщины слегка приподнялся, отражая слабое удовлетворение. В ее голове пронеслось: «В последнее время сны действительно стали вещими». Подтверждение этого факта заставляло что-то внутри нее трепетать, подобно сладкоголосой синице в клетке, и пробуждало давно забытый интерес к бессмертной жизни. Все пережитые потери и тяжелые, словно оловянные доспехи, мысли меркли перед лицом новой, полной неизвестности реальности, в которую так хотелось окунуться. Слабый огонек азарта загорелся в похолодевшем за годы одиночества сердце.              Детская рука потянулась к изящной подвеске в виде кисточки с небольшим изумрудным камнем в центре. Пухлые пальчики, еще не обладавшие достаточным опытом, но и не принадлежавшие новичку в кражах, стрелой метнулись вперед и почти ухватились за простое, но привлекательно блестящее в сумраке вечера украшение, крепко привязанное к рукояти заклинательского меча. Тот, словно предчувствуя наглую попытку смертного ребенка лишить его такого драгоценного подарка от близкого хозяйке человека, возмущенно зазвенел. Казалось, ворчливый дух меча встрепенулся, будто враз скинул пелену долгого и невероятно глубокого сна, не желая мириться с возможным исходом. Высеченные на ножнах сигилы сами по себе загорелись слабым серебристым сиянием; искры светлой ци, скрытые в стройной вязи символов, вот-вот готовились ужалить нежную кожу чересчур юного вора.              Спустя мгновение главную площадь ослепила невероятная в своей яркости вспышка белоснежного света. Она охватила весь город, заставила людей спрятать поврежденные глаза за рукавами собственных одежд, а лошадей испуганно заржать и с чувством рвануть вперед, игнорируя любые крепления, лишь бы выжить. Весь мир вокруг загадочный женщины и маленькой девочки замер; стихли крики людской толпы, резко прекратилось испуганное бормотание торговки у стенда с украшениями, на странной ноте оборвались переплетенные в иностранную мелодию звуки дицзы и пипы, разрушив возвышенную магию исполняемой пьесы.              Инстинкты были быстрее осознания. Маленькая девочка, совсем не выглядевшая на свои семь лет из-за невероятной худобы и носившая лишь оборванные тряпки когда-то нежно-бирюзового, но теперь скорее темно-коричневого от прилипшей к ним грязи цвета, вскинула руки к лицу, прикрыв ладонями большие глаза, отливающие серебром. Для верности еще и зажмурилась, чтобы точно не разделить судьбу с торгующими у окраины пожилыми женщинами, носящими тонкую марлевую повязку вокруг верхней части головы. Стать слепым, живя на улице и не видя добра ни от кого, даже от таких же, как ты, беспризорников, — вот он, один из самых больших страхов бездомного ребенка.              Слабый ветер, посланный щелчком длинных женских пальцев, чтобы оттолкнуть чересчур быструю ладошку от неумолимого возмездия возмущенного меча, всколыхнул запутанную и покрытую грязью копну темно-каштановых волос, перевязанную выцветшей красной лентой. Детская кожа тут же покрылась мурашками, а исхудавшее от голода и прочих лишений тело прошиб озноб. Девочка заметно вздрогнула и постаралась стать еще менее заметной, вся скукожилась, приседая на корточки и прикрывая руками одновременно и макушку, и живот. Самые жизненно важные места, в которые чаще всего и били сирот за любые проступки. Даже за те, которые они на самом деле не совершали. Но кого это волновало — ведь беспризорный ребенок всегда самая лучшая кандидатура для выражения своего недовольства и сокрытия собственных неблагородных действий.              «Ну вот, так меня и убьют…».              Завораживающий и полный прохлады женский голос, совсем не отражавший медленно струящегося по венам интереса к беспризорному ребенку из ярких видений, прозвучал совсем рядом:              — Чуньцзе. Прекрати показывать свой характер. Причинять ей вред под запретом — девочка ни при каких условиях не может пострадать. Если хоть одна искра ее ужалит… Переплавлю тебя из благородного меча в третьесортный кувшин под рисовое вино и закрою в самом надежном нефритовом сундуке.              Если бы меч, гордо хранившийся в изысканных ножнах, был человеком, то после столь неуважительной речи своей заклинательницы определенно бы насупился, покрываясь от возмущения красными пятнами. Дрожь от переполнявших его гнева и обиды нельзя было бы не заметить. Где это видано! Такое грубое и совсем лишенное почтительности обращение с пережившим столетия мечом, что ни раз защищал эту благородную даму в самых разных и невероятно опасных боях! Они шли рука об руку с момента ее совершеннолетия; он был там, когда она упорно тренировалась, желая заставить прежде всего себя, а после и семью, гордиться своими успехами; когда отправилась медитировать вдали от всего мира, пропадая на долгие годы и наполняясь природной силой живописной безымянной горы в попытке постичь все непрописанные истины и добраться до самой сути мироздания, а после твердо решила окончательно на ней обосноваться… И даже в те тяжелые времена, когда она оплакивала всех ушедших и дорогих сердцу людей, чьи бессмертные души унесло к подножью Желтого источника, он не оставлял ее с пропитавшим всё естество горем наедине. Именно он помогал достигать бессмертия, придумывать новые заклинательские техники, поддерживал значительную часть начальных барьеров вокруг ее дома, не позволяя проникать посторонним… Да что там! Та скорость, что он был способен развивать, неподвластна ни одному другому мечу — ни созданному до него, ни после. Небеса свидетели: за ним бы очереди выстраивались из желающих получить столь ценный и незаменимый артефакт, и заклинатели в этом списке были бы в самом хвосте, уступая самому Небесному Императору и обоим Князьям демонов, а она что? Предлагает переплавить его в какую-то посудину! Неслыханное варварство.              Полностью проигнорировав волны оскорбленного негодования, исходившие от меча, женщина опустилась на колени перед испуганным ребенком и сняла с лица вуаль. Одновременно с этим вокруг нее и маленькой девочки будто из ниоткуда появился переливающийся перламутром защитный купол. Бледно-голубые иероглифы медленно перемещались в воздухе, образуя сложные узоры из переплетающихся и соединяющихся между собой линий заклинания. Они то вспыхивали мягким светом, отчего-то напоминающим отблески свечи на бумаге, то потухали подобно мириадам звезд, исчезающим с небесного полотна аккурат за несколько мгновений до появления первых рассветных мазков.              Если бы кто-то вдруг решил бросить взгляд в сторону загадочной заклинательницы, то не смог бы увидеть совсем ничего, кроме вмиг опустевшего места перед прилавком с множеством украшений. Барьер надежно укрывал от посторонних и чересчур любопытных глаз всё происходящее; кроме того, в него были вплетены сигилы рассеивающего внимания талисмана, что еще больше упрощало задачу. Простой смертный даже не стал бы зацикливаться на неожиданной пропаже и почти сразу позабыл бы об увиденной несколько фэней назад незнакомке. Ее образ неминуемо размывался, исчезал из памяти легко, подобно песчинкам, что сыплются сквозь пальцы, не оставляя после себя даже совсем крошечного намека на утраченное.              Прохладные ладони коснулись острых плеч. Девочка снова вздрогнула и постаралась отползти от незнакомки, но чужая хватка была невероятно крепкой, а вложенная в нее сила в несколько раз превышала скромные способности семилетнего ребенка. У нее не было ни одного шанса сбежать, оставалось лишь принять свою незавидную судьбу.              Серые, удивительное чистые и ярко светящиеся желанием жить глаза промелькнули за длинными ресницами, и девочка несмело подняла голову, на всякий случай прищурившись. Терять зрение по-прежнему не хотелось. Но ее опасения были беспочвенными — за пределами защитного купола уже простиралась полная нежно-голубого, даже небесного оттенка, территория. Она так сильно отличалась от привычного для ребенка города, обычно погруженного в тень, с витающим в воздухе тяжелым и маслянистым предвкушением беды и горьким привкусом обиженной энергии, что девочка невольно округлила глаза и совсем неприлично раскрыла рот, внимательно рассматривая каждую мелочь. Ни большой разномастной толпы, ни множества прилавков с пряными баоцзы и засахаренными ягодами, ни тем более злых торговцев, любящих огреть сироток чем-нибудь тяжелым ради развлечения… Это место автоматически запало в крохотное и отчаянно бьющееся от восторга сердце, и, казалось бы, привитая за годы жизни на улице осторожность и подозрительность улетели в небытие, рассеялись подобно пыли.              «Заклинательница…».              Искренние эмоции преобразили некогда испуганное лицо. Смотря на него, сразу становилось понятным — это девочка на самом деле тоже не была простой. Ее еще не распустившаяся красота могла бы лишать жизней, ее яркие глаза своим блеском были способны очаровать любого, не сумевшего удержаться и подошедшего слишком близко для собственного блага. На дне зрачков совершенно точно пряталось ничем не ограниченное любопытство и отчетливое желание узнать мир, параллельно устроив в этом самом мире невероятный хаос. Просто потому, что так было бы веселее. Душа, скрытая в худом и слабом теле семилетней девочки, на самом деле была чрезвычайно озорной и невыносимо любящей опасные приключения. Острый язык этого ребенка определенно стал бы наказанием для любого мастера, не имеющего огромного запаса терпения.              Женщина тяжело вздохнула. Ее изящные черты исказило обреченное принятие. Что ж, вероятно, ей пора забыть о привычном умиротворении, царящем на небесной горе. Совсем скоро окрестности ее векового дома снова будут проверяться на прочность. И отчего-то… Отчего-то вечно упертая и живущая по собственным правилам бессмертная впервые не хотела противиться судьбе, желая узнать, что выйдет из предлагаемой ей авантюры.              Крошечная и почти незаметная ранее улыбка наконец стала более четкой, расколов лишенную эмоций и такую привычную за пережитые столетия маску. Прохладная ладонь нежно коснулась худой щеки, и подушечки пальцев стерли следы непонятно откуда взявшейся на детской коже сажи. Маленькая девочка затаила дыхание, во все глаза наблюдая за невероятно красивой женщиной и сменой эмоций в ее неожиданно полным теплоты взгляде.              — Как тебя зовут, дитя?              Судорожно сглотнув и растерев неожиданно вспотевшие от стресса руки, девочка едва слышно ответила:              — Женщина, что приходилась мне А-Нян, постоянно называла меня так: А-Сэ.              Бессмертная задумчиво склонила голову на бок; пристальный взгляд светло-карих глаз заставил девочку нервно выпрямиться и задрать голову, словно пытаясь выглядеть как одна из юных дев богатых семейств, непременно обладающая всеми необходимыми манерами. Тихий смешок сбежал с персиковых губ женщины. Эта девочка была такой забавной.              — Больше совсем ничего не помнишь? Свою фамилию, может быть?              Малышка отрицательно мотнула головой. Ее глаза вдруг засветились сотнями непролитых слез, и девочка вцепилась грязными руками в белоснежные рукава бессмертной, не позволяя ей отодвинуться хоть на цунь. В крохотной душе буйствовал иррациональный страх: ей так сильно не хотелось, чтобы эта женщина куда-то уходила. Желание пойти за ней хоть на край света заставило сердце забиться чаще.              Пару мяо нерешительно покусав губы, девочка всё же воскликнула:              — Я не помню, все воспоминания унес случившийся несколько лет назад пожар, но… Но если красивая и очень сильная нюйши возьмет меня с собой, куда бы она не захотела отправиться, и поможет стать похожей на неё заклинательницей, то я обязательно постараюсь всё вспомнить! Обещаю!              Теплый смех был ей ответом. Это смертное крохотное существо пыталось так мягко манипулировать возникшим в ней интересом?.. Чужой энтузиазм поражал и почему-то заставлял некогда заледеневшее сердце таять. Судьба действительно знала, как ее заинтриговать. Заклинательница помолчала несколько мгновений, но в конце концов, словно проиграв последнее сражение где-то внутри своей души, все же произнесла:              — Что ж, сяо Сэ. Раз ты сама этого хочешь… Я возьму тебя с собой, дарую тебе новое имя и крышу над головой, научу важным основам заклинательства. А ты взамен будешь меня слушаться и стараться вспоминать свое прошлое. Мне хочется знать, как ты оказалась здесь. Идет?              Девочка отчаянно закивала головой и в порыве чувств прильнула к опешившей заклинательнице. Ее маленькие ручки обняли изящную шею и с чувством сжали, полностью игнорируя ощутимое напряжение чужого тела. А-Сэ и сама не знала, почему ей вдруг так нестерпимо хотелось быть ближе к совсем незнакомой женщине, с которой она столкнулась впервые. Девочка даже не представляла, как ее зовут, откуда она пришла, и какой имеет характер. Была ли она на самом деле доброй или же излишне строгой и жестокой? Действительно ли не обманывала и собиралась забрать ее куда-то в неизвестность вслед за собой или же специально путешествовала от города к городу и очаровывала таких, как она, малышей, своими сладкими речами, обещая кров, а после продавала их без сожалений в слуги или, еще хуже, в бордели? Никто не мог ответить на ее вопросы. Но крохотное и очень упрямое сердце, скрытое за хрупкой грудной клеткой, отчего-то невозмутимо твердило: ничего не бойся и доверяй. А маленькая А-Сэ привыкла его слушать.              Шумный выдох сбежал с приоткрытых персиковых губ. Давненько никто настолько не выбивал бессмертную из колеи. Едва вернув способность двигаться и нежно отцепив крошечное тельце от себя, женщина поднялась с колен, поправляя слегка примятое в районе колен ханьфу. Прохладная ладонь аккуратно сжала тонкое запястье ребенка и, мягко улыбнувшись, заклинательница двинулась вперед. Из белоснежного рукава словно по своей воле вылетел талисман, исписанный киноварью, и на огромной скорости врезался в край нежно-голубого барьера. Тот почти сразу покрылся сотнями трещин и через мгновение лопнул с громким звуком. Иллюзия на несколько мяо рассеялась, являя слабые очертания привычного ребенку города, и огоньки духовной энергии, оставшиеся после нее, тут же слились в единое целое и образовали сверкающую золотом дверь. Легкий порыв ветра приоткрыл ее, и в проеме показалась припорошенная снегом дорожка с высокими сугробами по краям. Где-то на фоне светило яркое солнце, гордо восседающее на безоблачном небосклоне, и его лучи приветливо потянулись к лицу очарованной от открывшегося вида девочки.              Следующие слова бессмертной, раздавшиеся почти сразу, как только маленький ребенок почувствовал под ногами твердость почвы по ту сторону двери, отпечатались в памяти маленькой А-Сэ на долгие-долгие годы.              — Запомни: теперь я твоя наставница. Меня зовут Баошань-саньжэнь. И это — твой дом.       

