Пепел прошлых сожалений

      ***

      Слабый выдох, пропитанный удивлением и, вместе с тем, невероятным восхищением, непроизвольно сорвался с нежно-персиковых губ. Высокий длинноволосый мужчина, чьи пряди продолжали сиять даже после того, как яркий солнечный диск поспешил скрыться с небосклона, освобождая его для своей величественной подруги-луны, зачарованно взирал на открывшийся перед ним пейзаж. В период рассвета молодости, проведенной в интригах столицы, его зрачки не выражали ничего, кроме лукавого блеска и скрытой где-то в бескрайней глубине непосильной усталости, но сейчас в миндалевидных глазах читалось четкое и очень ясное, захватывающее своей искренностью: «Никогда не видел ничего прекраснее».              Конечно, подобное утверждение было бы вопиющей ложью, если вы спросите Чжоу Цзышу. Но его друг умел выглядеть так, чтобы никто не смог распознать обман. Или почти никто.              Мужчина казался эфирным в окружении невероятно редких и полных красок цветов и пышных сливовых деревьев. Тонкие лепестки нежно касались его пальцев, оставляя на подушечках свой неповторимый и ненавязчивый аромат. Его утонченные черты лица, согретые теплыми солнечными лучами во время поездки верхом, и порозовевшая кожа, даже издалека казавшаяся невероятно мягкой и лишенной изъянов, свидетельствовали о высоком происхождении; то, как он себя держал, как плавно двигался и склонял голову к плечу, с предельным вниманием изучая каждый кропотливо созданный шедевр природы, — всё подчеркивало присущие мужчине манеры. Так мог выглядеть только тот, кто рос в столице и когда-то жил в одном дворце вместе с Императором. Он был облачен в дорогие шелковые одеяния цвета персика и кроя Центральных равнин, что было вполне привычным для такого места, как цзянху, но совершенно точно отличало господина, выглядевшего очень молодо, там, где он жил последние десять лет, и сразу говорило о его личности.              Местность, что служила ему домом, постоянно пела и дышала жизнью — ни на фэнь не замолкали совсем не типичные, но невероятно интересные своей окраской птицы, ни на миг не желтела листва, покрывавшая многочисленные деревья, ни на день не исчезала различная ядовитая и цепкая живность. Наньцзян был великолепен в своей необузданности и прекрасно отражал своенравный характер населявших его жителей. Казалось бы, мужчина видел ежедневно столько удивительных и особенных по своей сути пейзажей, созданных легкой рукой природы, что больше ничто из ее красот не могло его поразить.              Но то, что было расположено на территории Усадьбы Четырех сезонов… Воистину, это место было необычайным. Его нежная привлекательность и мягкая изящность сильно отличались от напористой и дикой красоты Наньцзяна, полного бушующей страсти и скрытой под каждым листом опасности. Тысячи самых разных растений смело тянулись ввысь, будто желая однажды коснуться бескрайнего неба, усеивали плотным разноцветным покрывалом ухоженное изумрудное поле под ногами, и очаровывали сразу, как только попадались на глаза. Раскинувшийся перед взором сад не казался вульгарно пестрым, скорее, утопал в нежности приглушенных тонов, и только небольшая его часть выделялась огненно-красными бутонами; он был окунут в умиротворяющую тишину, изредка нарушаемую слабыми проблесками птичьего пения, раздававшегося откуда-то из самой глубины пышного леса за стенами усадьбы. Ступая по усеянным розовыми лепестками тропам, мужчина, не обладавший особыми успехами в развитии внутренней силы, и, как следствие, не имевший уникально-острого слуха, присущего мастерам боевых искусств, едва мог различить полное беззаботности ласточкино щебетание и заливистые трели соловьев.              Здесь хотелось остаться, отринуть мирские заботы и навсегда уйти на покой, так свободно и легко становилось на душе от одного лишь созерцания особой магии этого места. Цзин Бэйюань легко улыбнулся одними уголками губ, подставляя лицо теплому вечернему ветру, несущему великолепный душистый аромат распустившихся в эту пору цветов феникса. Их благоухание кружило голову и пьянило не хуже, чем самое редкое и выдержанное вино. Казалось, его окружила светящаяся аура безмятежности, но внутри… Сердце впервые за долгое время дрогнуло, словно намекая, что оно всё еще бьется за ветвями ребер, томится в ожидании и имеет так много нереализованных желаний, о которых ему совсем не стоит забывать.              Неподалеку от мягкого кресла, предназначенного для Цзин Бэйюаня, сидел еще один человек. В его руках блестели несколько запечатанных винных сосудов и прихваченные с кухни чарки, тут же выставленные на ближайшую горизонтальную поверхность. Немного бледный Чжоу Цзышу удобно устроился за небольшим нефритовым столом, стараясь не делать лишних движений. Раны от вбитых давным-давно, словно в прошлой жизни, когда он был совсем другим человеком, гвоздей, все еще продолжали настойчиво ныть, а иногда, в моменты даже небольшого перенапряжения, тело простреливало настолько жгучей болью, накрывающей бушующими волнами, что приходилось сильно сжимать зубы и прикусывать язык, лишь бы не выпустить полный дискомфорта стон.              Иначе дорогой сердцу маленький идиот, что так настойчиво набивался ему в ученики, следуя дурацким советам Вэнь Кэсина, непременно поднял бы на уши всю усадьбу и привел к нему шестнадцать таких же широкоглазых и паникующих детей, как и он.              Но даже эти ощущения были, по существу, пустяком, и совсем не шли ни в какое сравнение с тем, что Чжоу Цзышу испытывал на протяжении почти двух лет от постоянного нахождения ядовитого металла в меридианах. Тогда его тело буквально разрывало на куски каждую ночь, душа лихорадочно билась где-то внутри, подражая лишенной воли птице, а пути распространения ци стремительно иссыхали, теряя привычный объем и покрываясь сотнями тысяч маленьких трещин. Они могли разбиться в любой момент и обратиться в бесполезные осколки некогда дорогого стекла, что непременно исполосовало бы его внутренние органы и привело к конечной ступени — холодным объятьям смерти. Теперь же Чжоу Цзышу чувствовал себя значительно лучше: ему казалось, что он, подобно ивовому пуху на ветру, парит над землей, так невесомо и легко, совсем не чувствуя себя измученным и отягощенным сотнями массивных и неподъемных цепей. И проведенная операция, и длительное, казавшееся бесконечным, восстановление посреди одетых в глубокие сугробы гор определенно стоили того результата, что он в конечном итоге добился.              Жизнь никогда не казалась ему столь прекрасной, как в эту пору, и даже застарелые сожаления, что продолжали покоиться на дне черных, как ночь, зрачков, не могли этого изменить. Он был обречен существовать вместе с ними до конца своих дней, потому что случившееся никак нельзя было исправить, а въевшуюся в руки кровь не отмыть, да и был ли в этом смысл? Даже такое нелицеприятное прошлое было неотъемлемой частью его самого. Оно сформировало того человека, что он из себя теперь представлял. В конце концов, его мораль отличалась от той, которой самозабвенно следовали праведники, он никогда не утверждал, что был хорошим. Он всегда был просто человеком, со своими негативными и положительными качествами, с совершенными им грехами и добродетелями. Носить маски и лавировать в водоворотах полуправды было привычным взаимодействием с окружающими людьми, если хотите, самостоятельно выработанным инстинктом, и ему это нравилось, но он всегда помнил истину о своей личности и твердо держал это знание внутри. Потому что Чжоу Цзышу на самом деле никогда не хотел переходить невидимую грань забвения и быть тем, кем он не являлся, даже в разговорах с самим собой.              Признаться в этом самому себе было неожиданно просто после пребывания в компании раздражающего, но интересного Вэнь Кэсина и прилипчивого, но невероятно искреннего Чжан Чэнлина. Это знание в некоторой степени освобождало. Мир никогда не был идеальным, и он тоже. Утверждать иное — значит, обманывать себя. И это та ошибка, которую он отказался совершать снова, как только навсегда покинул стены основанного им Тяньчуан.              И теперь, после всего, через что судьба провела его, Чжоу Цзышу знал — у него всё еще есть шанс просто быть собой, настоящим собой, что был собственноручно замурован под натертыми до блеска доспехами некрасивого прошлого. Отныне он мог жить так, как хотела его душа — наслаждаться каждым новым днем и его живописным видом и попытаться быть не белее и чище, потому что так он лишь обманывал бы себя и своих учеников, но всё же немного лучше. Вернуться к самому началу, к заветам Цинь Хуайчжана, и передать свои знания следующим поколениям, обеспечить их всем, что могло бы даже в теории понадобиться, чтобы они никогда не оказались в ситуации, с которой он сам столкнулся, даже не успев достигнуть совершеннолетия. Возможно, таким образом, он сможет снять хотя бы часть позора с плеч шифу, давно ушедшего за границы людского мира.               — Воистину, — мягкий и приятный слуху размеренный голос князя Наньнина совсем не был громким, будто мужчина специально говорил тише, лишь бы никоим образом не нарушать царящее в саду спокойствие и умиротворение. Едва слышный шорох дорогих сапог по усеянной лепестками тропинке; легкий звон от соприкосновения тонкого золотого браслета, опоясывающего бледные запястья Цзин Бэйюаня, с холодной нефритовой поверхностью; слабый хруст камней под широким креслом от опустившегося на него веса. Цзин Бэйюань взял одну из двух чарок и, хитро прищурив глаза, протянул руку в сторону внимательно наблюдающего Чжоу Цзышу. — В Усадьбе Четырех сезонов каждое из времён года имеет собственное великолепие. В следующий раз я хотел бы побывать здесь весной и где-то ближе к зиме, восхититься сладким запахом азалий и цветущей сливой во всей ее красе. Не разделишь со мной чарку вина, старый друг?              Чжоу Цзышу привычно закатил глаза и, откупорив один из сосудов, жадно прижался к его горлышку губами, совершенно не обращая внимания на князя. Он прекрасно знал, чего добивался Цзин Бэйюань, всегда любящий доставить неудобства людям вокруг себя, если произведенный от этого эффект мог развлечь его заскучавшее без естественного хаоса нутро. Нет уж, сегодня он уйдет без победы.              — Прости мне мою невоспитанность, но этот несчастный господин слишком слаб и не может поухаживать за достопочтенным князем Наньнина. Следовало пригласить для этого Пинъаня. Я не могу нарушать запреты Великого Шамана, даже ради достойного желания моего дорогого друга выпить.              Цзин Бэйюань восхитительно рассмеялся, опуская изящную ладонь; его черты стали еще мягче, а лицо засияло подобно небу, в которое запустили несметное количество бумажных фонарей. Это было невозможно, но князь, казалось, стал еще красивее, чем был всего несколько мяо назад. Его обаяние могло затмить почти всех чрезвычайно благородных дам, которые слыли невероятными красавицами; да что там: в тот миг даже работники борделей на просторах всего людского мира, вне зависимости от пола, не в последнюю очередь известные благодаря своему хорошенькому личику, рядом с князем выглядели бы совсем искусственно и банально и сгорели бы от стыда в тот же миг.              — Цзышу, Цзышу… Невероятно. Старый друг, ты стал еще большим плутом, чем был в золотые столичные времена. Разве сам факт того, что ты сидишь, прежде всего, в Усадьбе, а не на бессмертной горе, чьи вершины утопают в снегах, достигших самих облаков, не является нарушением лечебного плана У Си? К тому же, купаться в винных реках до момента, пока твои меридианы полностью не заживут, тоже было запрещено, если память не играет со мной в опасные игры.              Спокойно откинувшись на спину мягкого кресла, Чжоу Цзышу позволил себе слабую ухмылку одними уголками губ. Память Цзин Бэйюаня, несмотря на его бесконечные стенания, вовсе не была такой плохой, как он утверждал, а уж в самые неподходящие моменты становилась куда более острой, чем закаленный годами кровавых расправ клинок Байи, привычно скрытый в поясе темно-синего ханьфу.              И он, конечно, был прав: уезжая на некоторые время в южные земли, на свою родину, Великий Шаман настойчиво повторял — ни в коем случае не покидать Чанмин до полного восстановления, и кроме того, подчеркивал: запрещено делать всё, что могло ухудшить и без того не совсем стабильное состояние, включая употребление алкоголя и нескончаемые попытки вернуться к прежней мощи. Но Чжоу Цзышу больше не мог сидеть там и наблюдать за далеким небом, чаще всего спрятанным за непрозрачным туманом, без возможности поделать хоть что-то. Да и за последние года, что он носил в себе собственноручно вбитые гвозди, привычный для горы Чанмин холод порядком начинал раздражать. Он так скучал и не хотел примиряться со слабостью, бывшей его верной спутницей с самого пробуждения, что с каждым днем всё больше преисполнялся желания окунуться в величественную красоту родного поместья, вдохнуть разнообразный и ненавязчивый аромат нежных бутонов и наконец коснуться ствола дорогого сердцу сливового дерева.              — Не припомню, чтобы достопочтенный Седьмой Лорд отчаянно меня останавливал в тот день и уговаривал остаться.              В ответ на это на дне персиковых глаз вспыхнул озорной огонёк, и мужчина легонько вздохнул, пряча его за пышными черными ресницами. Желание помутить воду всегда олицетворяло легкомысленно-расслабленного и внешне совсем не заинтересованного в шалостях князя, и не было в близком окружении Цзин Бэйюаня людей, которые об этой причудливой особенности могли не знать, так что сказанное совсем не имело смысла опровергать.              На несколько кэ собеседники погрузились в уютное молчание. Между ними не было ни напряжения, ни недосказанности — казалось, их сердца всегда знали, что чувствует другой. Они были связаны невидимыми паутинными нитями, подобно закадычным друзьям, что из жизни в жизнь всегда были рядом и читали эмоции друг друга легко, словно смотрясь в собственное зеркальное отражение — такой высокий уровень взаимопонимания было сложно развить. Казалось, всё в мире могло разрушиться в любой миг: хватило бы одного щелчка пальцев, и пламя легко объяло бы любое дерево, сжигая его до горстки пепла, вода пробила бы выстроенные преграды и потопила целые города, а сталь надежного клинка разъела бы самая сильная и концентрированная кислота. И только их дружеская связь, сплетенная из самого прочного материала, никогда не была бы способна оборваться.              Изящные ладони, лишенные мозолей, потянулись в сторону винного сосуда. Цзин Бэйюань медленно снял с него печать и, игнорируя тихий смешок Чжоу Цзышу, невозмутимо наполнил обе чарки. В неверном свете небольшого бумажного фонаря, подвешенного у входа в задний павильон усадьбы, молодое вино на серебряных гранях чаши отливало драгоценным золотом.              Легкий ветер постепенно усиливался, трогал верхушки пышных крон деревьев, ощутимо трепал тонкие лепестки раскинувшихся по всему саду цветов. Воздух был невероятно свежим и чистым, а порывистый шум листвы приятно ласкал слух. Цзин Бэйюань пригубил вино и с наслаждением прикрыл глаза, втянув как можно больше воздуха в легкие. Скрытое под несколькими слоями шелка тело покрылось мурашками, но это чувство не было неприятным. Отчего-то вдруг почудился особенный запах хвойного леса, и нестерпимо захотелось скинуть обувь и опустить голые ступни в мокрую от медленно появляющейся росы изумрудную траву. Память тут же услужливо подкинула вечнозеленые просторы Наньцзяна и летние ночи, проведенные на теплой от дневного солнца земле. В голове промелькнула быстро скрывшаяся в тени воспоминаний мысль: «Здесь время замедляет ход, и этот сад… Лу Та был бы рад увидеть его, он невероятно любит всё, что связано с магией природы».                     Постепенно полотно горизонта очищалось от дерзких оранжево-красных всполохов заката. Всего пару шичэней назад они одним своим появлением вмиг разогнали задержавшиеся на небе после ухода солнечного диска облака и принесли первые намеки на надвигавшийся туман, словно предупреждая о возможной опасности. Приближавшаяся ночь обещала быть не менее удивительной в своей красоте, чем раскинувшийся перед взором сад.              Чжоу Цзышу поднял голову, желая полюбоваться медленно вспыхивающими звездами, но тут же нахмурился. Белое полупрозрачное марево, всё больше занимавшее иссиня-черное небо, всколыхнуло внутри его души что-то давно забытое.              Внезапно негромкий, слегка хриплый голос прервал разлившееся в воздухе умиротворение. В нем проскальзывали слабые нотки печали и застарелой скорби.       — А Неба путь туманен и далек, и что ждет нас там — никто, увы, не знает.              Эти слова князю были знакомы, и не сказать, что рождали в груди теплое чувство ностальгии. Почему-то именно это стихотворение навевало отнюдь не радостные мысли о нынешнем Императоре, носившем статус его родственной души. Цзин Бэйюань едва заметно вздрогнул и тут же, искоса бросив взгляд на помрачневшего друга, продолжил четверостишье, словно в попытке отвлечься.              — Мне не догнать ушедших навсегда; те, что придут, не встретятся со мною… Цзышу? О чём твои мысли?              Но Чжоу Цзышу не проронил ни слова. Его глаза, казались, враз потухли, лишившись привычного мягкого света и смотрели в никуда, будто он вовсе не присутствовал в саду, а был где-то далеко, за размытыми гранями мира. Цзин Бэйюань почувствовал слабый укол тревоги, пронзивший размеренно бьющееся сердце. В последний раз он видел подобный взгляд в день перед тем, как Великий Шаман вынул отравленный металл из чужих меридиан. Тогда Чжоу Цзышу вовсе не верил в успех намеченной операции и соглашался со всем лишь потому, что Чжан Чэнлин проник слишком глубоко в нутро, и ему невероятно не хотелось оставлять эти большие оленьи глаза, наполненные сотнями непролитых слез, на произвол судьбы.              Обеспокоенный призраками прошлого, всплывшими в сознании, Цзин Бэйюань коснулся плеча друга, одними кончиками пальцев поглаживая напряженные мышцы. Пугать Чжоу Цзышу, погруженного в мысли, не хотелось, да и было крайне рискованно — этот человек даже сейчас мог лишить его жизни всего за пару мгновений. Князь не успел бы и моргнуть.       — Цзышу. Приближающаяся ночь совсем не вызывает у тебя воодушевления. Расскажи мне, что может так тревожить Главу Чжоу, давно отошедшего от управления сетью первоклассных шпионов и обосновавшегося по воле ветра в цветущем саду в родимой стороне.              Наконец, мужчина шумно выдохнул и повернул голову в сторону Цзин Бэйюаня. Когда князь желал ответов, никто не смел его игнорировать. Чжоу Цзышу невесело усмехнулся и произнес:              — Действительно ли должна воодушевлять конкретно эта ночь полнолуния, Бэйюань? Не то чтобы она была очень безопасной. Удивительно, что ты столь преисполнен любопытством. Даже давние забавы императорского двора с запуском бумажных лодок, удерживающих фонари, по величественным озёрам не защищают людей от возможных последствий открывшихся в третье царство врат.              Цзин Ци легко хмыкнул, пропуская мимо ушей такой очевидный намек на его излюбленную привычку найти на свою беду множество тревожных по своей сути приключений, и подметил:              — Уходишь от вопроса и теряешь сноровку, Цзышу. В годы смуты твоя хватка была куда лучше.              Находясь в тени величественных крон цветущих деревьев и полного родного очарования сада, Чжоу Цзышу отчего-то не мог отыскать сил вести себя привычным образом. А потому, немного поразмыслив, он коснулся губами чарки и осушил ее одним глотком. Холодная жидкость змеей устремилась по пищеводу, и мужчина слегка поморщился, а после неторопливо вернул чашу на стол, словно совсем не замечая потемневших глаз друга. Лишь спустя фэнь он всё же выдохнул и принялся негромко повествовать о скребшихся на душе кошках:              — Это о моём несносном ученике. С самого первого дня, что мы оказались в усадьбе, не успев еще как следует обустроиться, окончательно избавиться от следов долгого застоя, он принялся изводить меня своим упрямством. Небо свидетель: ни одно оружие, будь то копьё или надежный клинок, не могло бы обуздать его благородных порывов. Его единственным, но невероятно наглым требованием было путешествие к подножью горы Фэнъя.              Цзин Бэйюань с интересом подался вперед, совсем позабыв о необходимости сохранять изящную благородную осанку. По его лицу невозможно было понять, что за мысли гуляют в столь опасной голове, но в персиковых глазах на мгновение промелькнули всполохи искреннего изумления. Вектор, который принимал разговор под навесом зеленеющей сливы, не был тем, что на самом деле ожидал князь.              