Пепел прошлых сожалений

             Юноша лет десяти в ханьфу наследника Ордена Ланьлин Цзинь с белоснежным пионом на груди усиленно хмурил брови и поджимал губы. Его немного дрожащие руки крепко сжимали самый обычный тренировочный лук, а глаза напряженно всматривались вдаль, сквозь опустившиеся сумерки пытаясь рассмотреть мишень.       Мальчик уже сумел пройти начальные стадии и сформировать небольшое ядро — его аура в глазах Вэй Усяня мягко светилась нежно-желтым с сиреневыми всполохами. Даже на расстоянии в несколько ли ощущался потенциал юнца — скорее всего, пройдет еще лет пять, и мальчишка сможет развить ядро до уровня отца времен обучения в Облачных Глубинах, если не выше — в конце концов, его мать была не просто дочерью предыдущего Главы Ордена Юньмэн Цзян, но и носила в себе наследие матери, знаменитой Пурпурной Паучихи — устрашающей заклинательницы, одной из самых сильных в своем поколении.       Пусть сама Цзян Яньли не обладала выдающимися заклинательскими способностями ввиду многих причин, но потенциал в ней был — просто его не особо развивали. Мадам Юй махнула рукой, как только выяснилось, что тренировки ее родного ордена, Мэйшань Юй, для дочери не подходят — слишком слабая конституция. Постоянные обмороки и слабость в нежных руках не могли сделать из Цзян Яньли воина и заставляли Юй Цзыюань только разочарованно качать головой и в последующем обратить всё внимание на перспективного сына, лишь изредка предлагая дочери попробовать себя в чем-то другом, хоть в целительстве. Последнее в конечном итоге помогло девушке сформировать пусть и посредственное, но ядро, которое оберегало ее и наконец прекратило череду болезней.       К сожалению, его усилением никто не занимался — как бы Цзян Яньли не просила, ей постоянно отказывали — отец был поглощен работой и вечными скандалами со своей госпожой, Юй Цзыюань же просто не знала, что именно делать — орден, в котором она была рождена, специализировался на многих вещах, но целительство в их число не входило. Лекари Пристани Лотоса как могли помогали юной деве Цзян, но в один момент достигли потолка, отчётливого понимания: ей необходим более специфичный подход, который были способны обеспечить только лишь члены клана Дафань Вэнь. В заклинательском мире не было никого более искусного и талантливого в лекарском деле, чем члены второстепенной ветви клана Вэнь. Вполне понятно, что подобное никто из хозяев Пристани Лотоса даже не рассматривал — слишком много рисков.       И могла ли Юй Цзыюань, эта невероятно гордая и высокомерная женщина, способная убить одним взмахом запястья, смириться с тем, что в будущем будет обязана оказать ответную услугу родственникам Вэнь Жоханя? Ха! Ни в жизнь.       Таким образом, маленький наследник Цзинь мог стать самым многообещающим молодым господином в своем поколении, и Вэй Усянь так жутко им гордился. Несмотря на внешнюю схожесть с павлином, которого он не особо любил, мальчишка в поджатых губах, в особенном блеске больших оленьих глаз и некоторых движениях так сильно напоминал Цзян Яньли… Сердце Вэй Усяня сжалось от любви, смешанной с львиной долей вины.       Этот мальчик… Он заслуживал гораздо больше, чем имел сейчас. Если бы Вэй Ин мог что-то изменить, то подарил бы юнцу всё, чего ему не хватало: счастливые и любящие родители, удушающие своей заботой дяди со стороны матери, множество искренних друзей и, конечно, защиту. Защиту от пропитанных ядом стен Башни Кои, от его отвратительного деда, желающего идти по головам ради власти, защиту от насмешек, с которыми он непременно встречается сейчас, потому что дети действительно жестоки, а также защиту от взрывного характера его цзюцзю. Боже, он так сильно любил сына своей шицзе, что действительно хотел для него только лучшего — отчего только забавнее казалась реальность.       