***

      — Разве ты не обещала слушать меня всегда, как только ступила на небесную гору?              Молодая девушка, почти достигшая совершеннолетия, после произнесенных слов резко застыла. Её спина по инерции выпрямилась, являя изящные лопатки, скрытые под белоснежными слоями ханьфу, алая лента встрепенулась, игриво раскачиваясь в воздухе и нежно касаясь длинной тонкой шеи. Все вбитые за годы обучения заветы привычно всплыли в сознании, и уголки губ поползли вверх в намеке на печальную улыбку. Она знала, что слышит этот голос вживую, а не в воспоминаниях, в последний раз. Где-то там, за пределами небесно-голубого барьера, ее ждала только неизвестность, кипящая разноцветными красками жизнь, совсем отличная от привычной тишины и спокойствия обители наставницы. И сожаление вспыхивало в ее душе волнами, порождало ком в горле, сжимало тревожно бьющееся сердце в тиски. Ей было грустно оставлять своих новых друзей и приобретенную семью в прошлом, но нутро непреодолимо тянуло туда, в поля, полные величественных колоссов и нежных горечавок, к простым людям, которым всегда требовалась помощь, и не важная какая — физическая или душевная. Она хотела узнавать новое, хотела встречать интересных и полных опыта заклинателей, стремилась бескорыстно дарить свет всем, кто бы не встретился на её пути. И её нутро словно чуяло — она найдет что-то, о чём никогда не сможет пожалеть. Это прибавляло уверенности в собственном решении.               — Куда пропало твоё стремление стать такой же, как я?              В ярко-серых глазах отразилось жаркое солнце, и девушка обернулась, с интересом взирая на сотканную из духовной энергии канарейку. Она гордо сидела на ветви пышной сливы, выглядела так независимо и отстраненно, так величественно и уверенно в себе, что девушка не смогла сдержаться. Её нежный смех разлился по округе, и прятавшиеся в изумрудной траве зайцы заинтересованно приподняли уши.              — Справедливо говорят: изобретение всегда отражает своего создателя. Эта птица ведет себя так же, как вы, наставница. Но не об этом. Я всё еще стремлюсь быть похожей на вас. Но не могу запереть себя на горе. Моя душа требует путешествий. И разве я не слушала? Эта ученица хорошо запомнила. Выйдя за барьер, у неё больше не будет возможности вернуться сюда, в обитель, что стала ей истинным домом. Я не планирую нарушать запрет, полностью уважая вашу волю.              Отливающие золотом бусинки, расположенные заместо глаз причудливой птицы, сосредоточились на безмятежном лице юной девы. Спустя несколько мгновений снова раздался прохладный голос, на первый взгляд совсем пустой, безэмоциональный. Но девушка чувствовала всё, что было скрыто. Скорбь и слабые проблески отчаяния пропитывали собой каждую размеренно выданную фразу.              — Ты и все те, кто встретится на твоем жизненном пути и станет для твоей души бесконечно дорогим, погибнете ужасно, совершенно несправедливо. Назад пути не будет. Одумайся.              Белоснежные рукава оголили тонкие изящные запястья, и девушка встала аккурат под веткой, на которой восседала посыльная птица наставницы. Она с шумом втянула воздух в легкие и сложила руки в церемониальном поклоне. Стройное тело медленно сложилось, и каштановые волосы почти коснулись земли, настолько этот поклон был низким. Она поклонилась так, как следует кланяться только глубокоуважаемому человеку, своему учителю, тому, кто заменил родителей и подарил шанс на жизнь.               — Наставница… Я благодарна вам за всё, что вы сделали для меня. Я знаю, что ваши слова не несут в себе цель задеть меня, лишь предупредить. Но скажите, разве мы не все однажды умрём? Кроме того… Вы знаете, что я никогда не верила в то, что судьба заранее написана для всех, кто топчет эту благословенную землю. Людей ведет по жизни вовсе не она. Мой путь не будет простым, но он будет принадлежать мне, и по нему направит сердце, что спрятано за грудной клеткой. Это единственный мой ориентир, и потому я не боюсь никаких предсказаний и видений, что вас посещали. Если мои решения приведут меня к гибели — что ж, да будет так. И это будет следствием моей глупости, а не воли судьбы. Но если вдруг появится хоть малейшая возможность… Я обязательно протопчу собственную дорожку и выживу, защитив всех, кто мне дорог. Не сомневайтесь во мне и берегите себя, наставница.              Может, её речи и были наивны, но она всегда, с самого детства, верила только в лучшее. Еще дважды поклонившись, молодая девушка выпрямилась и в последний раз сверкнула яркой и такой живой улыбкой, скрывая за ней грусть от прощания с местом, что десять лет носило имя ее дома. Из ее ладони потекла светлая ци, и через мгновение в защитном куполе проявилась брешь размером с человека. В ней ее силуэт и растворился, оставляя после себя лишь ненавязчивый аромат камелий.              Полупрозрачная птица тут же вспорхнула в воздух и взорвалась тысячами золотых искр. Где-то в павильоне, расположенном далеко от барьера, раздался приглушенный и полный непринятия действительности выдох.       

***

У подножья горы Дафань. Целительская деревня.

             В тот день небо окрасилось в цвет ленты восхищающей своей красотой молодой женщины. Она задорно улыбалась, прищуривая от удовольствия ярко блестящие серебром глаза, похожие на драгоценные камни. Казалось, ей всё было нипочем — пусть хоть небо рухнет на землю, а земля вознесется на место небес, — она лишь весело рассмеется на это и продолжит наслаждаться непривычно теплым для осеннего вечера ветром, совсем не реагируя на случившееся. Ее способность идти по жизни только вперед, с растянутыми в яркой улыбке губами и благодарностью за каждый наступивший и ушедший день, по-настоящему восхищала и неминуемо привлекала; множество мужчин самых разных и крайне почетных статусов тянулись к ней, как мотыльки к яркому свету. Одному Небу известно, как красиво они за ней ухаживали, сколько стихов и од в ее адрес написали, какими подарками осыпали, желая искупать в своем богатстве с ног и до самой макушки.              Но никто из них не смог ни произвести на нее впечатления, ни обратить на себя хотя бы крупицы внимания. В конце концов, она выбрала человека, подарившего ей совсем простецкую бамбуковую флейту, сделанную своими руками, что даже не являлось ритуалом ухаживания, а лишь следствием ее наглой просьбы. И отчего-то именно за ним тянулась ее неукротимая душа, не желая отпускать после первой же встречи. Хотя этот заклинатель и не происходил из известной семьи, казалось, что он затмевал своей красотой наследников больших кланов. Многие женщины невольно замирали, забывая дышать, как только встречали его на рыночной площади Юньмэна. Он не обладал высоким положением и был довольно тихим человеком, имел относительно спокойный характер и, вместе с тем, непередаваемый шарм, за которым скрывал множество озорных черт, знакомых только близким людям. Она отчаянно хотела его разгадать и не отставала всё время, что провела в Облачных Глубинах. Его глаза влекли, безупречная манера речи заставляла что-то внутри трепетать, а слабая улыбка одними уголками губ переполняла грудь бесконечно теплыми чувствами, грозящими не удержаться за решеткой из ребер.              Не было ничего удивительного в том, что в конечном итоге они сбежали рука об руку и поженились при единственном свидетеле: статуя Гуаньинь, казалось, одобрительно улыбалась в тот судьбоносный день в крохотном храме на окраине заклинательских земель, благословляя их полный любви союз.              Мягкий толчок заставил красивую женщину тихо ойкнуть и положить руку на светлую ткань, поверх живота. Легкие, размеренные касания подушечек пальцев, казалось, действовали успокаивающе на ребенка, уже готового совсем скоро явиться на свет. Ее живот было невозможно не заметить; хотя он не был чересчур большим и выпирающим, и вполне естественно прятался за несколькими слоями бирюзово-белого ханьфу, но изящный стан и тонкие запястья не позволяли усомниться — фигура женщины в обычное время скорее напоминала развевающийся на ветру колос, чем сочный грушевый плод.              Обеспокоенный мужской голос раздался совсем рядом, всего в чжане от небольшого чайного нефритового столика, за которым сидела молодая госпожа.              — А-Сэ, тебе больно?              Пухлые губы сами собой растянулись еще шире, обнажая стройный ряд белых зубов. Женщина вскинула голову, нетерпеливо оборачиваясь в сторону говорившего. Тронутые желтовато-оранжевыми красками листья столетнего дуба, расположенного недалеко от входа на просторную террасу, благодаря резкому порыву ветра поднялись с земли и очаровательно закружились в воздухе, принося с собой непередаваемый аромат глубокой осени. За изящной женской спиной на мгновение промелькнул разноцветный вихрь. Казалось, давным-давно опавшие листья вдруг превратились в захватывающий дух мягкий ореол. Закатные лучи только добавляли красок, приятно согревая спину и подсвечивая округлившийся стан молодой женщины. Блестящее счастьем серебро столкнулось с пропитанным мягкостью и любовью взглядом, и время вдруг замерло, а природа затихла, позволяя влюбленным разделить наполненный особенной магией момент только в их личном мире, без чужого вмешательства.              И без того разнеженное за последние девять месяцев сердце набухло от бесконечной любви к невозможно красивому и заботливому мужчине и, казалось, превратилось в медленно тающее под солнечными лучами мороженое.              — Чанцзэ! Наконец-то!              Ее яркий голос напоминал журчание прозрачной воды в ручейке; слова произносились так живо, заполняя всё окружающее пространство всего за считанные мяо и оседая янтарным медом в ушах Вэй Чанцзэ. Мужчина невольно улыбнулся, и проявившиеся морщинки сделали его глаза еще более привлекательными. Он не успел ничего ответить, только сделать несколько шагов вперед и протянуть широкую ладонь в сторону сразу превратившейся в беспокойный сгусток энергии супруги.              Чжан Цансэ, теперь уже с гордостью носившая титул «мадам Вэй», схватилась за длинные пальцы, продолжая восторженно восклицать:              — Как здорово, что ты здесь! Как раз вовремя вернулся. Со мной всё замечательно, наш малыш довольно беспокойно себя ведет, но это и не должно удивлять. Целительница сказала, что он явится на свет этой ночью, представляешь? Мы совсем скоро увидим нашего ребенка! Только представь, каким красивым он получится, Чанцзэ… Вот бы у него были твои глаза… Или нет! Губы, точно, губы должны быть твоими, они такие привлекательные… И нос! Твой прямой нос и брови вразлет отлично подойдут… А еще было бы замечательно, если скулы…              Вэй Чанцзэ не сдержался. Его тихий и приятный слуху смех теплыми волнами накрывал прервавшую свои рассуждения молодую женщину, и ощущения от него напоминали касания бесконечно мягкого велюрового пледа к чувствительной коже. Так хотелось укутаться в него полностью, с головой, подобно гусенице, стремящейся погрузиться в кокон, а после воспарить прекрасной бабочкой. Казалось, даже маленький ребенок внутри нее искренне получал удовольствие от отцовского веселья и показывал это слабыми надавливаниями в нижней части живота.              Этот смех всегда был невероятно значимым для Чжан Цансэ. Его было не так просто добыть — даже Цзян Фэнмянь, будучи таким же учеником в резиденции клана Лань, как и молодая и зеленая Чжан Цансэ, часто говорил, что Вэй Чанцзэ почти всегда сосредоточен и порой слишком невозмутим для собственного блага. Он умел веселиться, но с течением времени, вырастая из долговязого подростка в прекрасного молодого господина, делал это столь редко, беспрекословно внимая слишком жестким наставлениям Цзян Цзунчжу того времени, не видевшего в Чанцзэ никого, кроме будущего слуги, чем беспокоил своего друга детства. Сказывалась ли на нем тяжелая история его семьи или прочие обстоятельства и жизненные лишения — неизвестно, но то, насколько неприятное чувство вспыхивало в груди Чжан Цансэ каждый раз, когда она понимала, как много света терял этот мир без хотя бы улыбки Вэй Чанцзэ… Это интуитивное ощущение невозможно было игнорировать, да и Чжан Цансэ была всем, что прямо или косвенно соприкасалось с термином «упрямая». Если вбила себе в голову, то сделает всё, чтобы осуществить. Растормошить этого загадочного молодого господина и вернуть блеск жизни на дно черных, как ночь, зрачков, стало делом первой важности в период ее недолгого пребывания в Гусу.              И с тех пор… Сколько бы лет они не провели вместе, с какими бы трудностями не столкнулись, она всегда знала: всё это можно было пережить и отпустить с легким сердцем, пока ее муж продолжал так беззаботно смеяться. Когда Вэй Чанцзэ переставал сохранять такое привычное с малых лет спокойствие, его лицо преображалось и словно светилось мириадами звезд, отчего вполне могло конкурировать с ночным небесным полотном. Когда он разражался ласковым бархатным смехом, искренне забавляясь с самых глупых выходок своей супруги, Чжан Цансэ чувствовала себя до одури влюбленной и знала, что сделала всё чертовски правильно, решив последовать по пути, что прокладывало её бьющееся за ветвями ребер сердце.              Здоровый мальчик с глазами Чжан Цансэ и прямым носом Вэй Чанцзэ родился через пять шичэней. Его несмолкаемый крик еще долго пронзал спокойствие глубокой осенней ночи и походил на нестройный звон колокольчиков Юньмэн Цзян. И хотя Чжан Цансэ была невероятно вымотанной и не хотела ничего больше, чем забыться крепким сном до следующего рассвета, ее полные блеска серебристые глаза отчетливо выделялись на взмокшем от пота лице и излучали теплый свет счастья и удовлетворения. Затаив дыхание, она следила за каждым движением и изменением в чертах совсем крохотного сына, желая с первых мгновений знать о нём всё. Как он хмурится, когда ему некомфортно? Как реагирует, когда видит своих родителей? А как растягивает губы в беззубой, но уже переполненной детской радостью улыбке?              Крохотные пальцы наконец заснувшего Вэй Ина цеплялись за передние пряди черных, как смоль, волос Вэй Чанцзэ, и всё еще розоватая кожа на нежных щеках переливалась перламутром под слабыми лучами бумажного фонаря. Тихий шепот, полный благоговения, разрушил комфортную тишину.              — Он наше отражение, Вэй-гэ. Я будто смотрюсь в зеркало… Это так восхитительно.              Безмолвное согласие отразилось в блестящих драгоценными слезами счастья глазах Вэй Чанцзэ. Он позволил мягкой улыбке накрыть свои губы и нежно коснулся бледного лба супруги. В благодарность за её неоценимый труд в ту ночь, за успешное рождение крепкого мальчика, так похожего на любовь всей его жизни, а также за само её существование.              Впервые голос Вэй Чанцзэ так очевидно дрожал от переполнявших нутро эмоций:              — Да. Наш мальчик невероятно красив, А-Сэ. И так похож на тебя, моя любовь. Спасибо.              Сияние широкой улыбки Чжан Цансэ в тот момент могло лишить зрения весь заклинательский мир.                     Она никогда не хранила в своем сердце обид, всегда помнила только хорошее от встретившихся на ее пути людей, и несла в каждой клеточке своего тела яркое стремление к истинной свободе и полной красок жизни, желая поделиться подобной философией со всеми, кто готов был слушать. И на протяжении следующих пяти лет, с присущей ей нежностью, передавала все эти заветы своему сыну, желая сделать его жизнь таким образом лучше и светлее.              «Всегда слушай свое сердце, А-Ин. Оно подскажет правильный путь».       Как печально, что их маленькой семье было отмерено провести так мало времени вместе. И как трагично, что его жизнь скорее напоминала постепенно сгущающийся мрак, чем что-то чистое и полное безмятежности.              

***

      — Разве ты не говорил, что в состоянии всё контролировать?! Разве не говорил, что всё будет в порядке?              Вэй Усянь, чье лицо было полностью лишено красок, игнорировал боль в скуле от удара Цзян Ваньиня и лишь смотрел на лежавшую в окровавленных одеждах на руках брата Цзян Яньли. Его голос смешивал в себе одновременно непонимание и растерянность случившимся.              — Я… — отчаяние вдруг затопило его естество, и нестерпимо захотелось вцепиться в собственные волосы и лишь повторять и повторять одну единственную и ужасающую своим смыслом фразу. — Я не могу… Почему-то не могу удержать контроль… Но я… Шицзе, я... Я остановлюсь, слышишь?! Я постараюсь. Только живи.              Яростные звуки Чэньцин разрезали поле битвы подобно острой сабле. Возвращение к балансу в душевном состоянии казалось невероятно сложным, но он как мог давил на себя, и спустя несколько мгновений смог подчинить лютых мертвецов. Вылившаяся из флейты песнь пленила разъяренную нечисть, придавливала своей силой к земле, не позволяла дальше творить бесчинства.              Но даже это, в конечном итоге, не помогло. В ту ночь Цзян Яньли умерла, а сознание Вэй Усяня необратимо помутилось. И его душераздирающий крик был слышен за многие ли от Безночного города.       