Чжоу Цзышу продолжил, задумчиво касаясь подушечками пальцев поблескивающих от влаги бортов чарки. Его фразы звучали несколько монотонно, совсем отстранённо, без капли эмоций, как получалось только у седых старцев в статусе почтенных учителей. Казалось, что он рассказывал вовсе не о волнующей его нутро ситуации, а в очередной раз пояснял своим шиди, как в давние времена, подернутые пеленой забвения, основы боевых искусств.              — Признаться, я в тот же миг, как с его губ сорвались эти слова, опешил и застыл столбом, совсем лишился дара речи. Даже говорить об этом странно. Вероятно, выглядел я достаточно глупо, потому что Би Синмин, еще один мальчишка, свалившийся на мою не до конца здоровую голову, не смог сдержаться и звонко рассмеялся, едва не задохнувшись, — на этом моменте и самому Цзин Бэйюаню пришлось несладко: уголки губ едва не поколебали тщательно контролируемое выражение красивого лица и чудом не растянулись в усмешке. Чжоу Цзышу было сложно хоть чем-то выбить из равновесия, пробиться сквозь маску отрешенности и растопить иллюзорный лед, плотно покрывавший его щеки, и совсем мало людей могло на самом деле этого добиться. Чжан Чэнлин в глазах князя сразу поднялся по вымышленной лестнице уважения на две ступени. — Но, в свою защиту — я подобного и ожидать не мог. И он действительно очень рьяно просил, чуть ли не бросаясь в ноги, как в прошлом, когда молил взять его, бестолкового незнайку, в ученики; постоянно повторял, что мы пропустили годовщину, и это крайне непочтительно по отношению к человеку, которого он звал своим шишу. И не только к нему.       Теперь уже полностью холодный ветер усиленно трепал каштановые пряди, превращая их из красиво и с трепетом уложенных в творческий беспорядок, какой обычно свойственен оперенью воробья в зимнюю стужу. Едва заметной тенью за спинами друзей мелькнул приставленный к князю подчиненный Великого Шамана; на плечи Цзин Бэйюаня тут же опустилась теплая накидка, выполненная в южном стиле и на рукавах украшенная причудливыми узорами, отдаленно напоминающими черных, словно ночь, гадюк. Чжоу Цзышу тоже не остался без внимания: спустя несколько мяо его руки утонули в объемных рукавах нового верхнего одеяния, в котором безошибочно угадывались вязи символов, вплетаемые на заклинательских землях для обогрева адептов без использования внутренней ци.              Лицо Чжоу Цзышу на мгновение исказилось от удивления. Немного дрожащие от резкого порыва ветра, приносящего с собой холод, пальцы медленно коснулись незнакомой, но очень мягкой ткани, прощупывая каждый её участок. Этот материал и вшитые в него заклинания… Подобное было трудно достать тем, кто не проживал непосредственно в орденах и не причислялся к заклинательской свите. Заклинатели вообще были довольно закрытым сообществом, и с большой неохотой делились чем-то подобным с остальной Поднебесной, разве что для самого Императора могли сделать исключение. Так откуда..?              На нефритовой столешнице появился поднос со спелыми фруктами и несколько ореховых чаш. Цзин Бэйюань благодарно кивнул стражнику:              — Спасибо, А Синьлай. Можешь идти, — искоса глянув на друга и заметив тот самый огонёк интереса в некогда пустых глазах, князь расслабленно выдохнул и пригубил вина. Что-то в его друге всё же не изменилось. — Цзышу, не прерывайся. Открытие секрета добычи У Си такой драгоценной вещи подождет. Я обязательно уважу твоё любопытство. Итак, Чжан Чэнлин и его уговоры. Что дальше? Как быстро ты сдался?              Умение князя филигранно управлять собственными эмоциями и переключать фокус внимания всего несколькими незначительными словами было воистину впечатляющим и делало его действительно опасным соперником, если бы когда-то давно, во времена жизни в столице Великой Цин, Цзин Бэйюаню и Чжоу Цзышу пришлось встать по разные стороны баррикад. Как замечательно, что судьба хотя бы в этом была милостива, и всё сложилось иначе.              Тяжко вздохнув, Чжоу Цзышу пробормотал:              — Как У Си всё еще не сошел с ума?.. — вопрос был риторическим, и потому Цзин Бэйюань лишь хитро улыбнулся. С персиковых губ слетело едва слышное «это любовь», и князь под столом слабо коснулся ножки чужого кресла, явно нетерпеливо побуждая продолжить. — Я ругался очень долго, заставлял его тренироваться до изнеможения, ограничивал в еде, но по итогу… Его оленьи глаза едва не заставили меня пожалеть о собственном рождении. Так что, спустя две недели мы отправились в неспешном темпе. Справедливости ради, в процессе этого путешествия я чувствовал себя вполне неплохо.              «У Си за подобное нарушение режима явно натравил бы на него свою очаровательную золотую спутницу, опоясывающую запястья», с неуместным весельем подумал Цзин Бэйюань. Его глаза сверкнули лукавыми огоньками, а в голове почти сразу, следуя порыву несдерживаемого воображения, предстала очень забавная сцена. «Цзышу после этого не встал бы с кровати еще в течение трёх месяцев, не меньше».              Даже не представляя, что в голове у дорогого сердцу друга, ради которого он был бы готов разбить собственный музыкальный инструмент и навсегда покончить с музыкой, Чжоу Цзышу всё продолжал:              — Бэйюань, этот ребенок, вероятно, собирается однажды воздвигнуть на их могиле храм для поклонения, не меньше. Он столько всего принес, ни одному духу за все пережитые Фестивали так много не доставалось. Из выложенных им подношений можно было устроить скромное пиршество, и еще примерно неделю там жить, совершенствуя тело и дух и питаясь чистой водой из ближайшей крошечной речушки. Откуда только этот несносный мальчишка столько лянов серебра наскреб, я не могу представить.              Погрузившись в размышления, Цзин Бэйюань снова наполнил чарки вином. Блестящий золотом напиток отчего-то в этот миг напоминал узорчатую чешую личной змеи У Си. Легкая улыбка изогнула персиковые губы, но тотчас же скрылась за пробившейся, подобно молодой траве в только-только лишенной снежного покрывала земле, печалью. Пододвинув чашу ближе к другу, князь повёл кистью, будто желая услышать привычный стук браслета о холодный нефрит и успокоить всколыхнувшиеся глубоко внутри эмоции.              — Неважно, откуда… В конце концов, он не один потерял этих троих. Исходя из того, что ты мне поведал, Цзышу… Чжан Чэнлин просто скучает по ним. И, вероятно, так ему проще с этим справиться: заняв всего себя совершенствованием и заботами об ушедших. Посылая им благословения и, в некотором роде, помогая отправиться на перерождение.              Чжоу Цзышу смягчился и, окончательно позволив себе утонуть в теплой ткани из покрытых тайнами земель, протянул руку к чарке:              — Я тоже скучаю.              Говорить об истине сегодня было отчего-то очень легко. Использовать привычную ему саркастическую манеру не было никакого желания. Чжоу Цзышу хотелось думать, что дело было в выпитом вине, а не в сердце, превратившимся в мягкий пух вместо твердого железа.              — Это понятно; в конце концов, он успел сблизиться с Вэнь Кэсином, даже несмотря на такое малое количество времени, что им посчастливилось провести вместе. Я переживаю о Чэнлине не поэтому. Скорее, дело в его голове… Я думаю, что он обманывает себя. Надеется, что Вэнь Кэсин, как в тех легендах, что гуляют по свету, обратился в настоящего призрака и не нашел покой. Особенно после тех… занятных несчастных случаев в бывших поместьях скорпионов. Так у него остается надежда на скорую встречу. Сегодня я еле заставил его остаться в усадьбе, а не отправиться к надгробьям, или, чего хуже, шататься по близлежащим городам без сопровождения. У меня нет сил ходить за ним, как за маленьким ребенком, а больше некому, даже Би Синмин и Чэн Цзычэнь всё еще зеленые юноши, пусть и старше Чэнлина на несколько лет.              Цзин Бэйюань элегантно вскинул бровь и хмыкнул, лукаво прищуривая глаза:              — Разве они не выходцы Тяньчуан? Вполне могут позаботиться о себе и о Чэнлине, не зря же старина Би нарёк их двумя журавлями, стоящими среди кур. Не смотри на меня так, я ни при чём, — для пущей убедительности Цзин Бэйюань сложил ладони на груди и чуть округлил и без того большие глаза, и это в совокупности было невероятно похоже на действия полуголых девиц из ивовых беседок, когда они пытаются выглядеть совсем невинными и кроткими. — Пинъань просто хорошо делает свою работу и знает, у кого стоит интересоваться последними новостями об изменениях в столице! Кроме того, дорогой друг, ты начинаешь звучать как беспокойная матушка. Где твоё хладнокровие?              «Выветрилось от твоего присутствия», невольно подумал Чжоу Цзышу, кинув искрящий раздражением взгляд на друга, и тут же себя одернул. Он знал князя Наньнина так долго, что мгновения их первой встречи давно унесло к скрытым в далеких краях рекам памяти, и за последний год снова привык к особенным проявлениям любви Цзин Бэйюаня ко всем окружавшим его людям. Он в некоторым смысле питался их реакциями. Раздражение, кроткое смущение, гнев, озадаченность, смятение… Каждую из этих эмоций он легко читал и искренне наслаждался, отдаленно становясь похожим на того беззаботного и праздно шатающегося молодого князя, каким частенько выставлял себя перед прошлым императором. Постоянно цепляться за слова, ненавязчиво указывать на несостыковки, находить тысячу и одну причину подтрунивать, с видом мудрого игрока в вэйци передвигать по доске словесной битвы плоско-выпуклые камни в виде витиеватых фраз, тем самым раззадоривая и редко позволяя себя обыграть в ответ, но при этом совершенно искренне заботиться и быть предельно серьезным в моменты, когда это действительно необходимо — в этом был весь Цзин Бэйюань.              И хотя Чжоу Цзышу за годы службы при императорском дворе поднаторел как в боевом искусстве, так и в словесном, и был в разговорах с князем больше чем кто-либо на равных, но даже ему не всегда удавалось сохранять тщательно нейтральное выражение лица и отбивать его колкости и шутки не менее сильными оружием. Да что там… Вероятно, даже до зубного скрежета раздражающий Вэнь Кэсин не смог бы победить Цзин Бэйюаня. Быстрее вышел из себя.              — Не матушка, но я их шифу. Это хуже. Их прошлый опыт тренировок не исключает элемента неожиданности. Застать врасплох в их возрасте гораздо проще, чем будь им, скажем, хотя бы за двадцать два.              