Он самолично половину из этого, если не больше, у мальчишки отнял. Ведь как это все выглядит для Цзинь Лина? Его бабушка и дедушка погибли еще до его рождения по вине их воспитанника, почти приемного сына (Юй Цзыюань, вероятно, получила бы искажение ци, если бы его действительно приняли в семью в таком статусе), отец был убит рукой Вэнь Цюнлиня, верного соратника и подчиненного Старейшины Илина, мать пала на поле боя, развязанного безумием Вэй Усяня, и даже тот самый Вэй Ин, приходившийся ему дацзю… Даже он в конечном итоге умер, разодранный сотнями мертвецов.       Имел ли он право хоть на какое-то участие в жизни Цзинь Лина после всего?       Но даже безграничная вина, которая затопила его, совершенно не щадя с момента, как Вэй Усяню удалось разглядеть мальчишку, не могла остановить цветущее в душе желание защитить Цзинь Лина и сделать его счастливее. Хотя бы на пару мгновений. Здравый смысл полностью покинул разум Вэй Усяня, и он выдохнул, снимая с себя заклинание сокрытия. Его облик подернулся красновато-черной дымкой, и мужчина принял истинную полупрозрачную форму призрака.       Мальчишка цокнул и пробурчал что-то невнятное себе под нос, а через мяо его руки взлетели вверх, старательно вкладывая стрелу в тетиву. Он прищурился одним глазом, постаравшись абстрагироваться от окружающей обстановки и отключить в ушах звуки несмолкающих цикад. Грудь широко раздулась, втягивая как можно больше воздуха в легкие — суровый взгляд уперся в едва заметную красную точку на мишени, словно пытаясь прожечь ее бронзой своей радужки с такого расстояния. Со стороны это выглядело довольно забавно. Мальчик сжал немного вспотевшими ладонями деревянный лук и, резко натянув тетиву, отпустил.       Вэй Усяню не нужно было смотреть вдаль, чтобы знать: Цзинь Лин снова промазал. Его техника была далека от идеала, а угол полета стрелы… Искусный лучник мог бы заплакать от одного только вида неуклюжей попытки ребенка.       Наконечник стрелы разрезал, словно острый клинок, бумажный край мишени, но в требуемый круг и уж тем более его центр не попал. Стрела вонзилась в землю и сломилась аккурат по центру.       «Да, здесь предстоит очень много работы…».       Недовольный вскрик прервал мысли Вэй Усяня.       — Ну почему опять так!       Юный наследник Ланьлин Цзинь надулся и нахмурился одновременно; он отбросил лук в траву и в бессильной злости на себя самого скрестил руки на груди. Золотые бусины в его прически от наполненного недовольством движения головой мягко столкнулись и зазвенели, и лишенный на несколько мяо контроля колокольчик, прикрепленный к поясу, вторил их песне. Мальчик от этого звука вздрогнул и испуганно накрыл серебряный металл ладонью — духовная энергия плавно перетекла в выгравированный на колоколе девятилепестковый лотос, заставляя нежный звон стихнуть.       Мягкая улыбка осветила полупрозрачное лицо Вэй Усяня: «Боится, что Цзян Чэн услышит, узнает об отсутствии нерадивого племянника в постели и явится со сверкающем яростью Цзыдянем наперевес. Небеса, этот ребенок действительно драгоценный нарушитель спокойствия».       Призрак наконец приблизился к напряженному Цзинь Лину и послал небольшой сгусток энергии вперед, едва касаясь острого плеча. Не хотелось пугать его еще больше.       Маленький белоснежный шар, сотканный из духовной энергии, появился на уровне глаз юного наследника. Мальчишка замер, зачарованно уставившись на сгусток, отчего-то напоминающий очертаниями маленького светлячка. Он пару раз глупо хлопнул глазами и попытался дотянуться, но вдруг сбоку мелькнула тень, и Цзинь Лин отшатнулся, зажмурившись и выставив кулак, в котором совсем недавно был лук, вперед.       — Чт…       — Айя, разве тебя не учили, что не ко всему можно тянуться руками? Ты уже не трехлетний малыш, должен понимать, сколько в мире опасностей, замаскированных под очень интересные и безобидные вещицы.       Этот голос молодому господину Цзинь был очень знаком. Бледно-бронзовые глаза вдруг широко распахнулись, и мальчишка уставился в сверкающее весельем серебро напротив. Его кулак медленно опустился, а губы приняли очаровательную форму «о».       Какой милый ребенок.       Вэй Усянь тихо рассмеялся; его глаза сжались до щелочек, а улыбка угрожала осветить собой весь мир, затмив саму госпожу луну. Цзинь Лин восхищенно уставился, жадно ловя такие знакомые и в то же время немного забытые черты.       