***

             — Мой маленький мальчик… — Чжан Цансэ беззвучно плакала, продолжая смотреть на самоубийственные действия ее драгоценного ребенка и не имея сил отвернуться. Его образ отпечатывался на внутренней стороне век, огнем выжигался на небьющемся сердце, разбивал и без того пострадавшую от обиженной энергии горы Луаньцзан душу на мелкие и невероятно острые осколки. Ни один родитель не хотел бы отсчитывать фэни до смерти своего дитя.              Она всегда хотела для него лишь счастья, но с того момента, как он впервые упал с высоты к порогу этой пещеры, сразу же оказавшись в ледяных объятиях темных щупалец, и вплоть до сегодняшнего дня, она видела только концентрированную боль и усталость в его опущенных плечах и нездоровой бледности кожи. Похожие на ее глаза лишь изредка искрили радостью и удовлетворением. Такие моменты можно было пересчитать по пальцам одной руки, и это неизбежно причиняло страдания.              — Что он делает?.. — усталый шепот раздался совсем рядом.              Бестелесный призрак Вэй Чанцзэ в считанные мяо достиг входа в Пещеру усмирения демона, с зарождающимся в каждой черте лица ужасом уставившись на взрослого сына, горящего в агонии скорби и боли. Проведя последние три месяца в ежедневном наблюдении за медленно сходящим с ума ребенком без возможности пробиться сквозь возведенные в его сознании темной ци барьеры и как-то растормошить, помочь победить внутренних демонов, спрятавшихся в его сердце, мужчина уже не находил сил удивляться, но всё еще не переставал за него волноваться. Эмоциональная усталость от чужих страданий и пробивающиеся сквозь грудную клетку колосья неминуемого горя придавливали к земле, накрывали тяжелым одеялом и резали изнутри беспощадно, совсем не жалея нежных чувств родителя.              — Он ведь скорее убьет себя в таком состоянии, чем сможет ее уничтожить. И утащит вместе с собой и это несчастное дитя.              Горящий печалью взгляд остановился на маленьком ребенке, укутанном в изношенное тряпье, когда-то походившее на шерстяной плед. Маленький Вэнь Юань, спрятавшись под теплым боком Вэй Усяня, тяжело дышал и хмурился, явно переживая события не самого приятного сна. Его веки беспорядочно дрожали, будто грозясь открыться в любой момент; густые брови, являвшиеся отличительной чертой его клана, постоянно изгибались, передавая ощущаемый ребенком дискомфорт. Пухлые губы то сжимались в тонкую полоску и лишались нежно-розового цвета, то приоткрывались, выпуская судорожные вздохи и слабые похныкивания. Там были и просьбы, и мольбы к его Сянь-гэгэ, и отчаянные попытки докричаться до Цин-цзе, и даже тихое, бесконечно нежное и едва слышное «найнай» нет-нет да проскальзывало. Ребенок серьезно страдал от кошмара, и даже на расстоянии в несколько чжанов можно было слышать заполошно бьющееся сердце в крохотном теле. Вэй Чанцзэ почти протянул руку, собираясь коснуться пухлой детской щеки и развеять последствия близости с настолько переполненным тьмой артефактом, но в последний момент остановился и резко отошел на два шага назад, словно предчувствуя опасность. Чжан Цансэ интуитивно повторила его действия.              Спустя всего миг из-под земли поднялся кроваво-красный барьер, и обиженная энергия бурными потоками хлынула из исхудавшего тела Вэй Усяня, реагируя на постороннее присутствие. Она превратилась в сверкающий черно-красными всполохами щупальца и слилась с защитными письменами, готовясь в любой момент ужалить возможного неприятеля. Сам же Вэй Усянь даже не оторвался от лихорадочного записывания собственных теорий: он продолжал что-то невнятно бормотать, и его глаза блестели непролитыми кристалликами слез. На дне зрачков плескалась отчаянная решимость довести самоубийственное дело до конца, и он совсем не замечал ни присутствия двух призраков в своей обители, ни их тихий разговор.              Что бы они могли сделать, в самом деле? Остановить его? Невозможно. Нашептать сотни угроз, рассказать об очередных искушениях и передать собственное желание сжечь всё дотла? Привычно. Кроме того… Хуже уже быть не могло: шицзе и приобретенная в руинах Луаньцзан сестра были мертвы, как и верный соратник и без пяти фэней младший брат, а шиди теперь яростно ненавидел и мечтал навсегда уничтожить его душу. Никак исправить это было нельзя, что еще темная энергия через своих проводников в виде этих призраков могла ему предложить? Пообещать убить за вынашиваемые планы? Смешно. За свою жизнь он уже давно не цеплялся. Все его чувства были настроены только на одно — как можно скорее добиться цели, раскрошить в пыль ненавистный артефакт, принесший столько смертей в этот мир. И все они — от его рук.              — Этот купол… Слишком сильный для наших призрачных тел. Твоя способность более тесно и безопасно взаимодействовать с темной ци здесь не поможет, А-Сэ. Мы больше не сможем коснуться ни А-Ина, ни малыша, даже бросив все силы на попытку пройти через барьер. Тем самым только подвергнем свои души необратимому разрушению. И он даже не обратит на это внимания.              Чжан Цансэ прикрыла уставшие от нескончаемых слез глаза. Некогда светящаяся мириадами звезд радужка потухла, теперь отражая цветом не серебро, а пепел от погребальных костров. Ее изящное лицо, казалось, враз осунулось и утратило присущую женщине красоту, искажаясь в трагичную гримасу. Переживания разрушили любой самоконтроль и душили всегда присутствующие в ее душе надежду и веру в лучшее. Сердце, служившее для нее ориентиром во всём, тревожно молчало, и это еще больше разрывало ее на части.              Ее шепот походил на слабый шелест листьев на ветру:              — И что нам делать?              Действительно ли они собираются просто стоять и смотреть, как их драгоценный сын окончательно утопает в безумии и рассыпается на мельчайшие куски? Она никогда не смогла бы с подобным смириться. Но стоило только представить, как им придется собирать его снова, как в те три месяца после падения с меча Вэнь Чао… Это было выше её сил. Должен был быть еще какой-то выход.              Ответ Вэй Чанцзэ так и не был услышан; едва сорвавшиеся с бледных губ слова потонули во внезапном грохоте и громких криках, раздавшихся у подножья Луаньцзан. Земля под ногами затряслась от силы ударов разъяренных заклинателей.              — Смерть исчадию Диюя — Старейшине Илина! Смерть неблагодарным псам Вэнь!              Раздражающе-приторный голос Цзинь Гуаншаня невозможно было не узнать. Ярко-серые глаза Вэй Усяня тотчас же заволокло яростной багровой дымкой.              

***

      