Цзин Бэйюань лишь усмехнулся и, покачав головой, потянулся к одной из чаш с едой. Дивный запах цветка феникса заполнил легкие, и Чжоу Цзышу прикрыл глаза, отчего на веках тут же вспыхнули живописные картины прошлого и мягкая улыбка шинян, чьи руки были полностью покрыты черными разводами от только вспаханной земли.              Почему-то она всегда настаивала, что этот цветок обязательно должен расти отдельно от других, в особой клумбе, находившейся как можно дальше от входа в сад. Лян Цзюсяо тогда невероятно возмущался: прятать такую красоту, по его мнению, было сродни совершению греха. Только позднее мужчина понял, что с виду лишенное смысла желание госпожи их школы очень легко обосновывалось: шифу уже в те времена мучился от бесконечных простуд, а легенд о лечебных свойствах нектара цветков феникса было множество, и на него охотились все, без исключения, словно сумасшедшие. Потому она, вымолив у Гу Мяомяо драгоценный росток, тайно выкопанный из угодий Долины Целителей, посадила его как можно дальше и скрывала это, лишь бы не получить армию из праведников у своего порога.              Теплые воспоминания неизбежно породили привычную тупую боль в районе сердца, и в надежде позволить им рассеяться, подобно пеплу, Чжоу Цзышу раскрыл глаза, чтобы тут же сморщиться от неприятного хруста очищенного от скорлупы грецкого ореха. Ещё один любитель деликатеса в виде человеческого мозга. Небеса, это невозможно!..              — Достопочтенный Седьмой Лорд… Зачем ты привез с собой эту дрянь?              С притворным изумлением князь моргнул, и его левая рука, державшая остатки скорлупы, медленно разжалась над подносом. Небольшая горстка, перемолотая так, что отдаленно походила на пепел (когда Бэйюань успел стать таким сильным?!), пробудила в Чжоу Цзышу желание немедленно очистить желудок.              — Ах, дорогой друг. Разве можно пить вино без соответствующего сопровождения? Памятуя о твоей нелюбви к грецким орехам, я привез не только их, вот, возьми миндаль, отвлекись…              Чжоу Цзышу предпочел отвлечься разговором. Осушив от горя за свою заметавшуюся и напуганную душу еще одну чарку, мужчина вдруг едва слышно спросил:              — Бэйюань… Как ты думаешь, может ли он быть прав?              Теперь князь действительно удивился и легко отодвинул от себя поднос, сосредоточившись на друге. Персиковые глаза внимательно отслеживали любое искажение давно знакомых и на первый взгляд совсем не выразительных черт. В неверном свете бумажного фонаря казалось, что Чжоу Цзышу затопил целый океан противоречивых эмоций.              Смягчившийся и полный участия голос князя казался прикосновением тонких листьев цветка к чувствительной коже.              — Может ли быть Вэнь Кэсин жив?              Главу Усадьбы Четырех сезонов хватило только на слабый кивок. Цзин Бэйюань продолжил:              — А если и стал призраком… Переживаешь о нем?       Перестав созерцать полупустой сосуд с молодым вином, Чжоу Цзышу фыркнул. В его глазах вспыхнул нехороший блеск, и он недовольно проворчал:              — Кто здесь переживает? И за кого? За Вэнь Кэсина? Если он продолжает жить, насколько можно назвать жизнью то эфемерное посмертие, о котором нам столь мало известно… Я бы не смел за него беспокоиться. Несмотря на невероятно неприятный характер, что ему присущ, и манеру речи, из-за которой его хочется придушить, я никогда не посмел бы назвать этого человека слабым. Как бы там ни было, скорее стоит переживать о нечисти, что встретится ему на пути. Он ведь подобен репейнику, как прицепится, так не денешься никуда, как ни пытайся обойти его хоть десятой дорогой! Да и к тому же… Вэнь Кэсин был призраком больше, чем человеком, даже когда его сердце билось. Он бы справился и с этим.              Эту точку зрения разделял и Цзин Бэйюань, хотя и плохо знал человека, что встретился в странствиях его другу и Чжан Чэнлину. Сколько они видели друг друга? Раза два, может, три, да и всё. Но Вэнь Кэсин вызывал симпатию, как ни крути, особенно когда бесконечно продолжал раздражать Чжоу Цзышу.              Так что князь мягко рассмеялся и похлопал друга по руке, а после легко вздохнул:              — Знаешь, Цзышу… Не имеет значения, отправился ли он на перерождение или всё еще скитается по бренной земле. Мы не сможем узнать этого наверняка, только если он вдруг решит прийти к нам, но что-то мне подсказывает, что у его души были бы совсем другие планы. Всё, что в наших силах, это идти вперед, но и не забывать. Ни его самого, ни юную деву Гу с её возлюбленным. Они заслужили, чтобы о них помнили. Даже если это всё выражается в такой форме, как у молодого господина Чжан. Не думаю, что это кому-то может помешать, разве что ему самому стоило бы чуть поумерить пыл, если он не хочет истощить запасы своих обширных меридиан с таким невыносимым графиком.              Словно в подтверждение слов князя, послышался невероятный грохот, и земля вздрогнула от силы чужого приземления. Тренировка Чжан Чэнлина с его шисюнами на внутренней площади была в самом разгаре — никто из них не собирался прекращать. Звук столкновения стали проникал даже в оплот умиротворения и спокойствия, которым и являлся величественный сад, спрятавший в своих владениях двух близких друзей.              Послышался возглас ликования, и один из юношей, чей голос напоминал интонации Би Синмина, заливисто расхохотался.              — Чэнлин-ди, твои плывущие шаги всё еще не так хороши, как тебе хочется! И что это? Цзычэнь-сюн, посмотри, он своей бушующей ци едва ли не пробил землю на целых три чжана вглубь!              Если бы не почувствовавший волны негодования Цзин Бэйюань, ходить бы Чжоу Цзышу с окровавленной ладонью, а его ученикам с горящими от оплеухи затылками и нагруженными спинами от неподъемных мешков вокруг усадьбы до следующего вечера. Сжав чужое запястье, князь широко улыбнулся и отставил от греха подальше винный сосуд.              — Твои ученики столь неустанны…              Чжоу Цзышу ощутил, как давно забытый гнев ярким пламенем вспыхнул в груди и едва удержал себя от желания наполнить чарку ци и отправить в полет в сторону этих невыносимых детей. В глазах будто отразились тысячи молний разом. С искренней досадой он выдохнул:              — Мой шифу был бы в восторге от них, а шинян вмиг поседела, потому что терпеть наличие в одном месте сразу трех детей, похожих характером на Цинь Хуайчжана, сродни смертельному приговору. Я её как никогда понимаю. Вероятно, их присутствие рядом еще больше ухудшает процесс моего восстановления. Милостивый Будда, зачем я их принял… Чёртов Вэнь Кэсин.              Постепенно стало различимо пение цикад, походившее на умиротворяющую колыбельную. Всё еще улыбаясь с полного обреченного принятия лица, Цзин Бэйюань изрек тоном, не терпящим возражений:              — Ну-ну, Цзышу, не стоит так огорчаться. Давай разделим это прекрасное молодое вино на двоих под восходящей луной и с первым же глотком растворится сотня тревог.              Немного поразмышляв, Чжоу Цзышу решил, что это будет достойным продолжением вечера. Вино всегда лучше всего очищало разум и погашало подобно нескольким ведрам прозрачной воды только-только распалившиеся поленья его неудовольствия. Кроме того, от резкого движения, которое он по неосторожности совершил, почти подскочив из-за нефритового стола, всё тело снова прошибло острой болью, да такой силы, что Чжоу Цзышу аж побледнел. Его кожа цветом стала походить на белоснежные лилии у входа в сад.              Цзин Бэйюань заботливо усадил друга обратно и даже прикрыл откуда-то раздобытым тонким пледом. Протянув ему уже наполненную чарку, князь вернулся на своё место и с удовольствием промолвил, прекрасно зная, как заставить близкого человека улыбнуться:              — Ты ведь помнишь эти строки: «В судьбе людей, неведомой поэтам, есть день и ночь, есть лето и зима. Но мудрецы давно, по всем приметам, постигли силой своего ума…».              И Чжоу Цзышу действительно приподнял уголок губ в слабой улыбке. Взгляд его таинственных темных глаз вспыхнул коротким блеском, как бывает отражается величественная луна в спокойной водной глади, и Чжоу Цзышу невозмутимо закончил мысль:              — Такое было бы трудно забыть, Бэйюань. «Что если есть еще вино при этом — тогда и ночью исчезает тьма».              В комфортном молчании они допили вино, и только спустя половину шичэня, погрузившись в приятный, ненавязчивый и не содержащий особого смысла разговор, всё же решили вернуться внутрь усадьбы. Чжан Чэнлин со своими шисюнами еще два кэ назад, со стыдом потупив взор, покинул внутреннюю площадку, как только раздался громогласный крик обычно полного спокойствия и рассудительности Чжоу Цзышу.              «Сколько можно так скакать? Вам надоело жить?! Так я исправлю это досадное упущение. Как надоедливые блохи, черт возьми. А ну марш в свои комнаты!»              Юношеские силуэты быстро растворились в тени ученических павильонов, не желая лишний раз тревожить и без того раздраженного, пусть и находившегося под контролем твердой рукой Цзин Бэйюаня, наставника.              Но, конечно, Цзин Бэйюань не был бы собой, если бы намеренно не решил пощекотать чужие нервы под конец такого приятного времяпровождения с дорогим другом.              С хитрым блеском в глазах, он склонился к Чжоу Цзышу, как только тот протянул руки к подносу, желая унести его вместе с собой в сторону кухни, и неожиданно промурлыкал:              — Возвращаясь к одной из начальных тем нашего разговора… Прости мне мою искренность, Цзышу, но что-то отчаянно подсказывает где-то внутри меня, что твой подопечный учится многим вещам у своего шифу, хватает всё, что может подметить, и его желание новой встречи с Вэнь Кэсином не принадлежит в полной мере только ему… Дорогой друг, ты уверен, что Чжан Чэнлин — единственный, кто готов потратить несметные состояния ради храма в его честь? Если бы Усадьбы Четырёх сезонов была столь же богата средствами, как и во времена твоей юности…              В Седьмого Лорда тут же полетела метко брошенная и ускоренная силой ци виноградина, не давая закончить столь возмутительное свои смыслом предложение. В ответ был слышен лишь раздражающий своей жизнерадостностью и мягким звоном смех.