      Так называемые праведники всего за половину шичэня закололи почти всё безоружное население мертвой горы. Их лица были перекошены в ужасающие своей жестокостью гримасы, в разноцветных глазах горело яркое, как солнечный диск, удовлетворение от продолжающегося кровопролития — они считали, что имеют право мстить наглому отродью, что посмело пойти против всего заклинательского мира и устроить кровавую баню в Безночном городе. Старейшина Илина для них давным-давно потерял человеческий облик; еще в годы кровопролитной и невероятно тяжелой войны с Цишань Вэнь, он многим был поперек горла. Где это видано — в одних рядах с благородными господами стоит не только безродный слуга, по слухам ставший причиной падения своего ордена, но и заносчивое существо, отчего-то преисполненное уверенности в себе и не страшившееся осквернять мертвых и раскапывать чужие могилы. Ко всему прочему, еще и отказавшееся от Пути Меча. Разве не наглость? Плевать на законы мироздания в угоду своему желанию быть исключительным. Его темные техники, несмотря на их эффективность, всегда вызывали страх и осуждение, даже если на первых порах все готовы были кланяться ему в ноги за множество спасенных жизней простых заклинателей объединенной армии. Но только лишь начальный восторг прошел… Все его грехи сразу стали отчетливо выделяться и приводить в возмущение всех светлых заклинателей. Этот мальчишка мешался, словно бельмо на глазу. После него появилось так много темных заклинателей, да еще и так быстро, подобно растущим за пару дней грибам после благодатного дождя.              А последующие преступления? Спасение псов Вэнь, жестокое убийство охранявших их адептов, дезертирство из Ордена Юньмэн Цзян, которому он был обязан до конца жизни не только потому, что прошлый глава его приютил в далеком детстве и не позволил умереть в загаженной подворотне. После случившейся расправы Цишань Вэнь над Пристанью Лотоса и ее хозяевами, он должен был вымаливать прощения за свои грехи и поведение, что в конечном итоге стало причиной всего этого беспорядка. Но он словно и не чувствовал никакой вины. Легко порвал все связи, объявил себя врагом всех заклинательских орденов, заперся на пугающей не одно поколение горе, да еще и удумал строить армию из мертвецов с помощью треклятой Тигриной печати! Совершенно бессовестно. Ни один человек на такое не мог быть способен.              Его родители, сгинувшие около пятнадцати лет назад, вероятно, теперь со стыдом смотрели на разворачивающуюся в мире драму и отчаянно пытались забыть весь беспорядок, что устроил их отпрыск. Если бы они только не подарили ему жизнь — скольких проблем бы не существовало! И сколько людей все еще продолжало бы дышать? И один из сыновей главы второсортного клана Фан, и бывший цзунчжу Юньмэн Цзян со своей бесконечно пугающей, но невероятно сильной супругой, и наследник Ланьлин Цзинь, которому просто не повезло с родственными связями жены… Заклинательский мир потерял слишком много из-за злодеяний этого демона, всех и не сосчитать! А он именно демон, ведь только у них не может быть ни совести, ни души, ни сердца. Отродье, полностью сотканное из обиженной энергии и потерявшее свой человеческий облик давным-давно. Возомнил себя властителем людских судеб… Ха! Как самоуверенно и глупо. Это было священным долгом каждого заклинателя — сделать всё, чтобы в этот день забывший все учения, отринувший мораль и потерявший человечность Вэй Усянь, Старейшина Илина, наконец был осужден и сгинул из мира, никогда больше не возвращаясь.              Искреннее желание мести бурными потоками струилось в их меридианах, обжигало тело изнутри, заставляло кровь неистово кипеть, а душевных демонов тайно радоваться и еще больше подначивать на продолжение беспорядочных и лишенных смысла убийств людей, совсем не имевших никакого отношения к заклинателям, за исключением родовой фамилии некогда Великого Ордена.              И без того лишенная плодородности почва снова пропитывалась губительным пеплом и реками крови; земля под ногами праведных самосовершенствующихся постепенно становилась полностью черной, отражающей стремительно темнеющий от надвигающихся сумерек и вихрей обиженной энергии небосклон. Множество несуразных, но неплохо обжитых домов превратились в бесполезную кучу дров, заботливо высаженный стараниями Вэнь Цин и ее семьи редис был брезгливо затоптан дорогими сапогами.              — Они здесь что, — презрительно выплюнутое из скрюченного в усмешке рта. — Садоводством занимались? Какой позор! Что можно было есть из пропитанной темной ци почвы? Отвратительно… И это так называемая армия Вэй Усяня? Ха! Ожидал от него большего.              Искаженные в страхе лица пожилых людей заставляли чувствовать невероятное превосходство; их отчаянные просьбы о сохранении жизни встречались звериным оскалом и громким хохотом, словно кто-то услышал крайне веселую шутку. Заклинатели, облаченные в бело-золотые ханьфу с вышитым прямо в центре груди пионом клана Цзинь, с довольной ухмылкой вырезали на спинах поверженных простолюдинов иероглифы, складывающиеся в известную каждому образованному господину фразу: «Защита — во времена нехватки, нападение — во времена изобилия», а после скидывали бездыханные тела в кровавый пруд, спрятанный в Пещере Фумо. Каждый их жест или поступок отражал испытываемый в испачканных грехом душах триумф объединенных заклинателей, проводивших такую долгожданную осаду Могильных курганов. Из их поведения было предельно ясно — если бы прямо сейчас перед ними возник маленький ребенок, ничто в их груди бы не ёкнуло и не заставило остановиться — и спустя пару мгновений на одного мертвеца стало бы больше.              Старейшина Илин горько фыркнул, как только поднялся на один из выступов ставшей почти родной скалы и рассмотрел последствия неравного боя. Всюду валялась изрезанная на лоскуты одежда, совсем недавно принадлежавшая третьей тетушке и четвертому дяде, на изломанной ветке беспокойно развевался клок седых волос, в темной луже от прошедшего несколько часов назад дождя плавали садовые инструменты и осколки от сосуда с фруктовым вином. Некогда полное изумрудной травы поле утонуло в кровавом дожде, что размыл оставленные беспокойной толпой людей следы. Какое отвратительное действо… И эти люди называли себя праведными господами, имеющими совесть и честь. С лживой улыбкой несли в массы главные скрепы — светлые заклинатели всегда будут защитой, необходимым для простолюдинов щитом, не позволят творить произвол и никогда самолично не причинят им вред. Остерегаться необходимо лишь тех, кто следует по кривой дорожке знаменитого основателя Темного пути — в их душах лишь кромешная тьма да совершенное отсутствие морали. С побледневших губ сорвался немного истеричный смешок. Какая ересь… Было бы невероятно смешно, если бы реальность не была настолько печальной.              Способное своей волной привести к крушению целый легион кораблей и осушить все близлежащие водоемы сожаление пропитало каждую частицу исхудавшего за годы изоляции на мертвой горе тело. Затронуло оно и душу — та яростно горела в издевательски смеющейся темноте, обжигалась пламенными искрами скорби и горько рыдала по павшим, обливаясь хрустальными слезами. Совесть пристыженно пряталась в тени ребер, сердце заполошно билось, словно пытаясь разрубить любые препятствия и вылететь наружу, броситься к кровавому пруду и до посинения умолять простить своего непутевого владельца. Горечь множества сожалений неприятно саднила горло, смешивалась с привычным сладким привкусом гниения в воздухе, что ни на миг не покидал Луаньцзан, несмотря на бесконечные старания и десятки тысяч упокоенных и зарытых в импровизированные могилы трупов. Он действительно был так сильно виноват перед остатками клана Вэнь. Позволил им погибнуть столь некрасивой и ужасающей своей жестокостью смертью; не смог переспорить, проникнувшись мольбами бабушки Вэнь спасти совсем еще не видевшего жизни А-Юаня, когда его вытолкали из пещеры в сторону бреши горного барьера вместе с завернутым в одеяло ребенком на руках. Они заставляли его не призывать новую нечисть на защиту, просили сохранить силы для заботы о невинном малыше, убеждали, что смогут справиться и при наличии обычного количества лютых мертвецов, всегда несущих верную службу за границами защитного купола. Подобные речи скорее были ложью во благо, чем истиной, но их голоса звучали так проникновенно и так заботливо, что он отчего-то не стал сопротивляться и потратил жизненно важные два кэ, действительно пытаясь унести Вэнь Юаня с поля битвы. До самого конца в их чистых и невинных сердцах горела вера в людей и надежда на чужое благородство; не будут же убивать тех, кто и на заклинателя то не походит, в чьих меридианах не струится бурным потоком светлая ци, а ядро не светится ярче солнца под грудью? Конечно, разве могли они представить, что заклинатели других орденов совсем не будут отличаться от животных в личине человека, облаченных в бело-золотые одеяния Ланьлин Цзинь? В конце концов, они точно также убивали немощных стариков и вершили в их глазах вполне допустимое правосудие, омывая мир кровью очередных без вины виноватых жертв. И даже не проверяли самое, казалось бы, важное, из-за чего и происходила вся осада.              Несколько крупных слезинок скатилось с порозовевшего уголка серебряных глаз. Он снова всех подвел. Не спас, не защитил, не предусмотрел всего, хотя всегда заявлял, что справится. Справится и не потеряет контроль, сможет обуздать дикую темную энергию, полную страдающих и злобных духов, желающих проникнуть в самые потаенные части его души; справится и честно добьется возмездия за все страдания остатков клана Вэнь в незаконном исправительном лагере; справится, очистит своё имя и истребит все совершенно бесстыдные и неправдивые слухи, как только поднимется по бесконечной лестнице в Башню Кои, к своей любимой шицзе. Вэй Усянь зажмурился и схватился за и без того взъерошенные и свободно распущенные волосы цвета воронова крыла. И где все эти убеждения теперь? Что из этого он на самом деле смог исполнить? Остался рядом с братом, как твердил всю молодость? Нет. Защитил невинных, как рьяно стремился со времен учебы в Гусу? Тоже нет. Смог сохранить жизни дорогих его сердцу людей и сделать их самыми счастливыми во всей Поднебесной? Опять мимо. Разве он не оказался, в конце концов, лишь заносчивым балаболом, не способным выполнить собственные обещания?              Тысячи издевательских голосков зазвучали в его голове, наперебой скандируя одну лишь фразу: «Неудачник».              Так ли уж они не правы?              «Зачем мне широкий светлый путь, на котором и так не протолкнуться? Я буду идти по своей кривой дорожке, пока не стемнеет…».              «Какой бы ни была цена использования Пути тьмы, я в состоянии её заплатить».              Воспоминание было сродни ушату холодной воды на разгоряченную голову. Уродливая усмешка заняла почти белые, подобные цвету снежной лавины, губы. Зачем светлый путь… В состоянии… Ну да, конечно. Какой глупец! Захотелось отвесить себе из прошлого невероятную по силе затрещину, способную свернуть шею и проломить череп. Необоснованная самонадеянность и слишком громкие слова сыграли с ним злую шутку, не так ли?              — Все мертвы… — почти беззвучно прошелестел Вэй Усянь. — Теперь все мертвы, кроме маленького А-Юаня. Стоило ли оно того?              Ответ был очевиден. Вэй Усянь немного истерично хихикнул и поднял взгляд к небу, завороженно рассматривая уже заметный полумесяц. В душе поселилась меланхолия, а сердце болезненно сжалось в груди. Неожиданное прозрение никогда не было приятным чувством. Величина собственных ошибок жгла его мозг изнутри, и ему казалось, что совсем скоро из усталых глаз польются кровавые слезы. И даже они ни за что не смогут искупить его вину.              «А сколько еще умрет, если созданная мной печать когда-нибудь окажется в руках полностью потерянных во тьме душ?».              Все тело вдруг вздрогнуло и покрылось сотнями тысяч мурашек. Нет… Он никогда не должен был ее создавать.              Эта мысль не покидала его голову ни на фэнь последние месяцы. Как только он смог вылезти из пучины шока от смерти Цзян Яньли, Вэй Усянь сразу занялся теориями об уничтожении Тигриной печати. Будучи создателем этого ненавистного и, в то же время, очень желанного старыми дураками артефакта, только Вэй Усянь был способен подобрать ключ к его полному обращению в пыль. Это всё еще было невероятно трудно — в конце концов, материал, из которого она была сделана, и сама по себе мощь, заключенная в ней, едва ли не превосходили силу самого Вэй Усяня. К уничтожению следовало подходить очень осторожно, даже если его жизнь была ему больше без надобности. Он всё время думал об обратной реакции, которая в теории могла бы уничтожить всех жителей Луаньцзан, включая самого маленького — Вэнь Юаня, и его сердце от подобной возможности каждый раз тревожно сжималось. Его душа давно записала этого мальчика в сыновья, даже если они не были связаны кровью, а потому сознательно согласиться на причинение вреда невинному ребенку он попросту не смог бы. Приходилось искать другие пути, менее разрушительные, и, как следствие, полностью безопасные для остатков клана Вэнь. Последние определенно не захотели бы покидать уже обжитое поселение, даже если сам факт того, что это мертвая гора, пропитанная обиженной энергией, не сказывался положительно на их здоровье. Они действительно были упрямыми, истинная семья Вэнь Цин.              Таким образом, к этому дню у него было готово два механизма уничтожения, и только один, в теории, мог оставить его в живых. Но для него требовалось всего два существенных условия: чистый разум, свободный от всполохов безумия, а также фоновая поддержка в виде заклинателя Светлого пути. На случай неудачи и прочих непредвиденных обстоятельств.              И, конечно, ни того, ни другого у него не было. Если на последнее еще можно было закрыть глаза (в конце концов, творить опасное в одиночку там, где нужна обязательная поддержка, не было новым для Вэй Усяня, он бы справился, не впервой), то первое условие просто не могло быть исполнимым в его случае — потеря Цзян Яньли окончательно сломила внутренний стержень, не позволявший тьме брать над ним контроль. Он до сих пор тонул в нескончаемом чувстве сожаления, смешанном с невероятно разрушительным горем; его душа раскалывалась на тысячу и один осколок, что впивались в сердце подобно шипам с величественных роз. Всё тело, казалось, кровоточило без остановки, даже если открытых ран и невозможно было рассмотреть. Его сознание всё чаще уплывало в липкий и вязкий, как смола, кошмар, повторяющий реальность — перед усталым взором снова и снова вспыхивали обрывки воспоминаний с мертвенно-бледным лицом шицзэ, с обезумевшим от потери Цзян Ваньинем, где-то на фоне мелькали широкие белоснежные рукава и слышался, будто через толщу воды, дрожащий мужской голос. Он не помнил ничего из того, что ему говорили; всё внимание всегда сосредотачивалось на колотых ранах Цзян Яньли и огромном пятне крови на ее кипенно-белом траурном одеянии. Словно в замедленном съемке он раз за разом наблюдал, как поблескивающая в закатных лучах сталь чужого меча вспарывала нежную кожу, легко перерезала сухожилия и неизбежно пускала реки бурой жидкости по тонкой, совсем бледной и стремительной холодеющей шее. И это насилие продолжалось, казалось, бесконечно, даже не думая заканчиваться.              Разве в таком состоянии возможно было даже говорить об обладании хотя бы крупицами трезвости помутненным рассудком? Безусловно, нет. А потому, оставался лишь один вариант: добровольно шагнуть в пропасть, совершенно точно зная, каким будет итог.              И это было как раз тем, чем Вэй Усянь занимался все последние года. Осознание этого факта породило неприятные мурашки и бурление истеричного смеха где-то в глубине пересохшего горла.              Сломленный взгляд некогда пылающих ненавистью и яростью глаз на минуту заставил замереть собравшихся у горного выступа заклинателей. Почему он так выглядел? Неужели не был доволен увидеть пестрящую всеми цветами радуги когорту самосовершенствующихся? Не мог же он действительно надеяться, что, бросив вызов заклинательскому миру в стенах Безночного города, не получит жесткий и предельно прямой ответ? Или не ожидал, что его незадачливые «воины» из остатков вэньских псов так быстро падут? Непонимание мотивов ненавидимого ими демона стало причиной проявления осторожности. Некоторые заклинатели выставили перед собой мечи в попытке прикрыться от возможной и полной неожиданности атаки, остальные же пустили в ход простенькие талисманы защиты и свои духовные инструменты. Струны боевых гуциней слабо затрепетали под опытными руками — в любой момент с них могла сорваться пугающая своей глубиной и агрессивностью нотная цепь.              Как забавно… Серебро скрылось за длинной челкой, и Вэй Усянь исподлобья оглядел постепенно начинающую нервничать толпу. Ничто из запасенного ими оружия не могло поколебать его решимость. Он сделал бы то, что планировал в любом случае, и ни одна попытка помешать не смогла бы возыметь должного эффекта. А для особо ретивых было припасено несколько оглушающих своей ответной ударной силой барьеров. Защитные сигилы были заранее вырезаны под верхним слоем земли, выбиты на костях давно павших в древней битве заклинателей и окроплены его собственной кровью. Этого должно было хватить.              Он сделал всё, чтобы гора Луаньцзан в последний раз открыла для него свои мертвецки-холодные объятия, попутно разрушив ужасающую печать, и наконец принесла ему столь запоздавшие смерть и вечный покой.              Высокий и пропитанной истерикой смех раздался в потяжелевшем от ожидания воздухе, пугая всех наблюдателей, без исключения. Самые молодые и еще совсем зеленые участники сглотнули вязкую слюну и боязливо оглянулись на старших, желая получить от них хоть какое-то напутствие или утешение; уже прожженные войной заклинатели на это лишь нахмурились, скрывая этим действием самые очевидные признаки пробившей собственные тела неприятной и даже позорной дрожи. Цзинь Гуаншань вцепился в собственный веер, его костяшки побелели от вложенной силы; Глава Яо почувствовал острую пульсацию в районе сердца, и его тело вмиг налилось тяжестью, будто пытаясь уберечь себя от возможной гибели; жгучее неодобрение и слабые отголоски обеспокоенности неуравновешенным состоянием Старейшины Илина отразились в светло-карих глазах Лань Цижэня. Не то чтобы его искренне волновало душевное состояние этого бесстыдного мальчишки, — он нарушил слишком много правил за свою недолгую жизнь, вел себя крайне неуважительно и в конце концов создал новую ветвь совершенствования, полную тьмы, тем самым растоптав ключевые истины, а потому полностью заслужил происходящую осаду, — но от его самоощущения зависело, сколько еще заклинателей в этот день пострадает. Возможность очередного кровопролития не пробуждала в знаменитом учителе совершенно никакого воодушевления.              Что можно ожидать от тронувшегося умом Старейшины Илина — не мог знать никто.              Где-то вдали взлетели сотни воронов и, словно почуяв будущую жертву, ринулись к утесу, на котором стоял Вэй Усянь. Медленно из раскинутых в разные стороны рук потекли непроглядные черно-красные потоки энергии. Она ласково оплетала высокую фигуру Вэй Усяня, потиралась о его лодыжки, подхватывала кончики спутавшихся за долгое время отсутствия заботы о себе волосы и красиво развевала их на ветру. Черные завитки обиженной ци нежно прикасались к мертвенно-бледному и будто враз осунувшемуся лицу, гладили острые, как только что заточенный кинжал, скулы, игриво сжимались кольцом вокруг длинной шеи, подражая крупным, инкрустированным золотом ожерельям, что носились только благородными госпожами статуса хозяйки ордена, не меньше. Вэй Усянь слабо улыбнулся, с удовольствием считывая на лицах своих неприятелей настоящий ужас и первобытный страх, плескавшийся на дне расширенных зрачков. В конце концов, они сами допустили ошибку, не так ли? Совершенствующиеся должны были стремиться убить его с самого начала, а не пускать кровь несчастным людям, заведомо проигравшим против объединенных сил добродетельных заклинателей. Но они не стали. Почему? Всё было слишком просто.              Он всё еще пугал их так, как никогда не мог Вэнь Жохань. Было ли это достижением? Едва ли. Но Вэй Усянь наслаждался: его почти треснувшая душа пела от столь незначительного эффекта. Даже крупица страха отражалась на языке долгожданной сладостью, ни с чем не сравнимым удовлетворением. Казалось, заставляя их испытывать отрицательные эмоции, он понемногу, но мстил. Мстил за всех, кто когда-либо оказался невинной жертвой на пути лицемерно-праведных лжецов.              Но время неумолимо истекало, и он должен был сосредоточиться. Хрупкое запястье скрылось за немного мешковатым внешним слоем потрепанного серо-красного ханьфу, позволив на несколько мяо лицезреть черную внутреннюю рубаху с тревожными бордовыми иероглифами, и спустя миг в небо воспарила главная звезда этого лишенного обыденности вечера. Тигриная Печать Преисподней, самое известное изобретение Старейшины Илина, способное создать хаос и вызвать дрожь одним лишь названием. Опаснейший артефакт, перевернувший весь мир совершенствования всего за одну ночь. И главное проклятие для своего владельца.              Нервный голос либо безумца, либо возомнившего себя бессмертным неожиданно прозвучал откуда-то снизу:              — Старейшина Илина! Ты, зазнавшийся сын слуги! Как смеешь стоять так высоко и пытаться пугать этих бесстрашных господ своей печатью?! Давно пора упасть на колени и покаяться прежде, чем твоя жизнь оборвется от тысячи мечей!              «Вот идиот, право слово. С кем приходится иметь дело…».              Снисходительно кивнув на произнесенную нелепицу и, в остальном, проигнорировав раздавшийся гвалт одобрения слов смельчака, Вэй Усянь отстраненно продолжил наблюдать за двумя половинками в форме свирепых тигров. Они находились совсем рядом, буквально над его правым плечом. Хотя печать действительно была ужасающе красива и изящна в своем исполнении, отчего непременно хотелось протянуть руку и огладить каждый филигранный завиток, тонкое вибрирующее марево, что присутствовало вокруг таинственного металла, пока артефакт спокойно и даже безмятежно качался в воздухе, действительно свидетельствовало о ее непередаваемой и крайне разрушительной мощи.              Вэй Чанцзэ незаметной тенью проскользнул за один из выступов горной породы, расположенный аккурат за спиной сына, с подозрением взирая на его лихорадочно трясущиеся и почерневшие от грязной земли и собственной крови руки. Опять использовал ее вместо киновари… Это не могло привести ни к чему хорошему, что когда-либо могло ему или его жене понравиться. Как хорошо, что она находится рядом с Вэнь Юанем и всего этого не наблюдает.              Два ярко блестящих рубина, размещенные в верхней части амулета, освещали собой впалые щеки Вэй Усяня и вечерний сумрак на расстоянии в несколько чжанов. Отблески инкрустированных в печать камней невозмутимо отражались в серых, преисполненных маниакального желания уничтожить одну из главных ошибок своей жизни, глазах. Острая ухмылка растянула бледные губы, и черты бывшего заклинателя исказились: в них прекрасно угадывалось яркое предвкушение, бурлящее в венах все еще дышавшего тела. Печальный финал пьесы под названием «жизнь Вэй Усяня» неумолимо приближался, оставалось лишь отыграть один единственный акт.              Шаг, второй. Резкий, подобный острой стреле, свист. И множество трупов, как скрытых под окропленной кровью остатков клана Вэнь землей, так и оставшихся относительно целыми после борьбы с озлобленными заклинателями, резко застонали, вскидывая невидящие головы к полностью черному и лишенному даже крупиц звезд небу. Испуганные крики участников осады, характерные для столкновения стали с закостенелой плотью звуки и треск неожиданно появившегося в поле зрения фиолетового кнута оглушали, но Вэй Усянь, игнорируя тупую боль в сердце от осознания присутствия Цзян Чэна, совсем не слушал. Повинуясь воле основателя Темного пути, обиженная энергия встрепенулась и взмыла ввысь, разделяясь на десятки, сотни, тысячи мелких щупалец. Все они при соприкосновении с пропитанным злобой металлом приобретали красноватый оттенок и отчаянно пытались выжечь бреши в защитном поле полуразумной печати. Вихри темной ци с радостью откликались на призыв уничтожить ненавистный артефакт от человека, ставшего первым из тех, кто смог если не укротить дикий нрав тьмы, то хотя бы заключить с ней взаимовыгодную сделку. Черные завитки ползли подобно змеям по протоптанным дорожкам, жалили незащищенных заклинателей и пускали по их телам словно разряды молний, обходя лишь представителей Юньмэн Цзян; они медленно текли с крон почти засохших деревьев, ластились к горной породе, подползая послушным зверьком к ногам своего смертного проводника, произрастали из мертвой почвы, создавая из острых щупалец пугающие одним видом растения: невероятно пышные и цветущие, но, вместе с тем, однозначно ядовитые.              Все сгустки темной ци проникали в незащищенное тело Старейшины Илина, не забывая посещать и тревожно бьющееся сердце. Глаза Вэй Чанцзэ где-то на фоне шокировано расширились. Он узнавал порядок действий, хотя хотел бы, чтобы это не было правдой, и память его подводила, услужливо подкидывая воспоминания с исписанными кипами бумаги в пещере Фумо. Вэй Усянь уже не чувствовал ни ног, ни рук — они полностью онемели и были неспособны сделать хоть одно движение, потому как это неминуемо привело бы к падению. Горло сжимало изнутри, словно царапало острыми когтями, такими похожими на ногти призрачной невесты, что служила верным соратником Вэй Усяня во времена Аннигиляции Солнца. Тысячи озлобленных голосов раздавались в трещащем по швам сознании; перед глазами мелькали вспышки чужих, крайне болезненных воспоминаний, полные отчаяния и ярости эмоции грозились затопить собой хрупкую грудную клетку и в конце концов разорвать нежное сердце в клочья; и каждую мяо приходилось бороться с обезумевшими душами за такой необходимый в этот момент контроль над собственным телом. Вэй Усянь медленно сходил с ума, но не прекращал сражаться и приказывать — из последних сил, через «не могу», ломая покрывшиеся трещинами барьеры к всё еще целой, но уже ослабевшей душе. Ему нужно было высвободить всю силу, всю мощь проклятой горы, пропустить ее через себя и объединить с собственной, а для этого требовалась яркая и такая лакомая награда, способная стать добротной приманкой для тьмы — сама суть человека. В тот момент он делал самую опасную за всю жизнь ставку — отдавал последнее, что у него было, надеясь на удачу и не имея никаких гарантий. И здесь одно неверное движение было способно привести к краху: его душа слишком легко могла обратиться в пыль и никогда больше не перевоплотиться.              Вся собранная темная энергия наконец наполнила собой каждый далекий уголок печати, постепенно расширяясь. Давление внутри артефакта было беспрецедентным, способным в случае неудачи пробурить невероятно глубокую скважину до самого земного ядра. Ситуация неумолимо накалялась: проклятый металл все больше пестрел глубокими очагами коррозии, части печати лихорадочно тряслись в воздухе, неконтролируемо источая черные клубы дыма. Уголки губ приподнялись в намеке на слабую улыбку. Еще немного…              — Вэй Усянь!!!              Серые глаза, уже успевшие покрыться белесой пеленой потихоньку надвигающегося забвения, тревожно расширились. Вэй Усянь с замерзшим от ужаса сердцем обернулся назад и столкнулся с переполненным противоречивыми эмоциями взглядом фиалковых глаз. По руке Цзян Ваньиня струилась черная жидкость, подозрительно похожая на кровь, но мужчина совсем не обращал на нее внимания. Его тяжелое дыхание и налитые кровью белки одновременно вызывали беспокойство и желание отойти на пару шагов назад. Как жаль, что дальше только пропасть. Цзыдянь из сияющего фиолетовым превратился в полностью белый кнут, искрящий дикими молниями, и это говорило всё, что нужно было знать Вэй Усяню о размере его ярости и ненависти.              Одинокая и совсем не ожидаемая слеза сбежала по мертвенно-бледной щеке. Сожаление в тысячный раз затопило внутренности Вэй Усяня. Он хотел сказать так много: тысячу раз извиниться за все трудности, причиной появления которых он когда-то стал, раскаяться за смерть их сестры, в которой он косвенно, но поучаствовал, а после попросить прощения. За всё, что не исполнил, за всё, о чём умолчал, за всё, о чём солгал. Но слова упорно не желали срываться с потрескавшихся от сухого воздуха губ; застряли в горле, встали жестким комом, и сделать хотя бы один вдох представлялось невозможным, не то что обличить свои чувства в полноценные и полные искренности фразы. Его сил хватило лишь на одно-единственное, неуверенное и сломленное, но всё еще любящее:              — Цзян Чэн…              Мощный взрыв раздался совсем рядом. Одна из половинок печати мгновенно превратилась в пыль, вторая же была безнадежно испорчена, раздробившись на крошечные и трудно собираемые вместе куски. Высвободившийся и более физически неограниченный поток темной энергии сотряс Небеса и расколол часть Погребальных курганов, как раз под пиком горы, где стоял Вэй Усянь. Вся тьма почти сразу вырвалась на свободу, смывая яростными волнами любого, кто не успел убраться с ее пути. Столетние сдерживающие письмена, скрытые в самом основании горы, от мощи зловещего оружия разрушились, и долгое время заточенные в пределах Луаньцзан души погибших заклинателей и простых смертных наконец были свободны. Тысячи маленьких огоньков воспарили к небу, пробивая удушающий слой обиженной энергии, схожей по плотности с привычными людскому взору облаками.              Вэй Усянь из последних сил оттолкнул Цзян Чэна сгустком обиженной энергии, обжигая его предплечья, и что есть силы свистнул, вкладывая в этот звук последний нетипичный приказ. Сломленная и полная горького принятия улыбка озарила осунувшиеся черты четвертого молодого господина своего поколения. Он продолжал смотреть на ошеломленно летящего вдаль Цзян Ваньиня и ни на что не отвлекался, даже когда между ним и остальной частью горы засветился ярко-красный защитный купол. Потому он и не заметил размытый призрачный силуэт мужчины, проникший внутрь барьера и протянувший к нему руку. Всего через мяо границы барьера свободно пересекли полностью обезумевшие лютые мертвецы. Их ледяные и кое-где прогнившие руки остервенело вцепились в ослабленное тело и потянули своего хозяина вниз, с маниакальным усердием сдирая с него всё, что мешало разорвать бледную кожу и вкусить человеческую плоть.              Смертную оболочку прострелила невероятная по своей силе боль: ее яркие вспышки ослепляли и одновременно заставляли погрузившееся в липкий мрак сознание вновь возвращаться в претерпевающее невыразимые страдания тело. Вэй Усянь закричал, зажмуривая блестевшие тысячами непролитых слез ярко-серые глаза, лишь бы не видеть искаженные в безумии черты мертвецов. Хотелось уйти, навсегда покинуть этот мир с отпечатавшимся под веками образом облаченного в фиолетовое ханьфу брата.              Очередное сожаление окончательно раскололо истерзанную душу. Вокруг неё тут же обвились призрачные пальцы.              «Цзян Чэн… Даже если ты меня ненавидишь… Мне бы так сильно хотелось вернуть в твои глаза радость, а не горечь от очередной встречи, быть рядом с крохотным малышом шицзе, оберегая его от полного злобы мира… Я бы сделал для этого всё: не для искупления, а из искренней привязанности к вам обоим. Но я действительно истратил все шансы, не так ли? Хах. Действительно пришло время ответить за свои поступки. Спасибо за всё… и прости».              Это был день, когда Старейшина Илина лишился жизни.