***

      Эта ночь могла по праву считаться самой прекрасной за весь лунный цикл. Едва подняв взгляд к небу, любой прохожий не смог бы оторваться; иссиня-черное пространство было расписано множеством сияющих точек, похожих на драгоценные жемчужины. Они переливались, мерцали, исчезали на пару мгновений, чтобы позже снова засиять, да так ярко, что невольно хотелось прикрыть веки. Но в то же время и оторваться от созерцания истинного чуда природы было очень трудно, а потому оставалось только в немом восхищении наблюдать, высоко задрав голову.       Маленькие звезды буквально усыпали собой лишенное облаков ночное небо, создавая живописную картину. Последнее казалось бескрайним и необъятным, охватывающим своей красотой весь мир. Было в нем что-то особенное, гипнотическое. Небо походило на глубокий и такой загадочный омут, в который с каждой секундой манило все больше. Создавалось впечатление, будто оно могло доверить свой самый большой секрет в тишине ночи лишь тебе одному, только протяни руку и доверься. Душа в искреннем порыве тянулась всеми силами вперед, лишь бы приблизиться к падающим звездам, коснуться их или оставленной ими полоски света хотя бы на мгновение. Казалось, что несмотря на расстояние, отделяющее землю и небосвод, ты находился с этими хрупкими огоньками на одной волне, и они так радостно приветствовали тебя, как старого друга.       Но главным подарком в эту ночь для всех невольных наблюдателей служило вовсе не это. В центре иссиня-черного неба ярко сияла и улыбалась, словно таинственная незнакомка, полная луна. Вокруг нее серебром разливался приглушенный свет, создавая таинственно мерцающий ореол. Луна выглядела так величественно, как разодетая в шелка императрица, окруженная своими верными подданными в виде звезд. Но в то же время от нее веяло очарованием и спокойствием, почти безмятежностью. Она висела так низко, почти касаясь линии горизонта, и словно снисходительно взирала на усыпанные зеленью поля и деревья, освещала лунными лучами даже самые скрытые от глаз пешие дорожки. Луна была таинственной, но чем дольше взгляд держался на ней, тем острее ощущалось, будто черты ее на самом деле знакомы. Смотря на нее, хотелось непременно схватить кисть и краски, лишь бы сохранить этот образ навечно не только в памяти и всегда иметь возможность к нему вернуться.       Легкая прохлада сопровождала эту ночь, отчего находиться дома совершенно не хотелось, только лишь вдыхать воздух как можно глубже, да ловить пылинки в струящихся с неба лунных лучах. Природа была удивительно красива и торжественна, и если бы люди не знали, что должно последовать в седьмом месяце года, как только на небе появится во всей красе полная луна, то непременно восхитились бы. Конечно, в это верили не все, в конце концов, для кого-то легенды и мифы навсегда останутся именно ими. Но те, кто не хотел проверять правда это или вымысел ценой собственной жизни, накрепко запирали двери в дом и обвешивали вход талисманами, отгоняющими нечисть.       Середина года, полнолуние седьмого месяца — дата величайшего праздника в царстве призраков. Именно в это время большое количество нечисти наводняло мир людей, стремясь найти себе жертв и полакомиться. Как по щелчку открывалось множество дорог, способных запутать путников и стать причиной их погибели. Демоны и другие монстры забирали себе все, что только могло попасться на их удочку — от безобидных куриц из домашнего хозяйства до душ людей, и почетное место среди этих трофеев занимали в том числе самосовершенствующиеся, обладающие духовными силами. В конце концов, не только их ядра или внутренняя сила могли быть полезны — даже части тела разбирались на рынке в Призрачном городе по неплохим ценам.       А потому следовало быть крайне осторожным и не реагировать в том числе на просьбы о помощи, которые могли раздаться у чужого порога. В конце концов, кто мог знать, был ли это действительно нуждающийся смертный или злобный яогуй в личине человека.

***

      — А-Бин, твои волосы так хороши!       Молодая девушка лет двадцати, полностью облаченная в белое похоронное одеяние, почти прижималась к локтю своей подруги — со стороны казалось, будто они держатся за руки. Поступь первой была легкой, почти плывущей, будто ивовая пушинка на ветру. Ее так и тянуло рассмотреть все вокруг себя, потрогать каждый кустик, подсвеченный мягко светящей луной; светлые глаза радостно жмурились, когда сосредотачивали внимание на своей компании. Одежда второй девушки, той самой А-Бин, как ее ласково назвали, выделялась ярким красным цветом, что довольно точно свидетельствовало о ее статусе до смерти. Казалось, что всего пару мяо назад она вошла в свадебные покои, чтобы дождаться своего супруга и выполнить завершающий этап брачной церемонии. Ее волосы были распущены и светились под лунными лучами так, словно несостоявшаяся жена только что смазала их маслом. Несколько прядей были подобраны у висков и аккуратно заколоты нефритовыми шпильками.       Тихим, но твердым голосом она ответила:       — Чему тут удивляться? Было бы странно, не будь они такими. Мои родители потеряли бы лицо, если оно вообще осталось у них после этого скандала. Дочь магистрата, и недостаточно хороша в собственном гробу? Нелепость.       Светло-карие глаза ее подруги на мяо расширились от бесцветного голоса, и девушка чуть не оступилась, но смогла удержать себя и цокнула языком, поспешно размахивая длинными рукавами. Подобное поведение совсем не вязалось с ее дворянским воспитанием, полностью выдавая корни простолюдинки, когда-то удочеренной в знатную семью.       — А-Бин! Ну зачем ты снова напомнила о наших обстоятельствах! Я вовсе не к тому сказала. Разве мы не мертвы? Помнишь Цао-и с нашего захоронения? Сколько времени она провела в форме призрака — совсем чуть-чуть, не так ли? Но ее волосы только становятся хуже день ото дня! Похожие на бумагу, что по цвету, что по качеству! А ты покинула мир живых гораздо раньше, и все также прекрасна…       Молодая госпожа, к которой обращались, удобно проигнорировала, что ее подруга сравнила то, что по существу сравнивать никак нельзя: их Цао-и обладала самым низким статусом в призрачном мире, и, конечно, ее кое-как сформированная личина была очень слабой и максимально неестественной. И потому она только с усмешкой спросила:       — Завидуешь, Суйхэ?       Ху Суйхэ обиженно надулась:       — Как ты..! Я тебя почти сестрой считаю!       На губах Сай Бин на мгновение промелькнула маленькая улыбка, но она поспешно отвернулась и прищурила глаза, с напускным безразличием рассматривая луну. От нее донеслось холодное:       — Семейные узы не всегда мешают людям быть нечистыми помыслами и душой.       Сай Бин знала, о чем говорила: в конце концов, смерть ее настигла из-за человека, в чью семью она собиралась вступить.       — Ах! А-Бин! Он и вся его семья скоро отправятся на Мост Найхэ, вот увидишь. Мы его обязательно найдем, этого грязного бессовестного человека, точно почувствует на себе, какого это — гореть заживо и не иметь возможности выбраться!       — Ладно-ладно, Суйхэ-цзе, остановись. Это может подождать. Нам нужна помощь отыскать его, разве не поэтому мы под полной луной снова спустя год ищем тропинку на призрачный рынок? Кроме того, подруга Цао-и говорила что-то про артефакты, которые там продаются — вызывающие истинный ужас у людей и питающие силами призрака, что их использует… Нам нужно сохранять свою внешность и злобу на должном уровне. На моем запястье уже проглядывают язвы, а на предплечье становится видно кость. Времени все меньше.       Ху Суйхэ понуро опустила голову и пробормотала: — Да, да… Но нам что-то нужно предложить для этого, какую-то плату.       Девушка задумчиво постучала тонким пальцем по губам, оглядываясь на проглядывающую через зеленую чащу деревню. В ее хорошенькой голове начал формироваться план.       Вдруг где-то сзади раздался полный ужаса возглас, за которым последовал взрыв заклубившейся энергии инь. Ввысь взметнулись черные, как смоль, вороны с протяжным «кар». Несмотря на темноту ночи, в бледном лунном свете отчетливо виднелись черные щупальца, извивающиеся словно в агонии и атакующие неизвестного, но предельно агрессивного противника.       Ни одна из девушек еще не видела лица загадочного врага, но где-то на уровне инстинктов заискрилась тревога. Ху Суйхэ незаметно даже для себя сделала маленький шаг назад и схватилась за полы внешнего халата Сай Бин.       — Мэймэй, нам надо спешить.       Сай Бин, обычно в любой ситуации сохраняющая хладнокровие, в этот раз почувствовала, как ее руки дрогнули от иррационального страха. Она глупо моргнула пару раз и перевела взгляд на посеревшее лицо Ху Суйхэ. Заикаясь, она непонимающе прошептала:       — Что? К-куда..?       — В Призрачный город!       