***

             

Настоящее. 15 число седьмого месяца. Перед полнолунием

             Багряное зарево, такое привычное за столько лет, проведенных в Призрачном городе, отразилось в усталых ярко-серых глазах. Высокий мужчина едва заметно, скорее из укоренившейся привычки, чем из настоящей потребности, втянул носом воздух, наполненный специфическими запахами крови, разложения и паленой кожи вперемешку с несколькими нотками специй и вина. И хотя чисто физически ему больше не нужно было дышать (в конце концов, он был мертв в течение вот уже девяти лет), в моменты глубокой задумчивости и погруженности в воспоминания бренной души он действительно забывал о многом и поддавался давно вбитым рефлексам. Черные сапоги неслышно коснулись тонкой балки на крыше, позволяя твердо устоять на небольшом выступе и не свалиться кубарем в объятья нечисти, пестрящей повсюду и так живо веселящейся в праздничный день. В небольшом сосуде, удерживаемом задумчивым призраком, несколько раз булькнула янтарная жидкость.              Честно говоря, будь он все еще человеком, непременно почувствовал бы ностальгию. Его жизнь, такая короткая даже по меркам простых людей, в последние годы была более чем наполнена неоднократными столкновениями с трупами и реками крови, а также вынужденными взаимодействиями с непригодной к жизни почве, пыль и грязь от которой постоянно забивали легкие. Таким образом, родство с этой атмосферой не почувствовать было невозможно. Даже сама смерть не смогла одержать победу и изгнать фантомные ощущения — всё это так крепко въелось в его естество, глубоко поразило душу, едва ли не сильнее, чем темная ци когда-то его тело.              Уродливая усмешка вдруг исказила красивые черты. Его душа… Вероятно, каждый из тех, кто так ратовал за его смерть, захотел бы поверить, что ее и вовсе никогда не существовало. В конце концов, так было бы безопаснее для всех. Разве не его нарекли самым страшным монстром? Разве не он пошел против естественного порядка вещей, преисполненный самодовольством, разве не он желал воцариться над миром совершенствующихся, словно Небесный Император, не меньше? Разве не его руки были в крови не то, что по локоть, по самые уши? В головах тех, кто его осуждал до и после смерти, четко горела одна заветная мысль: такое зверство не совершил бы ни обычный крестьянин, ни генерал в имперском дворце, ни праведный совершенствующийся. Только настоящий демон, утративший человечность и благоговейно заботившийся об опасной печати, способной окунуть территории орденов в реки крови, как о величайшем сокровище, мог быть способным на подобное.              И даже если бы она у него и впрямь была… Никто не смел бы подумать дважды прежде, чем со всей злостью душу уничтожить, не позволяя переродиться. Кто мог знать, насколько обиженная энергия ее искалечила, и чего это будет стоить их потомкам, если он когда-либо сможет вернуться к жизни?              Как иронично, что душа у него все же была. Окровавленная, потрескавшаяся, едва не разбитая на мелкие кусочки, как самый хрупкий фарфор. Или всё же разбитая, но вновь склеенная заботливыми руками, но как…? Он уже не мог вспомнить. Даже запятнанная горечью и ненавистью (не до конца ясно, чьей именно, своей ли или ожесточенных призраков, которыми он управлял до последних секунд своей жизни), она все еще светила — совсем слабо, слабее, чем тонкий огонек свечи. В ней были спрятаны самые счастливые моменты смертной жизни, которые хранились так бережно, так рьяно защищались, чтобы ни одно злое существо не прознало об этой последней слабости.              Стоило только смежить веки, и отвратительный гогот демонов и монстров, улюлюканье призраков, шумное представление не совсем нормальных для человеческих глаз уличных артистов растворялись без следа, заменяясь давно выцветшей, но такой знакомой картиной. Будто и не было всех этих лет, не было беспощадной войны и мертвой горы со злобными душами, не было стольких смертей, которые словно преследовали его по пятам, куда бы он не пошел. Вместо этого — только мягко колышущиеся лотосы в самом расцвете, звонкий смех учеников, вскинутые вверх руки с натянутой тетивой, много воды, отражающей сияние закатного солнца, да привычный фиолетовый герб, гордо развивающийся над главной резиденцией.              Почти нежный укол старой фантомной боли в области грудной клетки заставлял погружаться в память все глубже, а длинные черные волосы оплетали своего хозяина, словно щит, скрывая очень бледное лицо и такой редкий, уязвимый взгляд серых глаз.              Одна из немногих счастливых улыбок брата, мягкие руки сестры и ее тонкие пальцы, аккуратно распутывающие вечно непослушные черные волосы, гордый блеск глаз дяди и даже редкая, почти скрытая, но вполне удовлетворенная ухмылка мадам Юй. На несколько мгновений проскользнули и собственные родители; веселый и такой яркий смех матери, смешанный со звучанием серебряного колокольчика отца, которым он частенько успокаивал веселящегося в час крысы ребенка… Воспоминания вдруг заструились потоком, накладываясь друг на друга, как волны беспокойного моря в шторм, и Вэй Усянь почти почувствовал, что задыхается, хотя это и не имело никакого смысла. Были бы они им разочарованы, в конце концов, если бы знали, как он жил? Скольких близких сердцу людей от него пострадали? Захотели бы никогда не позволять ему явиться на свет? Сомнений в том, что вне зависимости от потенциального ответа родителей, этого точно захотела бы мадам Юй, не было совершенно.              Его сердце, будь оно способно все еще циркулировать кровь, непременно сжалось бы от неудержимого потока вины и сожаления. Он действительно испортил так много вещей в своей жизни, так много обещаний, которые он дал, были заведомо невыполнимыми, и даже пресловутое «всегда стремись достичь невозможного» не помогло. Все те, кого он пытался оберегать, кого ценил и любил так трепетно и отчаянно, все они были мертвы. Кроме, может быть, одного, но Вэй Усянь не мог бы думать о нем дольше пары фэней без желания убить себя снова за все причиненные страдания.              Смерть была благословением, в каком-то смысле. Ему больше не приходилось иметь дело с этой чертовой политикой и заносчивыми засранцами, считавшими себя едва не небожителями, имеющими право решать, кому жить, а кому — сгинуть навечно. Его душа, даже в таком печальном состоянии, не желала откликаться на зовы этих лицемеров. И малейшее воспоминание об озлобленной толпе заклинателей вызывало только отвращение. Мнимые праведники, поднявшие мечи на немощных стариков и обычных людей. Вот уж действительно, причинители справедливости.              Но в то же время… Смерть, конечно же, вовсе не избавила от боли и памяти о пережитом. Последняя, к слову, впервые за его годы жизни, словно в насмешку, перестала походить на решето. Вэй Усянь чувствовал горечь по этому поводу, но он сам отринул вечный покой собственным последним желанием и прекрасно понимал, что права скрыться от последствий своих деяний и всепоглощающего чувства вины, отправившись на перерождение, не имел — в конце концов, разве не он причина, почему все его воспоминания — всего лишь пепел? Кто бы что ни говорил за эти девять лет пребывания в Призрачном городе, как бы ни пытался его переубедить, но будучи от природы склонным анализировать многие вещи и держать их у себя в голове постоянно, Вэй Усянь понимал, что он повинен во многих вещах. А потому и вся эта боль была ни чем иным, как постоянным напоминанием, а также необходимым рычагом для покаяния. Он принимал ее, как родную — своего рода наказание за смерть всех, кого он защищал, а особенно — за шицзе. И хотя это было слишком мягко, по его мнению, но не было ничего, что Вэй Усянь за свою жизнь не хотел сделать ради нее, даже если бы это предписывало терпеть самые жестокие мучения в Диюе — он не смог бы отказать.       Изгиб неестественно бледных губ отдавал горечью, а на дне зрачков плавала печаль. Вэй Усянь покачал головой, бесшумно ступая по краю крыши и откупоривая сосуд с вином. Сколько бы лет ни прошло и что бы в его существовании не изменилось, одно оставалось прежним. Любой проблеск счастья из прошлого, едва появившись в его сознании в форме воспоминаний, за пару мгновений рассеивался, словно дымка, являя лишь реки крови, разлитые его руками, и бесконечное чувство безысходности вкупе с сожалением, так надежно укоренившиеся в его естестве.              Если бы он только мог что-то изменить…              Внезапно над зданием напротив вспыхнули маленькие серебряные огоньки, с каждой мяо увеличивающиеся в количестве. Такие подозрительно знакомые. Вэй Усянь прищурился в попытке рассмотреть их получше.               — Разве ты не намеревался сегодня выйти в мир людей и посетить ту самую Пристань Лотоса, о которой успел рассказать всем в моем городе? Даже демоны больше не готовы твои речи об этом месте слушать.              Знакомый глубокий и низкий голос, пропитанный легкой насмешкой, заставил Вэй Усяня вздрогнуть и обернуться. Он даже не заметил, как из сосуда выплеснулось несколько капель вина, оставляя небольшие разводы на рукаве черного ханьфу.              К Вэй Ину степенно шел молодой мужчина, облаченный в богато расшитые алые одеяния. Шелковая ткань верхнего плаща красиво развевалась на ветру, словно играясь с порывами прохладного воздуха. Он был выше самого Вэй Усяня примерно на цунь или чуть больше, длинные черные волосы блестели под закатными лучами, как и многочисленные украшения, в том числе серебряные наручи, крепко обхватывающие запястья. Мужчина захватывал дух и смотрелся необычайно привлекательно на фоне стремительно темнеющего неба, хоть и несколько озорно из-за длинной, но тонкой косички, начинавшейся у виска, в которую была вплетена красная жемчужина. И хотя он не выглядел так, словно мог убить человека одним взмахом руки, его походка была весьма решительной, несмотря на обманчивую легкость, с которой он перемещался в пространстве. Вокруг чужого силуэта едва заметно дребезжало пространство, что свидетельствовало о крайне развитой внутренней силе, заставляющей многих жителей города судорожно сгибаться в поклонах перед ним и по-настоящему уважать. Все это раскрывало мужчину как опасного противника, и, если бы Вэй Усянь не знал, кто перед ним, еще и в своем истинном облике, непременно показал бы, за какие заслуги воплотился в статусе свирепого призрака.              Вэй Усянь закатил глаза в лучших традициях покойной Цин-цзе, но позволил себе искреннюю маленькую улыбку. Видеть столь знаменитого в Призрачном городе господина один на один всегда было радостно, настроение как-то само собой повышалось, и тяжелые воспоминания из прошлого на время меркли, забирая вместе с собой бесконечные мысли о собственной вине. Голова сразу становилась приятно пустой, и Вэй Усяня непременно тянуло совершить очередную шалость и проверить границы чужого терпения. Он прижал губы к открытому сосуду с вином, вливая в горло янтарную жидкость с полуприкрытыми глазами, не переставая наблюдать за своим посетителем. Единственный глаз стоящего напротив мужчины, полностью черный, как ночное небо, внимательно следил за действиями Вэй Ина в ответ.              Молчание затянулось. Губы незнакомца с каждой мяо всё больше складывались в ядовитую, широкую ухмылку, больше похожую на звериный оскал. От нее так и сквозило невысказанной угрозой. Очевидно, терпение невероятно красивого мужчины не было безграничным. И неожиданно разлившееся в воздухе от чужой ци напряжение только подтвердило это. Оно медленно оседало на плечи неподъемным грузом, давило, склоняя к земле, и будь на месте Вэй Усяня кто-то другой из жителей Призрачного города, определенно заставило бы подчиниться обладателю столь мощной духовной энергии. Но Вэй Усянь есть Вэй Усянь: он лишь громко фыркнул от бурлящего в горле смеха и немного пролил вино мимо рта, в остальном же оставаясь совершенно невозмутимым. Изящные длинные пальцы легко подхватили край рукава и небрежно вытерли им подбородок, а после откинули наполовину распущенные волосы за плечо. Вэй Усянь, вероятно, был бесконечно бесстрашным.              В посмертии Вэй Усяню больше всего нравилось иметь тело, даже будучи мертвым по смертным канонам. И это тело, как и само лицо призрака, могло быть любым, каким бы он не захотел его создать. Когда Се Лянь сказал ему об этом, отметив невероятную даже для жителя Призрачного города мощь Вэй Усяня и его выходящие за привычные рамки способности, он почувствовал бурлящий где-то внутри и ни с чем не сравнимый восторг, как в детстве, когда ты только познаешь мир вокруг. Его, конечно, больше устраивало данное от рождения тело, так что чаще всего именно этот облик Вэй Ин и поддерживал, лишь изредка меняя лица то на молодого юношу лет восемнадцати, ничем не примечательного, но обладающего изящными и даже аристократичными чертами, то на широкоплечего мужчину среднего возраста, отдаленного похожего на Не Минцзюэ. Последний образ прекрасно помогал справляться с зазнавшимися заклинателями, изредка забредающими во владения призраков — в конце концов, любой похожий на знаменитого Чифэн-цзюня человек автоматически внушал уважение и сбивал излишнюю спесь, а его настоящее лицо могло быть ими узнанным и послужить причиной новой осады. В конце концов, с этого хитрого и слишком самоуверенного Цзинь Гуаншаня сталось бы собрать заклинателей на самоубийственную миссию в Призрачном городе.              Но больше в наличии личины ему нравилось другое — так он мог пить вино и поглощать еду, даже если ему это, как призраку, было совершенно без надобности. И чего еще он мог желать?              — Так и знал. Твои серебряные посланницы мне не почудились всего пару мяо назад. Ты следишь за мной? Ах, кто бы мог подумать! Великий Хуа-Чэнчжу, этот ничтожный призрак действительно польщен. Чем же этот смог заслужить такое особенное отношение? Поверьте, я не достоин, да и что подумает ваш достопочтенный муж!.. Этот вымаливает прощения за свое двусмысленное поведение у Непревзойденного Князя…               — Черт возьми, заткнись, Вэй Усянь. Ты не собираешься продолжить это предложение. Иначе я прирежу тебя прямо здесь.              Ятаган на чужом поясе завибрировал, грозясь тотчас же ринуться вперед и вонзиться в нежную плоть раздражителя, разделив его на четыре аккуратные части. Блестящие от вина губы лишь изогнулись в ответ, превратившись в усмешку, а серые глаза задорно блеснули. О, как он это любил. Периодически действовать на нервы Градоначальнику Призрачного города — самое первостепенное и важное дело для его неугомонной души.              Ну, в свое оправдание… Он ничего не мог с собой поделать. Ему всегда говорили, что он не может жить спокойно, без приключений и дразнения кого бы то ни было. Не то чтобы Хуа Чэн не вызывал у него уважения — наоборот, Вэй Усянь на самом деле никого не уважал так же сильно, как его, не считая Се Ляня, в конце концов, он был сильнейшим небожителем, и плевать, если кто-то так не думает — идиотов во всех трех мирах чрезвычайно много.              Но было что-то столь же упрямое, хитрое и вредное в Хуа Чэне, что и в самом Вэй Усяне — чего только стоила его злопамятность в отношении каждого, кто не является Наследным принцем Сяньлэ. За последние года в разговорах с жителями Призрачного города он собрал действительно внушительный список «злобных и бесчестных деяний» достопочтенного Хуа-Чэнчжу, где любое действие, им совершенное, было вполне аргументировано, да и направлено в основном лишь на тех, кто посмел причинить какой-либо вред его мужу. Возможно, Вэй Усянь был предвзят, но кому до этого было дело, не так ли?              Кроме того, его характер действительно симпатизировал Вэй Усяню. Хуа Чэн никогда не называл себя праведником и не был безгрешным; он никого из себя не строил, успел испытать столько боли, пройти с достоинством через множество мучений как в жизни, так и в смерти, и боролся за человека, которого любил, до конца. Хуа Чэн говорил только то, что думал, никогда не юлил и всегда был честен. И пусть он никогда не хотел спасти весь мир, как наивный Вэй Усянь в подростковом возрасте, но и бессмысленной жестокостью на самом деле не блистал. Чего только стоит его жертва и созданный благодаря ей Эмин. Всё это делало Хуа Чэна гораздо лучше многих из тех, кого когда-то знал Вэй Ин, что неизменно и влекло — с этим человеком он искренне хотел дружить.               А потому обмен вечными поддразниваниями для него был не только отдушиной и отвлечением от собственных мыслей, но и способом проникнуть в рьяно охраняемое личное пространство.              И кто бы сомневался, что ему действительно это удалось?       Хуа Чэн со временем привык к его «крайне раздражающей» натуре, подпустил ближе (без вмешательства Се Ляня не обошлось) и больше не желал развеять его прах прямо в Игорном Доме на потеху жителям Призрачного города, хотя и периодически прикладывал его о что-нибудь твердое и непробиваемое, не жалея сил и оставляя глубокие вмятины размером с человека в многострадальной почве и древесной коре, когда тот излишне наглел.              И если глубоко внутри он даже начал считать этого взбалмошного самоубийцу своим другом, то никому этого знать не следовало. Он не собирался подобное признавать.              Внезапно ухмылка пропала с необычайно красивого лица, и Хуа Чэн тихо заговорил. Его голос не был пропитан чем-то даже отдаленно похожим на беспокойство, скорее, звучал сухо и совсем бесстрастно, будто его и в самом деле не интересовала чужая дилемма.       — Вэй Ин. Каждый год, который проходит без открытия горы Тунлу, можно назвать благословением для всех призраков. Не трать это время попусту. В конце концов, тебе придется туда отправиться, и никто не знает, как надолго. Лучше навестить их сейчас.              Задорный огонек исчез из серых глаз. Озорство скрылось в тени неумолимых душевных терзаний. Вэй Усянь, хмыкнув, отвернулся; желваки заиграли на его лице, а бледная кожа словно стала еще прозрачнее под красноватым свечением летающих фонарей.              Хуа Чэн всё не умолкал. Кинув лишенный эмоций взгляд на окрашенное в кроваво-красное небесное полотно, он лаконично подметил:              — Ты это знаешь и без меня.              — Знаю. Но каждый раз я вспоминаю, что могу быть еще опаснее, чем те, от кого я пытаюсь их защищать.              Истина не так часто срывалась с губ Вэй Усяня. Несмотря на действительно приличное количество разговоров, проведенных в посмертии с его новыми друзьями, он всё еще предпочитал скрываться за шутками и отговорками. Это было в нем вскормлено с молоком матери, вбито за долгие годы жизни в Юньмэне, еще больше укреплено благодаря кровопролитной войне и ее последствиям, особенно развернувшейся в спокойное время людской молве. Никого не волновали его истинные мотивы, обоснования и внутренние переживания, куда важнее — картинка, что он нес в общество своими действиями. Оттого обнажать собственную душу было невероятно трудно и непривычно, хотя он и старался, постепенно учась важности действительно искренних слов при описании своего состоянии.              В этот раз, едва ли не впервые за относительно недолгое существование, признание его глубокого переживания не осталось незамеченным.              Уже готовые к произнесению колкости превратились в пепел. Поддержка никогда не была сильной стороной господина градоначальника, если дело не касалось наследного принца, но чувство такта всё же очень редко, но присутствовало, если он, конечно, решал вдруг о нем вспомнить. Помолчав, Хуа Чэн тяжко вздохнул и медленно поравнялся с Вэй Усянем, забирая из тонких пальцев полупустой кувшин с вином. Призрачный город потихоньку накрывал вечерний туман, а воздух продолжал наполняться типичным для этого дня праздничным гулом, и если опустить взгляд вниз и присмотреться, то могло показаться, будто все жители вибрировали от предвкушения и нетерпения.              — Твоя душа могла не существовать вовсе или вступить в круг реинкарнаций к этому времени. У тебя есть этот шанс — не позволяй своим сомнениям превратить в пыль собственное решение остаться здесь.              Вэй Усянь опустил голову, скрывая пропитанные сотней сожалений зрачки. Он знал, что Хуа Чэн чертовски прав, но справиться с ежедневно наводняющими его чувствами казалось чем-то действительно невозможным. Почему-то, находясь в посмертии, продолжать носить на лице маску беззаботного человека, лишенного несчастий и помнящего только хорошее, было всё труднее, словно аура Призрачного города специально заставляла испытать заново и пережить всё то, что столько времени пряталось в темных уголках его неугомонной души.              Яркое серебро неожиданно блеснуло перед глазами Вэй Усяня. Полупрозрачные бабочки, появившись из ниоткуда, словно почувствовали чужую печаль и окружили тело бывшего заклинателя. Одна из них приземлилась ровно на кончик прямого носа. Вэй Усянь от неожиданности замер, невольно скосив глаза на серебряную бабочку. Полупрозрачные крылья медленно трепетали, словно пытались сосредоточить все внимание на себе, очаровать одним видом и отвлечь, заставить забыть обо всем. Ее же спутницы с радостью примостились на плечах и в волосах Вэй Ина, создавая вокруг него светящийся ореол, едва ли не лучше, чем у впервые вознёсшихся богов. Мягкий перезвон колокольчиков сопровождал каждое движение крыльев.              Глаза Вэй Усяня в шоке округлились, что вмиг сделало его похожим на пятнадцатилетнего любопытного и невольно восхищенного ребенка, полностью стерев следы великого и ужасного Старейшины Илина, которого так рьяно стремились уничтожить, как главную скверну мира. Сколько бы он не видел ранее этих духов, следующих за Хуа Чэном по пятам, невозможно было однажды просто перестать замирать от их красоты и изящества.              Непревзойденный Князь Демонов, знаменитый и пугающий Собиратель Цветов под Кровавым Дождем от вида Вэй Усяня не смог удержать привычный холодный облик. Уголок его губ дрогнул, слегка приподнимаясь в намеке на улыбку, а чернота единственного глаза словно рассеялась, сменилась блеском звездного неба, что враз смягчило резкие черты Хуа Чэна. Он больше не походил на серьезного Градоначальника; скорее, на старшего брата, довольного произведенным эффектом. Как прекрасно, что в тот момент рядом не было никого другого, а сам Вэй Усянь не обращал ни на что, кроме призрачных бабочек, внимания, иначе Хуа Чэну пришлось бы заставить его замолчать навсегда, лишь бы только не слышать миллион и одну шутку на эту тему.              Всего через фэнь лицо Хуа Чэна снова вернулось к своему привычному выражению. Он хмыкнул и вдруг неожиданно произнес, поправляя и без того несмятый воротник нижней рубахи:       — Они отправятся с тобой. Свою силу не используй, я всё устрою, и ты через пару мяо окажешься на Пристани Лотоса. Глядишь, так сможешь пройти через все эти немыслимые и такие надежные барьеры против нечисти, установленные твоим братцем, и даже не поморщиться.              Хуа Чэн лукаво улыбнулся, прикладывая к губам почти пустой сосуд с вином, и его приподнятое настроение отлично передавал слегка прищуренный взгляд. В чужих зрачках то и дело плескались озорные нотки. Если бы на крыше Игорного Дома прямо сейчас был сторонний наблюдатель, то он не мог бы не ощутить, что упускает какую-то старую шутку, известную только этим двоим.              На самом деле Вэй Усяню не составит труда пройти через защитный купол резиденции Ордена Юньмэн Цзян. По крайней мере, в его нынешнем состоянии. И Хуа Чэн это знал.              Всё дело было в том, что в первый год своего пребывания в форме небольшого огонька, который и отражал его душу, Вэй Усянь однажды забрел на территорию Юньмэна. Предсмертное желание для умершей души — непреложный обет, и если ее воля сильна, то она всегда найдет путь к тем, кого искренне желала защитить.              В то время Вэй Усянь был довольно слаб — он мог материализовываться в форме призрака всего на пару кэ, и сам облик высасывал так много энергии, что делало его душу крайне уязвимой и почти полностью лишало возможности защищаться. Именно тогда он на собственной шкуре опробовал новый защитный массив вокруг Пристани Лотоса. Ну, Цзян Чэна стоило похвалить — он действительно работал исправно и не допускал призраков низших рангов. Если бы не Се Лянь, получивший щепотку удачи Хуа Чэна на период своих странствий, который смог вовремя заметить фиолетовую вспышку барьера и противостоять ей собственной духовной энергией… Ну, душа Вэй Усяня просто прекратила бы существовать. Примерно там и началось его знакомство с наследным принцем, который действительно мало чего не рассказывал своему супругу, а уж про душу, спрятанную в полуразрушенном фонаре и принесенную с собой в Дом Блаженства, умолчать тем более не мог.              Вэй Ин считал это самой неловкой ситуацией за всю свою жизнь. Он действительно ненавидел, когда это вспоминалось — если бы Хуа Чэн захотел поделиться этой историей с жителями Призрачного города, особенно теми, кого в период Аннигиляции Солнца будущий Старейшина Илина своими руками и убил, он бы попросту сгорел от стыда. А потому очередное напоминание вкупе с отменным количеством сарказма от Хуа Чэна заставило Вэй Усяня отвлечься от восхищенного созерцания и возмущенно засопеть.              Широкая и очень неприятная ухмылка заняла губы Градоначальника. Он махнул рукой, всего за миг повторяя привычную вязь символов на дряхлой двери, открывающей путь к чердаку Игорного дома. Следом раздался и звук столкновения игральных костей. Хуа Чэн как ни в чем не бывало продолжил, игнорируя чужую реакцию:              — Можешь не благодарить, я это делаю не по доброте душевной. Просто твое слишком жалкое лицо, словно у побитой собаки, сегодня меня раздражает больше обычного.              Сравнение специально было возмутительным. Серебро приобрело стальной блеск в закатных лучах, и с языка Вэй Усяня почти сорвался язвительный ответ. Но прежде, чем он успел сказать хоть что-то, бабочки быстро затрепетали крыльями и, окутав призрака ослепительным белоснежным сиянием, перенеслись из Призрачного города через открытую дверь.              Тихий смешок сорвался с блестящих от вина губ Хуа Чэна. Он еще мгновение стоял перед открытой дверью, задумчиво рассматривая клубившуюся у проема кромешную тьму, а после позволил вырвавшемуся из ладони потоку духовной силы с грохотом захлопнуть ее. Хлипкое дерево отчаянно заскрипело. Мужчина неэлегантно фыркнул на это и махнул рукой, сжимающей игральные кости, в сторону, где только недавно стоял Вэй Усянь.              — Наконец-то ушел, очередное Бедствие на мою голову. Вот теперь действительно праздник.              

***

             Пристань Лотоса в прежние времена всегда была оживленной. Не имело значения, какой это день недели, месяца или года — ее захватывающая дух красота неизменно привлекала к себе много внимания. Люди и заклинатели летели, как мотыльки на яркий свет, желая хотя бы глазком взглянут на развернувшееся на озерных водах великолепие. Прекраснее всего Пристань Лотоса была в летнее время; несмотря на невозможную жару, заставляющую каждого обливаться потом до самых нижних одежд, в полную силу распущенные бутоны лотосов, плавающие по блестящему от солнечных лучей озеру, несли за собой приятно сладковатый и освежающий шлейф, отчего хотелось как можно скорее оказаться на деревянных помостах, игнорируя горящую от ярко-оранжевого диска в небе спину, и склониться к теплой воде, ближе рассмотреть цветы, вдохнуть их запах и коснуться нежных лепестков.              Что уж говорить про обучающихся в стенах резиденции Ордена Юньмэн Цзян адептах — не имело значения, из какого поколения — все они буквально боготворили Пристань Лотоса, и это отношение сохранялось и в нынешние времена. Непередаваемый восторг сочился из детских лиц младших учеников, только недавно взятых на курсы по формированию золотого ядра, сдержанное восхищение плавало на дне глаз старших адептов, и даже взрослое поколение ордена, пережившее Аннигиляцию Солнца, не могло перестать чувствовать ежедневную радость от бесконечной зелени Пристани и ее очарования. Изящные, трепетно восстановленные после пожара здания, начищенные до блеска доски, ведущие к большому озеру, более ста миль в длину, мягкое переплетение оттенков фиолетового и гордо развивающийся герб Ордена Юньмэн Цзян — всё это заставляло неравнодушные сердца замирать и набухать от любви к месту, которому они принадлежали.              Да, внутри поля резиденции больше не были заполнены детьми из соседних домов, как раньше — только учениками — незнакомцы без убедительной причины пребывания в основном не допускались на территорию, это было частью нового регламента Пристани Лотоса, учрежденного нынешним главой клана, Цзян Чэном. И потому это красочное место могло показаться гораздо менее оживленным для того, кто видел его в последний раз до начала войны или даже в течение года после. Но на всё была причина, и каждый чтил конкретно эту, всем известную — в конце концов, захватывающая дух резиденция однажды была сожжена, и никто, ни простые люди, ни бродячие заклинатели не хотели бы повторения подобного. Кроме того, ворота ее все еще были открыты достаточно широко, чтобы желающие могли увидеть очертания известного озера лотосов и вдохнуть прекрасный запах нежных бутонов. Так что обвинить грозного Саньду Шэншоу по этой причине в высокомерии и заносчивости было бы неправильно (не то чтобы это останавливало некоторых людей, вроде Главы Яо).              К сожалению, как бы Пристань Лотоса ни поражала воображение многих людей своей красотой, но в течение последних девяти лет неизменно появлялись те, кто называл ее в разговорах на постоялых дворах «устрашающей». И это вовсе не было связано с внешним видом безмятежной и мягкой резиденции Юньмэна; дело было в ее хозяине.              Мир постоянно полнился слухами, и с момента осада горы Луаньцзан всё больше из них вскользь или прямо упоминали о Великом Ордене Юньмэн Цзян. Больше всего уделялось внимания Цзян Ваньиню, восстановившему орден из пепла самостоятельно за несколько лет и потерявшего в этот же промежуток времени брата и сестру. И если о смерти последней отзывались чаще с сожалением и жалостью, то о том самом исчадии Диюя, когда-то бывшим старшим учеником, говорили с искренним презрением и пропитавшей всё существо неприязнью. Его ненавидели и боялись, высмеивали и обзывали, в душе желая, чтобы он никаким образом больше на этом свете не появился.              Со временем слухи в окрестностях Юньмэна, а после и во всех заклинательских землях, плавно перетекли с обсуждения недостойного поведения и возможного перерождения Вэй Усяня к активной деятельности Цзян Ваньиня по аресту и запытыванию до смерти темных заклинателей, идущих по путям Старейшины Илина. Говорили, будто Цзян Ваньинь отлавливает мужчин, занимающихся подобных, сажает их в тюремные камеры и полосует Цзыдянем до тех пор, пока от них не останется живого места. Кто-то предполагал, что делал он это не потому, что хотел искоренить всех заклинателей, ступивших на Путь Тьмы, а потому что подозревал, что каждый из них может быть его бывшим братом, и это утверждение однозначно требовало проверки.              Многие восхищались Цзян Ваньинем за такой подход, не обращая внимания на его жестокость — всем было известно, каков нрав у Главы Ордена Юньмэн Цзян, так что подобное не удивляло. Какое кому дело, что случалось с этими заклинателями — мертвы они или нет? Если мертвы, то и к лучшему — были ли они Вэй Усянем или нет, неизвестно, но определенно представляли возможную угрозу своими извращенными трюками, так что действительно хорошее избавление.              Но были и те, кто подобное не одобрял и молча возмущался — в конце концов, каждый из тех, кто оказывался в руках Цзян Ваньиня, был человеком, в первую очередь, а уже во вторую — темным заклинателем — у них могла быть семья, друзья, дети, едва сводившая концы с концами мать или, может быть, страдающий от болезни отец — кто знал, в чем причина становления на этот опасный и легкий путь? Требовало ли осуждение темных искусств такой жестокости? А если бы Цзян Ваньинь однажды совершил ошибку и убил невиновного? Разве это не противоречит всему, чему учат заклинателей, идущих по Пути Меча?              По этой причине в последние годы многие остерегались Пристани Лотоса — кто бы мог быть уверен, что грозный Глава Ордена не схватит его, как только увидит в толпе и решит, что человек отдаленно похож на Вэй Усяня? И хотя слухов о том, что подобное когда-либо случалось, не ходило, и даже настоящего подтверждения смерти арестованных темных заклинателей не имелось, но люди любили додумывать и гиперболизировать, так что в какой-то момент за Пристанью закрепился статус устрашающего места, и виной этому в большинстве своем, по мнению людей, был именно характер Цзян Ваньиня. Но последнего чужие домыслы будто и не волновали — он ничего не опровергал и не подтверждал, лишь Цзыдянь, неизменно обхватывающий его палец и запястье, искрился фиолетовыми молниями, передавая настроение темпераментного хозяина в дни, когда он останавливался на постоялых дворах после ночной охоты и ловил обрывки пересудов.              Вэй Усянь устало лег на прогретые дневным солнцем доски и тяжело вздохнул. Его отливающие серебром глаза мягко исследовали водную гладь и раскинувшиеся на противоположном берегу ивы. Чувство ностальгии переполняло небьющееся сердце. Нежные лепестки лотоса покачивались на ветру, мягко плывя по поверхности озера, расположенного за главными палатами резиденции, и Вэй Усяню казалось, будто каждое их движение сопровождалось звоном колокольчиков и ярким девичьим смехом, таким привычным во времена его взросления.              Вокруг совсем никого не было: Вэй Ин материализовался у защитного барьера как раз в момент, когда патрули должны были сменить друг друга перед наступлением второй стражи. Он мог позволить себе насладиться красотой места, служившего домом в течение почти двенадцати лет. Места, к которому он до сих пор принадлежал всей израненной душой, каждой частичкой своего призрачного тела.              Он словно вовсе не боялся разоблачения — заклинание сокрытия так и не сорвалось с вишневых губ, так что защиты от посторонних взглядов не было никакой. Если бы кто-то в данный момент пожелал оказаться на дальнем пирсе, то застал бы ошеломляющую и ужасающую картину — тот самый Старейшина Илин, главная скверна заклинательского мира, в истинном облике и во всей красе новых одеяний, подаренных Его Высочеством, наглым образом развалился на причале, одна нога почти касалась водной глади, а вторая пяткой упиралась в небольшой столб, к которому привязывались лодки. Его руки свободно лежали поверх пышной копны волос, тело было расслаблено, лицо безмятежно. Одним словом, молодой господин, чувствующий себя на своем месте и обладающий всеми правами.              Причины такого поведения даже сам Вэй Усянь объяснить не мог — ему в этот день до того хотелось слиться с окружающей природой и очутиться в детстве, когда он мог часами находиться на задних доках и размышлять о будущем, в уединении молчаливых цветов и нежно журчащей воды, так, чтобы даже в очередной раз разгневанная мадам Юй его не отыскала, что в конечном итоге он вовсе пренебрег любыми мерами безопасности и просто плюхнулся там, где стоял. Будь здесь Хуа Чэн, он определенно назвал бы Вэй Усяня безрассудным и крайне нелепым идиотом, не ценящим подаренную судьбой посмертную жизнь, и тот только безропотно бы кивнул головой, мол, правда, так и есть, всё в точку.              Вэй Ин невесело фыркнул и прикрыл глаза, отвернувшись от любимого лотосового озера. Негромкое пение птиц и стрекот цикад на несколько мяо прервались усталым шепотом.              — У меня еще есть пару мгновений на эту слабость.              Легкий ветер едва слышно колыхал обрамляющие острые скулы и подбородок волосы цвета воронова крыла, и мужчина глубоко втянул совершенно бесполезный для его мертвых легких воздух, наполненный специфичным запахом лотоса. Именно так чаще всего пахла шицзе, проводившая очень много времени на озерах, и он безумно скучал по ней. Так сильно хотелось ее обнять и представить, что ничего из произошедшего не случалось — всё было лишь печальным и жутко реалистичным, но сном.              Мимолетная мысль о сестре все еще причиняла боль, отчего Вэй Усянь поспешил отогнать ее куда подальше. Серебро снова блеснуло в потихоньку надвигающихся сумерках, и мужчина приподнялся на локтях, с заметным удивлением рассматривая единственный видный с этого причала, хоть и предельно размытый из-за дальности нахождения, павильон. Тот самый, почти неиспользуемый, но хранивший одну, единственно важную для него во всей резиденции комнату. Он жил в ней, записывал бесконечный поток собственных идей и даже изобретал — прототип Флага для привлечения духов был создан именно в этом месте. Весь павильон был сильно поврежден после войны с Цишань Вэнь, кроме его скромного уголка (видать, адептам солнечного ордена комната с целующимися человечками на изголовье кровати не приглянулась в период оккупации), и он никогда не думал, что к этому моменту всё здание будет отремонтированным стоять на том же месте, а не превратиться в пыль, как и настоящее тело Вэй Усяня. Зачем Цзян Чэн его сохранил? За те полгода, что он провел в Пристани Лотоса, вплоть до момента дезертирства с остатками клана Вэнь, Вэй Усянь множество раз предлагал просто снести его к чертям, а не тратить и без того небогатые ресурсы на восстановление (он был готов смириться с потерей дорогой сердцу комнаты и перенести всё важное в покои поближе к новому Главе Ордена), на что Цзян Ваньинь только отмахивался да ворчал что-то очень тихо, совсем неслышно.              Взгляд, полный противоречивых мыслей, наконец оторвался от дальнего павильона. На расстоянии в пару ли послышался шорох нескольких пар сапог. Через мгновение до Вэй Усяня долетели обрывки тихого разговора, разделяемого тремя молодыми адептами. Крайне темный оттенок фиолетового на одеяниях делал их почти незаметными в опустившихся сумерках. Специальные патрульные ханьфу, понял Старейшина Илина. Их дизайн во времена Аннигиляции Солнца тоже придумал именно Вэй Ин, не без помощи Цзян Яньли. И это было правильным решением — во первых, они гораздо больше подходили для проведения шпионских миссий, когда важно, чтобы твой враг не смог тебя заметить, и ты прекрасно слился с местностью. А во-вторых, их создание стоило в половину меньшую сумму, чем традиционные клановые одежды, ввиду использования более дешевого красителя, распространенного не только в Юньмэне. В военное время в полностью сгоревшем ордене необходимые для заказа серебряные и золотые слитки были в дефиците, так что такие одеяния удовлетворяли сразу две потребности — совершение удачных миссий без потери личного состава и экономия и так небогатых ресурсов.              Вэй Усянь бесшумно поднялся с нагретого местечка и за пару мяо до появления адептов на открытой территории растворился в воздухе. Заклинание надежно скрывало его пребывание на Пристани, и он мог перемещаться, куда бы только захотел. Единственное, что могли бы ощутить заклинатели и впрямь высокого уровня — слабый духовный след и небольшое дребезжание воздуха, не больше. Но этим адептам, заступающим в патруль, подобное точно не под силу. На Пристани Лотоса был только один человек, способный уловить намек на его присутствие. Цзян Чэн с сильнейшим золотым ядром. Но Вэй Усянь тоже не стоял на месте и развивал свои способности, переступая границы возможного, и, как следствие, в течение последних двух лет придумал особое заклинание. Его суть была в следующем: каждый раз, когда Вэй Усянь находился рядом с Цзян Чэном, последнего внезапно одолевало желание не смотреть и всеми силами избегать поворачивать голову в направлении чужого присутствия. Это работало столь же безукоризненно, как и серебряные бабочки с наручей Собирателя Цветов под Кровавым дождем, так полюбившиеся Вэй Ину.              Цзян Чэн… Вэй Усянь в своих нередких путешествиях за пределы Призрачного города наслушался множества слухов о Цзян Чэне, особенно про преследование заклинателей, избравших Путь Тьмы. Что-то внутри него болезненно сжималось, когда он представлял, что всё сказанное может быть чистой правдой. Вэй Усянь прекрасно знал, что он был последним человеком, кто мог бы судить Цзян Ваньиня за его поступки. У самого послужной список далеко не маленький — он творил не самые приятные вещи, позволив гордыне затмить разум. Кроме того, слишком многое усугубилось после разлада в их взаимоотношениях, и он, казалось, больше не знал того Цзян Чэна, что теперь носил мантию главы Юньмэн Цзян, даже если у него и его легко выводимого из себя брата из воспоминаний всё еще было одинаковое лицо.              Сожаление снова затопило призрака, и он сморщился, положив руку поверх грудной клетки, в том месте, где должно быть сердце. Фантомная боль бурным потоком текла от замерзшего сердца и оплетала его ребра, и если бы он все еще испытывал потребность в дыхании, то легко бы мог задохнуться от простреливших ощущений. Казалось, что его легкие сдавливало чьей-то беспощадной рукой изнутри. Вэй Усянь на мгновение облокотился на ствол дерева и надавил ногтями на нежную кожу около сердца, словно пытаясь разодрать ее и вырвать то, что так мешает, из тела с корнем. Но это, конечно, было бесполезно — ничто не могло спасти от этого фантомного, нереального ощущения, много раз пережитого при жизни. Сожаление ежедневно сопровождало его и терзало душу и сердце еще с момента падения Пристани Лотоса, так что это было чем-то привычным, укоренившимся, пусть и неприятным.              