Имеющая довольно тонкое и не очень сильное тело Ху Суйхэ с удивительной мощью потянула подругу, как можно крепче прижимая ее к себе и отступая. Она забыла всё: и желание получить чью-то душу, часть тела или драгоценность в деревне, чтобы обменять ее позднее, и горящее в груди чувство ненависти к убийце ее почти сестры. Имело значение лишь сохранение их существования. Ее интуиция подсказывала, что у них не так много времени в запасе прежде, чем их также принудительно рассеют. В конце концов, за столько лет, проведенных в посмертии, она ни раз видела, как уничтожают нечисть в мире людей.       К сожалению, судьба не была благосклонна: девушки не успели уйти далеко. На границе следующей деревни их призрачные спины обдало огнем: так ощущалось воздействие магической силы неизвестного, но чересчур мощного, врага. Сай Бин зашипела, упав на подругу в попытке прикрыть ее собой. Она даже не успела развернуться и хотя бы попытаться дать отпор — ее шеи коснулась изящная мужская ладонь, тонкими длинными пальцами надавливая на горло.       — Н.н-нет… А-Бин.       Расширившиеся от ужаса глаза еле повернувшей голову и придавленной телом подруги Ху Суйхэ встретились с темнеющим взглядом незнакомого мужчины, неотрывно смотрящего именно на нее, и она остолбенела.       Мужчина был действительно красавцем, и если бы не ситуация, в которой они оказались, она бы даже восхитилась этим. Его ладони, так крепко удерживающие шею и плечо ее Бин-Бин, сразу выдавали высокое происхождение. Тонкие пальцы были ухоженными, но с заметно выраженными от напряжения темными венами, а кожа казалось мягкой, как кожура созревшего персика, пусть и чересчур бледной, почти просвечивающейся под лунными лучами. Его взгляд был чрезвычайно темным и бескрайне глубоким, цепким, как у хищника, наконец выследившего свою жертву, и с легким оттенком безумия. Кто угодно мог бы почувствовать себя крайне неуютно, смотря в эти черные омуты, что уж говорить о том, кого он явно собирался убить.       На лбу мужчины едва заметно вздулась вена; кончики прядей у лба были покрыты засохшей кровью, а корни усыпаны пеплом. Кровавые разводы пестрели на когда-то белых рукавах ханьфу, превращая его во что-то похожее на одежду одного некогда известного и великого, но ныне сгинувшего в небытие ордена заклинателей. Но что-то в нем было такое, из-за чего Ху Суйхэ инстинктивно знала — этот мужчина только походил на самосовершенствующегося. Вся остальная часть ханьфу была чистой и до боли в глазах белой, как первый снег в зиму, и только крошечная черная точка, какую обычно оставляют иглы, точно у сердца смотрелась как ложка дегтя в бочке меда.       Глаза Ху Суйхэ тревожно расширились: перед ней был не живой заклинатель, как могло показаться сначала. Человек перед ней был мертв, и судя по виду и стилю его одежд — не так уж давно, может, чуть больше года. При этом он обладал таким уровнем злобы и ненависти, что смог за короткий срок воплотиться в свирепого призрака, да еще и развил тот уровень магических сил, что способен привести в ужас почти всех демонов и призраков, за исключением самых бесстрашных и могущественных. Он уничтожал призраков всего пару мгновений назад так быстро и искусно, словно всю жизнь только и занимался подобным — и вряд ли хотя бы крупицу своей мощи на это потратил. Незнакомец был настолько опасным, что ни она, ни ее почти сестра не смогли бы совсем ничего сделать против него. Казалось, что стоило только смириться и принять свою участь — никогда больше не иметь возможность отправиться в цикл реинкарнаций.       Внезапный поток ветра заставил мужчину моргнуть и слегка нахмуриться, но это ничуть не испортило его красоты и величия. Он своей бледностью, аристократичностью и манерой держаться был похож на полную луну, висящую над их головами, отчего-то подумалось Ху Суйхэ. Ее тело задеревенело за тот фэнь, что она рассматривала своего будущего убийцу. Девушка бросила взгляд на подругу и сглотнула, заломив брови. Хотя кожа Сай Бин не могла покраснеть от нехватки воздуха, по-своему нежное, но очень крепкое сжатие горла чужой рукой с давлением на нужные позвонки заставило ее глаза почти выкатиться из глазниц от сильного напряжения. Ее ресницы отчаянно трепетали, а в уголках собралась непрошенная влага. Она держала руки вокруг чужого рукава, но не касалась его даже ноготком или подушечками пальцев — настолько было страшно сделать хотя бы одно движение и получить свернутую шею в подарок. Сердце Ху Суйхэ оборвалось.       Она сглотнула и на свой страх и риск потянулась ладонью к талии Сай Бин. Там, под слоями ханьфу, все еще находился подаренный отцом кинжал — единственное, что мэймэй оставила от своей жизни. Если бы Ху Суйхэ смогла аккуратно и незаметно вытащить кинжал и вонзить его в предплечье незнакомца…       Мужчина, казалось, даже не следил за ней, только скучающе прислушивался к звукам природы. Весь его образ передавал полное безразличие, смешанное с ледяным спокойствием аристократичных черт и незаинтересованностью почти полностью черных глаз в происходящем. Но вдруг он хмыкнул, словно услышав особенно смешную шутку, и вдавил ладонь между лопаток Сай Бин, все еще удерживая ее шею, из-за чего послышался треск с вырвавшимся у девушки тяжелым хрипом. Она почувствовала острый поток насильно наводняющей ее меридианы силы, наполненный единственной целью — разорвать изнутри. Из последних сил она толкнула закричавшую в отчаянии Ху Суйхэ, заставив ее уткнуться лбом в землю и испачкать лицо в дорожной пыли. Сай Бин зашипела, словно змея, напрасно пытаясь вложить в вылетевший из ее уст вопрос всю твердость и холодность, которой она обычно обладала.       — Что… т-т-тебе…нужно? Говори сейчас же, ты, бесчестный человек, нападающий на безоружных девушек!       Еще мяо, и бедная девушка отправилась бы в небытие. Ее отливающие фиолетовым глаза заволокло предсмертной дымкой, а из тела потекла обиженная энергия, лишая его всех красок и раскрывая неприглядную гниль на груди. Но вдруг все прекратилось: то ли ее попытка до конца держаться и все еще пытаться уверенно разговаривать на равных, словно не ее горло сжимают в тисках, сработала, то ли твердое решение не просить пощады и быть бесстрашной, исходившее волнами от изящного маленького тела, восхитило… Что-то явно заставило мужчину замедлиться, прекратить вливание собственной силы, а после и вовсе убрать ладонь с чужих лопаток. Его глаза вдруг просветлели, словно ночные сумерки сменило медленно восходящее утреннее солнце, и незнакомец стал выглядеть чуть менее безумным, а еще удивительно живым. Все безразличие из его черт бесследно выветрилось, словно последние пару мгновений были лишь наваждением и игрой воображения.       На пепельно-белых губах вдруг промелькнула нежная улыбка, и мужчина пробормотал:       — Так похожа на А-Сян.       Вдруг в голове мужчины замелькали давно спрятанные где-то в закоулках сердца воспоминания — таверна, группа хулиганов, пристающих к молодой и беззащитной девушке, играющей на пипе, искаженное в злости от несправедливости лицо Гу Сян и ее возмущенная ругань…       Широкая ладонь оставила горло девушки, и та рухнула без сил на подругу, отчаянно цепляясь за шею, словно проверяя и не до конца веря, что голова ее к телу все еще крепится. Сай Бин хватала как можно больше воздуха, словно это могло помочь ей почувствовать себя лучше после того, как ее чуть не задушили — в такой момент совсем забылось, что она больше не жива.       Ху Суйхэ не сразу поняла, что ее подругу больше не держат. Ее и без того широко открытые глаза стали еще больше, и она поднялась на колени, игнорируя ощущение грязи на одежде и руках, и бросилась к Сай Бин.       — А-Бин!.. Боже, А-Бин, ты в порядке? Т-ты… Ах. Вот так, да, садись, осторожнее. Черт, зачем ты меня толкнула, глупая! Лучше бы я страдала, а не ты, в конце концов, кто тут старший из нас двоих! Бессовестная…! А этот паршивец…!       Сай Бин закатила глаза и ткнула локтем разразившуюся тирадой подругу в бок, после чего зашипела от боли, все еще чувствуя иррациональное давление внутренней силы противника под лопатками и около горла.       — Как же много ты говоришь иногда, милостивый Будда… Прекрати так тараторить! Или мой мозг взорвется прямо сейчас по твоей вине.       Лицо выпрямившегося незнакомца перекосила болезненная гримаса, и он отвернулся. Едва слышный всхлип и отголоски безумного смеха утонули где-то в охрипшем горле.       — Хах… Сразу две А-Сян.       Мужчина постоял еще немного, а после, словно разом ослабев, рухнул на колени, как марионетка, которой оборвали все нити. Его правая рука, еще мяо назад державшая Сай Бин, беспорядочно сжималась и разжималась, и мужчина смотрел на нее будто с ностальгией, здорово смешанной с чистым, сырым горем и безысходностью. Именно ей он держал голову бездыханной мэймэй в последние минуты…       Где же она, черт возьми, была сейчас? Как долго ему искать? Измученная душа где-то внутри снова обливалась кровью.       