Он сожалел о многих вещах: на втором месте после смерти дорогой сестры, примерно на одном уровне с последовавшей расправой над остатками клана Вэнь, стояла именно потеря близких взаимоотношений с человеком, носящим в его сердце статус брата. Он всегда хотел его защитить. Даже тогда, при осаде, Вэй Усянь сделал все, чтобы не дать ему пострадать от накинувшихся на собственного хозяина мертвецов. Если бы он мог что-то исправить… Хотя как бы он это сделал, в самом деле? В прошлое не вернуться, сколько бы он подобными теориями не развлекался во время пребывания на Луаньцзан; но даже если бы он смог… Тогда требовалось, как минимум, принять другое решение в вопросе защиты остатков клана Вэнь, спасение которых стало одной из главных причин усиления раскола между ними.              Но Вэй Усянь не мог позволить себе просто закрыть на это глаза и пустить всё на самотек. Он слишком многим был обязан брату и сестре Вэнь, к тому же и привязался к ним и их семье изрядно за время ежедневной жизни рядом, плечом к плечу. Вэнь стали семьей, другой частью его самого, как и Цзян Чэн, но остаться с последним и выбрать его означало бросить на произвол, сознательно одобрить бесчеловечную расправу Ордена Ланьлин Цзинь над немощными стариками и детьми, лишить их права на существование в мире, и это было жестоким предательством не только людей, дорогих его сердцу, но и собственных идеалов и принципов (дело было вовсе не комплексе героя, как постоянно язвительно подмечал Цзян Ваньинь).              В конце концов, жизнь Цзян Чэна не зависела от присутствия рядом Вэй Усяня. Кроме того, без него, возможно, было даже безопаснее, если постоянное давление со стороны Цзинь Гуаншаня касательно Тигриной Печати Преисподней расценивать признаком надвигающейся угрозы. А значит, возвратившись в прошлое, Вэй Усяню все равно пришлось бы выбрать тот же путь и покинуть Пристань Лотоса.              В его голове пронеслось укоризненное: «Ты мог бы рассказать своему брату один важный секрет, Вэй Усянь». Звучало в очень знакомых интонациях: уставший голос Вэнь Цин он бы ни с чем не перепутал. Израненная душа снова начала кровоточить от невыносимой скорби, но Вэй Усянь, как всегда, проигнорировал это, отбросив раздирающие изнутри чувства на второй план. Он серьезно задумался над все еще плавающими в сознании словами. Ветер едва слышно колебал пышную листву на окружавших мужчину деревьях.              — Цин-цзе… Не мог бы. А если бы и рассказал… Это послужило бы еще одной причиной отдалиться. Причем гораздо дальше, чем то расстояние, на котором мы были перед твоей смертью.              Мужчина невесело хмыкнул, подумав, что безумие совсем скоро дотянется и до него — абсолютно серьезно ведет разговоры с мертвыми, даже не присутствующими рядом.              — В конце концов, его гордость была бы разрушена в щепки. Он бы стал думать, что сам по себе — совершенно никто, если бы не мое ядро, то и вовсе был бы бесполезен. И все заслуги в военной кампании тоже, по существу, назвал бы не своими. Мадам Юй вбила в него всю ту неуверенность, которую только можно было найти на белом свете, и признание сломало бы его окончательно. Едва ли с таким багажом что-то между нами было бы исправлено, а ваши жизни спасены.              Вэй Усянь был уверен в своих словах. Он знал Цзян Ваньиня очень долго, почти также хорошо, как Цзян Яньли, и потому искренне считал, что его брат не смог бы переступить через боль, принесенную этим откровением. И даже если бы он вдруг простил его и решил во что бы то ни стало защитить, несмотря на ранние недомолвки, что казалось вовсе нереальным, но могло быть каким-то образом реализовано при участии шицзе, то клан Вэнь… Вэнь Цин оставалась вечным напоминанием о постыдном в понимании Цзян Чэна секрете, скрытом от глаз других орденов, свидетелем его слабости, и ненависть, смешанная со злостью, пылала бы в нем каждый раз, стоит ей только попасться на глаза. Эти чувства были бы связаны не только с тем, что операция была проведена без его согласия. Она сознательно обманула его на той безымянной горе в Илине, прикинувшись бессмертной, и продолжала скрывать произошедшее, не рассказав позднее при удобной возможности, даже если причиной этому служила клятва, насильно взятая Вэй Усянем. Вряд ли подобные чувства располагали к заботе о чужой судьбе.              Но даже если бы он пересилил себя в этом… Никто из Великих Орденов не стал бы подобное поддерживать. Каждый сколько-нибудь важный заклинатель ненавидел Вэней, а больше всех — знаменитый герой войны Чифэн-цзюнь, и что мог сделать только недавно начавший восстановление Юньмэн Цзян? Вступить в новую войну в абсолютном меньшинстве? И за кого? За остатки клана Вэнь, носящие фамилии тех, кто пытался превратить Пристань Лотоса в пыль и жестоко убил ее хозяев?              Статус гражданских едва ли мог быть оправданием в глазах, полных ненависти и желания смерти всем собакам Вэнь, кто бы что не говорил на этих помпезных послевоенных собраниях. Глава клана Лань, ратующий за заботу о простом населении, всецело доверился в вопросе организации мест содержания названному брату А-Яо, веря в его безграничную доброту и справедливость к ближним, Не Минцзюэ не особо хотел подобными вещами заниматься и с радостью передал любые приготовления в руки золотых павлинов, лишь бы не засорять голову ненужными трудностями, ну и Цзинь Гуаншань… Вэй Усянь невесело усмехнулся. Тут и говорить не о чем. Этот человек вообще не заботился ни о чем, кроме получения большей власти и удовлетворения желаний своего неугомонного полового органа.              Так что Орден Юньмэн Цзян, проявив искреннее стремление защитить остатки клана Вэнь, включая Вэнь Цин и Вэнь Нина, по итогу столкнулся бы лишь с гневом как минимум двух великих орденов и бессмысленными жертвами среди адептов. Цзян Чэн в статусе главы клана и ордена должен был заботиться о своем наследстве, о людях, ему подчиненных, а не разбрасываться теми для сохранения жизни кого-то, кто не имел к нему никакого отношения. А об оказанной им со стороны Вэнь Цюнлиня помощи в период падения Пристани старался и не вспоминать — да и зачем: разве они не были квиты? Их родственники уничтожили его семью, и Вэни в лице Вэнь Цин и ее брата попытались загладить вину, достав тела мадам Юй и Цзян Фэнмяня и оказав медицинскую помощь Цзян Чэну с его бестолковым шисюном. За это он, конечно, благодарен, но что с ними будет дальше — совсем не его забота.              Это было неприятной, но правдой. Таков заклинательский мир и его порядки — большинству дело было только до себя, а не до справедливости, даже если утверждалось обратное. И как бы подобное положение дел и отношение к человеческим жизням не злило, Вэй Усянь понимал возможную цену, которую заплатил бы его брат, и потому взял всю ответственность на себя с самого начала и никогда не винил Цзян Чэна за отсутствие помощи в защите остатков клана Вэнь. Орден Юньмэн Цзян не мог позволить себе еще больше слабостей, чем уже есть. Тем более с повышенным вниманием Цзинь Гуаншаня к персоне Вэй Усяня и его артефакту. Один неверный шаг — и хитрый лис определенно бы ухватился за это как за основание получить желаемое.              Так что в конечном итоге ситуация была тупиковой. Как бы мужчина ни крутил в голове обстоятельства, выхода найти не получалось.              В конце концов, Вэй Усянь слегка тряхнул головой, отгоняя непрошенные мысли. Бесполезно думать теперь — жизни всех, кого он потерял, не вернуть, как ни старайся — к тому же, теперь и он причислен к списку мертвецов, и всё, что ему остается — это пытаться исполнять свое предсмертное желание и не облажаться хотя бы здесь.              С такими мыслями призрак оторвался от дерева и направился к внутренним павильонам Ордена Юньмэн Цзян. Его ноги неслышно касались зеленой травы, не оставляя никаких следов в немного сырой после дождя почве. Если бы кто-то прошел в этом же месте через пару мяо, подозрительно всматриваясь в тропинку и окружающее пространство, то не смог бы найти ни одного подтверждения постороннего присутствия.              Вэй Усянь с ностальгией оглядывал родные леса, иногда любовно касаясь коры того или иного дерева. Большинство из них были невероятно древними; они, вероятно, видели события тысячелетий до его жизни. Созерцали множество случайных людей и только-только появившихся в этих местах бродячих заклинателей, видели живописные бои с нечистью, доступные для последующих поколений лишь в виде исторической справки в толстых талмудах, а однажды восхитили и привлекли собой будущего основателем Ордена Юньмэн Цзян. Вэй Ин представлял, как знаменитый Цзян Чи неспешно прогуливался по лесным тропам, с мягким взглядом изучал в то время незаселенные угодья, восхищался открывающимися видами на спокойную водную гладь и мечтал создать в этом по-настоящему прекрасном месте дом для себя, своих детей и будущих последователей. То место, что будет свободно от строгих правил, где адепты последуют за зовом сердца, всегда окажут помощь нуждающимся, не прячась за высокими воротами ордена, и будут стремиться совершить невозможное, потому что ограничения всегда только где-то внутри людской природы, а не снаружи. Свободные духом, открытые новому, легкие, но стойкие и непоколебимые там, где нужно. Верные своему делу и предназначению и бесконечно влюбленные в саму суть природы. Такие же неукротимые, как с каждым годом все более разрастающиеся лотосы на водной глади.              Мягкая улыбка коснулась вишневых губ, и серебро ярко засияло в глазах Вэй Усяня. Он действительно восхищался основателем ордена — его романтичной натурой, видением мира, твердым характером и добрым сердцем. В свои тринадцать он перечитал множество дневников Цзян Чи, спрятанных в недрах библиотеки, и до сих пор помнил, сколько радости ощущал, за каждым красиво выведенным иероглифом словно видя самого себя.               Мужчина дошел до самого большого дуба, разделяющего внешние и внутренние территории Юньмэн Цзян, и вдруг замер. Его глаза округлились, уголки губ безотчетно поползли вверх и Вэй Ин тихо рассмеялся, снова погружаясь в воспоминания. Он помнил это дерево очень хорошо и, вероятно, любил его больше прочих. На столетнем дубе до сих пор красовались три ровные линии, оставленные Саньду — в тот день Цзян Чэн и он впервые получили личные мечи и решили устроить небольшой спарринг в лесу, там, где их не могла поймать разгневанная поступком мужа Юй Цзыюань. Он до сих пор, казалось, слышал звон в своих ушах от ее крика, полного возмущения: «Цзян Фэнмянь! Как ты назвал его меч?! Ладно он — маленький идиот, но ты! Глава Ордена!». Вэй Усянь тогда смеялся до боли в животе от шутки Цзян-шу и едва не задохнулся, если бы не Цзян Чэн, решивший как можно скорее сбежать, пока мать была сосредоточена на отце. Он привел шисюна в лес и с очень серьезным лицом предложил сразиться у дуба, с которого когда-то в детстве Цзян Яньли снимала испуганного Вэй Усяня.       — Вэй Усянь! Прекрати смеяться сейчас же, ты уже весь красный, как помидор! Лучше давай испытаем их силу. Ты видел мой меч? Он так переливается под солнцем, а как лежит в руке… Давай, я хочу спарринговать, больше никаких тренировочных мечей! Скорее вытаскивай свой… Суйбянь. Небеса, не могу поверить, что отец действительно…              Спустя три палочки благовония спарринг окончился; изящный Суйбянь срезал несколько ветвей у дуба, отчего молодые господа Ордена Юньмэн Цзян едва не получили шишки на головах и к концу борьбы полностью были покрыты зеленью. Грозный Саньду застрял в стволе ребром, и только с десятого раза вернулся в ножны. Цзян Яньли очень долго смеялась, слушая их рассказ о неудавшемся спарринге и вытаскивая из густых темных волос братьев длинные листья с цепкими маленькими веточками.              Воспоминания согрели Вэй Усяня изнутри. Его детство действительно было счастливым, даже если далеко не во всем.              Вдруг откуда-то спереди послышался свист и последовавший после него глухой удар. Вэй Усянь нахмурился, медленно выплывая из теплых воспоминаний. Что это было? Звук казался знакомым, и мужчина усиленно прислушался, медленно двигаясь вперед. В этот момент он совсем забыл, что больше не человек и может переместиться гораздо быстрее, не дав знать о себе неизвестному противнику. Он бесшумно ступал по широкой тропинке, различая слабые проблески открытой поляны сквозь небольшую бамбуковую рощу. О, он знал, что это за место — задние тренировочные площадки для крупных соревнований, проводимых в года заклинательских конференций. На протяжении нескольких лет он и его многочисленные шиди в свободное время тренировались здесь в бою на мечах под чутким надзором горничных мадам Юй, Иньчжу и Цзиньчжу. Гораздо более открытое пространство в сравнении с внутренней тренировочной площадкой, да еще и с минимум прилегающих зданий, отведенных лишь для нужд слуг, позволяло свободно перемещаться, тренировать дальний бой с использованием стрел и имитировать нападения большого количества заклинателей одновременно.              Свист повторился еще трижды; осознание наконец проявилось на бледном лице, и Вэй Усянь непроизвольно поднял брови. Кто бы мог тренироваться здесь, да еще и с луком так поздно, когда солнце только-только скрылось за горизонтом, и луна очень медленно вступала в свои права, еще не успев осветить всю поляну? В эти мгновения бескрайнее небо было чернее, чем его волосы, право слово, и даже звезды не спешили выходить из тени.              Вэй Усянь наконец оказался у уединенной опушки, откуда слышался столь знакомый свист стрел. Он с интересом бросил взгляд на единственного адепта, присутствующего на поле. Кто же был столь смел и в то же время безрассуден, тренируясь в кромешной тьме и не страшась гнева Главы Ордена?              Светло-серые глаза за несколько мяо просканировали одежду юноши и невольно расширились. Мужчина застыл, шокировано втянув воздух сквозь приоткрытый рот. Его пальцы едва не выронили небольшую веточку с листочками дуба, рассеянно подобранную с земли в момент ностальгии.              Золотые одежды.              Все встало на свои места. И горькое сожаление, сопровождавшее Вэй Усяня последний десяток лет, снова наводнило нутро и беспощадно резало небьющееся сердце.       О, как же он виноват.