С неба вдруг нестройным потоком упало несколько капель. Одна из них разбилась о бледную кожу лба, другая медленно покатилась вниз через широкую бровь. Вэнь Кэсин прикрыл веки и откинул голову чуть назад. Вода постепенно пропитала длинные и черные, как оникс, ресницы, а после оставила влажную призрачную дорожку, создав впечатление, будто незнакомец действительно плакал.       За закрытыми веками против воли непрерывным потоком текли воспоминания последних часов жизни девушки, которую он так сильно стремился найти в посмертии. Облаченная в свадебные халаты для церемонии с этим мальчишкой Цао, пропади он пропадом, такая утонченная и счастливая, какой бывала только в детстве, когда он читал ей сказки и разрешал называть себя гэгэ. Теперь она вполне могла сойти за дворянку. Ее мягкая улыбка, отдающая только любовью к жизни и к окружающим; сияющие глаза, полные предвкушения и осторожной надежды на светлое будущее… Он так сильно хотел ее счастья и позволил себя уговорить на эту чертову свадьбу, чтобы в конечном итоге похоронить той же ночью? Какая насмешка судьбы, забавнее только его нынешнее существование.       Серьезно, это никогда не могло оставить его — он был призраком в жизни, разве что сердце билось, и она умерла из-за этого. Теперь он здесь, и что? Даже в посмертии ему снова предложили изношенную призрачную мантию в обмен на исполнение последнего желания. И он радостно согласился, ухватился за возможность и даже был преисполнен знакомого азарта в самом начале. Одна часть последнего желания души была реализована собственными руками — Чжао Цзин отныне стерт с лица земли, но вот А-Сян… Он так долго искал, справедливо полагая, что раз он всё еще не отправился к Желтому источнику после смерти своего врага, то значит и Гу Сян где-то в этом мире, дожидается его.       Но за столько времени, что он топчет землю — ничего, ни крупинки информации… Каков глупец. Воистину, судьба возненавидела его за что-то с самого момента рождения и продолжала потешаться.       Мужчина слегка тряхнул головой. Ну, справедливости ради, он не собирался сдаваться. Это было не в его стиле. Сколько-нибудь полезную информацию он все-таки нашел. Недаром один из убитых им призраков поведал о таинственном Призрачном городе, возглавляемом непревзойденным и главенствующим Князем Демонов. Разве не такой человек мог бы ответить на все его вопросы? Оставалось лишь найти тропинку, способную привести его прямо к воротам города. За этим он и истязал нечисть, попадающуюся ему по пути — но не все из них были разговорчивы. Едва ли последнее было такой уж серьезной проблемой; в конце концов, он мог разговорить кого угодно при должных усилиях.       Лицо Вэнь Кэсина чуть посветлело, утратив следы безумия, и он повел плечами, разгоняя морок сожалений и самообвинений, оставив только тлеющую печаль от долгой разлуки. Остальное ни к чему сейчас. Он всё еще должен найти Гу Сян, где бы она не была. Найти и извиниться, а после отругать за бестолковость и перенятую от мужа доверчивость. Найти и обнять, обнять так крепко, чтобы больше никогда не захотела уходить. Бестолковая девчонка, головная боль, маленькая невоспитанная язва…его сестра.       Сильным дождь так и не стал, небо ограничилось лишь несколькими десятками капель, которые сопровождал легкий ветерок, потому одежды всех троих остались сухими. Сай Бин выглянула из-за плеча порхающей над ней Ху Суйхэ, с опаской рассматривая своего несостоявшегося убийцу. Ее на мгновение поразила чужая красота — мужчина, казалось, обладал каким-то особым потусторонне-величественным шармом, словно он вовсе по ошибке был мертв — ему скорее пошло бы снисходительно смотреть со статуй на молящихся людей в специально созданных для него храмах и исполнять чужие желания, но никак не разделять их с подругой удел призраков. Хотя… на роль еще одного Бедствия он тоже мог быть кандидатом, но переживут ли это Небеса и все три мира в целом? Сомнительно.       Что удивляло, так это полное безразличие мужчины к ним. Незнакомец даже не смотрел в их сторону, словно и не думал, что два маленьких призрака могут задумать месть и попытаться его уничтожить. А если и думал, то никак этого не показывал: он уставился невидящим взглядом куда-то вперед, а лицо его было преисполнено меланхолии и еще чего-то, хорошо скрытого под тонким слоем кожи. Сай Бин не могла разобрать, но чувствовала, что человек перед ней сейчас больше походит на потерявшего себя в мыслях, бесконечно уставшего путника, чем на опасного противника. Почему он вдруг так выглядел?.. Контраст ошеломлял.       Все случившееся казалось каким-то безумием. Не то чтобы в посмертии призраки не нападали друг на друга или не появлялись люди, которые желали лишь истребления каждого из них, но еще ни разу за все время, что она мертва, Сай Бин не видела таких странных мужчин, способных и убить за секунду, и так мгновенно передумать и отпустить собственную жертву. Она не знала, что от этого незнакомца ждать, и это пугало.       Ху Суйхэ медленно поднялась, помогая встать и подруге и стараясь не издавать ни звука. Мало ли, что этому достопочтенному господину в голову могло взбрести в момент, когда он выпадет из своего транса. Она с опаской обернулась, чтобы украдкой бросить взгляд на бледного незнакомца. Светлые глаза прошлись по острой челюсти и прикрытым векам, отметили высыхающую под теплым летним ветром дорожку словно от настоящих слез, и девушка сглотнула, крепче прижимая немного пошатнувшуюся Сай Бин. Та сощурилась, поправила испорченное ханьфу на груди, благословенно не имея понятия о его выжженной части в форме ладони между лопаток, и посмотрела на Ху Суйхэ.       — Пора.       Ее многозначительный взгляд сосредоточился на подруге: она старалась передать все, о чем думала, без слов. Конечно, было очевидно, что ее Суйхэ-цзе не была гением от природы и уж тем более не обладала телепатическими способностями, но они провели друг с другом все детство, так что с переменным успехом у них получалось общаться лишь глазами.       Истинным благословением показался сдержанный кивок Ху Суйхэ. Белые одежды едва слышно зашуршали, когда старшая девушка резво проскользнула через пышно цветущий бамбук, напоминающий в этот момент стену, способную скрыть от странного незнакомца. За нее, на удивление, вовсе не проскальзывал лунный свет, что в теории могло помочь затеряться в тени и скрыть свои следы. Сай Бин в напряженной тишине следовала за подругой, только успевая приподнимать подол свадебного одеяния, чтобы случайно не оступиться. При должной удаче хватило бы и десятка шагов, чтобы добраться до раскинувшегося перед деревней леса, а там можно броситься в обход по неприметным тропинкам в сторону старого погоста, если уж незнакомец решит вдруг их нагнать. Пусть это и будет более длинным путем, но вторая жизнь, как в своей голове называла это существование Ху Суйхэ, все же дороже.       Вот только…       — Стоять.       Отстраненный, пугающий своей безжизненностью голос прозвучал совсем рядом, где-то в районе макушки. Девушки испуганно замерли, став похожими на двух кроликов, тщетно пытающихся спрятаться от льва. Напряжение в воздухе можно было резать ножом: бросив лишь один взгляд на молодых призраков, легко было понять — в их головах, почти как в сложных механизмах Лун Цюэ, бешено вращались шестеренки, и все ради одной цели, ответа на один вопрос — как найти чертов выход?       Нервы Ху Суйхэ вдруг сдали. Она в несколько шагов достигла подруги, закрыла ее собой и метнула в сторону незнакомца слабый сгусток энергии, желая если не испепелить его (потому что мужчина явно был сильнее нее и не позволил бы себе превратиться в ничто из-за какого-то низкоуровневого призрака), то хотя бы задеть и отвлечь на несколько мяо. К черту, что ему вообще от них надо?       Миловидные черты молодой девушки сильно исказились в бессильной злости, в ее глазах загорелся яростный огонек, а уголки пухлых губ неестественно растянулись на половину лица. Ну, если он так хочет кого-то из них убить, то она вызовется добровольцем. В ней колоссальное количество ненависти скопилось с момента смерти Сай Бин, а после и своей, и наконец она выльет ее хотя бы здесь, пусть и не отомстив за подругу, как хотела, но раз у нее такая судьба…       Ее душу вдруг захватил неиспытанный ни разу в жизни азарт, и стало очень интересно, как долго она сможет продержаться. От последней мысли что-то внутри утробно зарычало, и в ее внешности не осталось ничего человеческого — Ху Суйхэ стала напоминать ту самую обезумевшую нечисть из деревенских сказок, которой принято запугивать непослушных детишек.       — Не стой столбом, А-Бин! Мешаешь! Иди!       Но та вовсе не обратила на этот крик внимания — Сай Бин застыла за спиной Ху Суйхэ, ее глаза округлились, и она ошеломленно уставилась на подругу. Ее вдруг прошиб холодный пот от волнения, и она совсем забыла, что когда-то прекрасно владела собой и ничему не позволяла вывести себя из равновесия. В голове промелькнуло осознание — Ху Суйхэ была такой только единожды, в день их смерти, но даже тогда воздух не наполнялся столь большим количеством удушающей обиженной энергии. Подобное поведение в этот момент было как никогда опасным — противник, так безропотно, на первый взгляд, отпустивший их прежде, вряд ли захочет проявить благодушие снова. Сай Бин сглотнула, крепко вцепившись в злющую Ху Суйхэ и достав из-за пояса маленький кинжал. Не то чтобы он мог ей действительно помочь, но в данный момент она желала ощутить успокаивающий холод металла. Лишенный безмятежности взгляд стрелой пронзил незнакомца, и на лесные заросли опустилась гнетущая тишина. Интересовало только одно: что он предпримет?       Вэнь Кэсин медленно моргнул: его глаза снова заволокла непреодолимая чернота, которая могла бы соперничать в своей бескрайности только с ночным небом. Ни единый мускул в лице не дрогнул, и он не сделал ни шага в сторону — только гибкий корпус немного отклонился, не позволяя шару, наполненному убийственным намерением, себя коснуться. Вэнь Кэсин повернул голову, безразличным взглядом проследив траекторию энергетического сгустка.       В конце концов тот нашел свою цель. Прогремел взрыв, его сопровождал оглушительный треск — бамбуковая роща, через которую совсем недавно пробирались девушки, ровно в середине имела большую дыру размером с человека. Стволы бамбука были разломаны пополам и вырваны из плодородной земли, а в воздухе кружились резко лишенные опоры зеленые листья. Некогда живописная небольшая роща встретила отнюдь не красивый конец, и чудом уцелевшие по бокам бамбуковые стебли под легким дуновением ветерка более не были способны издавать столь мелодичные звуки, похожие на звон колокольчиков.       Казалось, что даже луна, царственно висящая над их головами, опечалилась данным исходом, и несколько звезд, словно драгоценные слезы, упали с неба в знак сожаления.       Легкая досада поселилась и в душе Вэнь Кэсина. Он покачал головой и отвернулся — как много красоты в этом мире уничтожается зазря. Сплошное разочарование.       Мужчина перевел взгляд на все еще казавшуюся грозной Ху Суйхэ; покрасневшие от ярости уголки глаз и полупрозрачное девичье лицо, так легко говорившее о ее принадлежности к нечисти, совсем не впечатляли. Для того чтобы Вэнь Кэсин воспринимал ее хоть на каплю серьезнее, девушке явно не хватало ни сил, ни умения достойно держаться, даже будучи преисполненной негативными эмоциями. Если бы она вдруг очутилась в Долине Призраков при жизни, то не продержалась бы и времени, отведенного на горение одной благовонной палочки. Была бы мертва еще в первую четверть. Абсолютно неравный противник. Потому Вэнь Кэсин совсем не спешил атаковать; он неторопливо расправил грязные рукава ханьфу и, хмыкнув, опасным шепотом произнес:       — И как это понимать? Настолько собственная жизнь в посмертии не устраивает? Просто черная неблагодарность в отношении моей добродетельной натуры. Выходит, зря я вас отпустил?       Сай Бин каким-то чудом смогла нацепить на свое лицо отстраненную маску, но это не могло обмануть такого искусного в притворстве игрока, каким являлся Вэнь Кэсин. Его реакция после смерти оставалась всё такой же острой, и потому отыскать даже малейшие трещины и несоответствия в чужой партии для него было значительно проще, чем откупорить винный сосуд.       Девушка покрепче схватила Ху Суйхэ за руки, пытаясь ее успокоить. Заставив себя собраться с силами, Сай Бин натянула немного косую, но достаточно холодную и вежливую улыбку, погружаясь в мир праздных диалогов весьма изящно и привычно, подобно рыбе, ныряющей в воду.       Она ответила с притворным спокойствием:       — Ах. Этот достопочтенный господин действительно обладает удивительным благородством, и эти ничтожные девы премного благодарны за то, что в конечном итоге их головы все еще крепятся к телу. Но разве его добродетель не должна подразумевать отсутствие преследования?       Тонкие женские запястья, обхваченные Сай Бин, задрожали, и взгляд Ху Суйхэ потемнел еще больше, став таким же колючим, как шипы на стебельках роз. Развернувшиеся обмены любезностями едва были терпимы ей при жизни, а сейчас и подавно — всё казалось совершенно невыносимым и лицемерным — и она ненавидела это каждой клеткой своего миниатюрного тела. Жутковатая на вид ухмылка уже покинула ее пухлые губы, но бурлящие эмоции все еще прятались в опустившихся уголках. Неодобрение происходящего четко отражалось на ее лице. Терпение лопнуло во второй раз за эту ночь, и девушка топнула ногой, гневно воскликнув:       — Чепуха! Совсем я не благодарна! Что тебе надо, в конце концов?! Зачем отпустил? Какую благодарность ты хочешь от нас, бессовестный? Напугал до жути хрупких девушек, чуть не убил мою подругу и стоишь весь преисполненный собственным превосходством, аж зубы сводит! Копить добродетели надо до того, как станешь мертвецом, а потому нечего игры, так любимые дворянами, устраивать здесь — говори прямо! Слышишь?! Скажи сейчас же — что тебе от нас надо, если не поглотить нашу силу?! А ежели сила всему виной — то вот! Тяни на здоровье, но мою подругу отпусти, ты… ты, паршивый демон!       Сай Бин расстроено выдохнула и с досадой закатила глаза. Ну почему именно сейчас Ху Суйхэ решила проявить свой характер и полное отсутствие необходимых знаний, Милостивый Будда!       Бойкая девушка настолько преисполнилась праведным гневом, что походила на обезумевшую пантеру, того и гляди вцепится зубами да попытается руку откусить, лишь бы ее детеныш был защищен и продолжал жить. Ее речь вовсе не казалось изящной или пугающей — скорее, сумбурной, несвязной и местами забавной. Не сдерживать такой острый язык было недопустимо перед тем, кто в несколько десятков раз превосходит тебя в силе, но ее, казалось, вовсе это не волновало — она говорила только то, что было на сердце, всю жизнь, и больше бояться и молчать где-то в стороне, снося чужой гнев, Ху Суйхэ не желала. В конце концов, она тоже имела право хотя бы в посмертии перестать быть безобидным цветком, носящим на шее, словно кандалы, нестерпимый груз благодарности к тем, кто ее удочерил и воспитал, как родную.       Опустошенное естество Вэнь Кэсина вдруг загорелось ярким пламенем после крайне забавного восклицания незнакомой девушки, и он впервые за месяцы в посмертии захотел позволить своему лицу отразить эмоции гораздо более теплые и светлые, нежели ярость и ненависть. Словно переключатель в голове сработал, и свет резко озарил утопающий во мраке разум. Уголки губ ощутимо дернулись, и если бы не очередной треск поврежденного бамбука где-то за спиной… Никто не смог бы удержать его от тихого смеха.       Ему вдруг подумалось: «Эта невоспитанная девчонка действительно вылитая Гу Сян. Если бы не отсутствие внешнего сходства, я бы решил, что они родные сестры, разлученные в младенчестве. Такая наглая и почти бесстрашная… Ее уничтожение скорее потеря для трех миров, чем желаемое избавление».       Несмотря на переполнявшие эмоции, его лицо оставалось невыразительным. Спустя мгновение, лишь слегка изогнув бровь и ничего не сказав в ответ, Вэнь Кэсин вплотную приблизился к девушкам. Глаза Сай Бин тревожно расширились, но Ху Суйхэ вовсе не изменилась в лице, только задрала голову повыше, с вызовом уставившись на мужчину.       Безумие все сильнее разгоралось внутри его личины. Нестерпимо хотелось заставить захлебнуться в собственной крови или разорвать на части всех, кто не даст ему такой необходимый ответ. Но, к счастью, он очень долго прожил в Долине Призраков, периодически съедаемый подобными эмоциями, а потому контроль над этим состоянием всё еще был в его руках.       Широкая ладонь мягко коснулась девичьего подбородка. Касание вышло легким, словно перышко, но в то же время ощутимым, с намеком на угрозу, пусть и мнимую. Изящные пальцы спустя мгновение вдруг вцепились в подбородок Ху Суйхэ и потянули вперед, отчего она ошеломленно ойкнула, от неожиданности лишившись горящего яростью взгляда.       Температура вокруг них понизилась, и тишина, словно кокон, окутала трех призраков. Лес, раскинувшийся всего в несколько цунях от них, подозрительно замолчал — птицы прервались на середине трели, сова перестала ухать, и всё замерло. Только усилившийся ветер продолжал подхватывать зеленые листы бамбука да трепал полы одежд, но даже так не было слышно ни звука, будто мир погрузился в вакуум.       Атмосфера на небольшой поляне становилась всё тревожнее. Тонкие губы медленно изогнулись в усмешке, словно смакуя весь спектр эмоций, что отражался в девичьих глазах напротив, и вдруг тишину прорезал негромкий голос, заставивший двух подруг невольно вздрогнуть.       — Я с радостью приму тот титул, что ты так щедро мне подарила, маленькая язва. Этому паршивому и абсолютно бессовестному демону нужна лишь услуга. Покажи тропу в Призрачный город, куда вы так стремились сбежать. И я вас не убью.