Мягкий шепот походил на шелест листьев.       — Г…гэгэ?       Они виделись всего пять раз, включая сегодня. И хотя это было ничтожно мало, Цзинь Лин помнил каждую из встреч, будто они случились только на прошлой неделе, и дорожил воспоминаниями едва ли не больше, чем своим клановым колокольчиком, хотя он принадлежал его матушке. Этот призрак впервые появился перед ним около храма предков, и Цзинь Лин, тогда еще совсем несмышленый ребенок, совсем мало зная о нечисти, подумал, что он один из помощников цзюцзю, и потребовал отвести себя в кабинет Главы Ордена. Уровень смятения в глазах незнакомца в тот момент был едва ли не больше, чем расстояние от земли до небес. В тот же вечер мужчина спас его, едва не утонувшего в лотосовом озере, и рассказывал сказки до момента, пока мальчишка, утомленный тяжелым днем и эмоциональным потрясением, не уснул.       Во второй раз Цзинь Лин рассказал ему всё о себе, сидя на пристани и рыдая, как девчонка — тогда призрак предложил дружбу, но только в случае, если он сохранит в тайне от цзюцзю его присутствие на территории ордена. Юный наследник с большой радостью согласился, став звать красивого незнакомца «гэгэ». Их первый общий секрет…       С последнего раза прошло почти два года — только небеса знают, как юный наследник Цзинь извелся за это время, каждую ночь мечтая снова увидеть своего первого друга. И хотя он никогда не говорил о себе больше, чем несколько пространных воспоминаний из детства, даже не называл своего имени — Цзинь Лин привязался очень сильно.       Он даже молился однажды в большом храме на окраине Юньмэна, смотря на статую сплетенных в нежных объятиях Бога и Князя Демонов. Хотя это было в некотором смысле «недостойное поведение» для заклинателя, ведь они «сильные и одаренные природой, могут исполнить собственные мечты сами и совсем не нуждаются в помощи каких-то там божеств», и прочая чушь, которую любил нести неприятный Цзинь Чань, но в те времена молитва именно в этом месте почему-то казалась маленькому Цзинь Лину единственной надеждой, и ему было всё равно на чужое мнение. В библиотечных талмудах часто указывалось, что так называемый Князь Демонов повелевает призраками вот уже восемь столетий, а значит такому важному мужчине обратиться к его другу будет легче простого! И когда юный наследник покидал храм, он отчетливо ощущал, что его услышали: склоненной у подношений макушки несколько раз коснулась немного прохладная рука, и сквозь слегка приоткрытые веки удалось различить дорогой шелк, окрашенный в красный.       Видно, тогда Цзинь Лину ничего не почудилось, раз его друг был здесь и улыбался так же ярко, как раньше!       — Гэгэ! — мальчишка, преисполненный нетерпения, кинулся на Вэй Усяня, желая его обнять.       Вэй Ин фыркнул от веселья и материализовался за пару мяо, чтобы поймать неугомонного ребенка в свои руки. Он сжал юного господина Цзинь в объятиях, укладывая подбородок на макушку, и прикрыл глаза. Лед в застывшей груди начал таять, и всепоглощающая любовь затмила чувство вины и сожаления.       — Ха-ха, Цзинь Лин, ты так рад меня видеть?       Мальчик не раздумывал ни секунды перед ответом.       — Конечно! Как ты можешь сомневаться в этом! Гэ! Я так по тебе скучал…       Теплый взгляд серых глаз нежно ласкал лицо племянника, еще полное детского жира. Мужчина протянул длинные бледные пальцы к чужим щекам, со смешком слабо сжал их, а после коснулся выбившейся пряди волос, заботливо заправляя ее за ухо.       Цзинь Лин действительно выглядел очень довольным, хоть и стеснялся — его только пробивающиеся скулы тронул легкий румянец, а улыбка из широкой превратилась в крошечную. Радость мальчишки была очевидна: бледно-бронзовые глаза излучали такое неподдельное счастье и привязанность, что Вэй Ин едва не задохнулся из-за набухающего каждую мяо сердца. Казалось, оно занимало всю грудную клетку, отчаянно сдавливало легкие и грозилось взорваться тысячами фейерверков всего через пару мгновений.       Вэй Усянь подумал: «Ах, этот мальчик правда выглядит как сокровище, когда не хмурится в стиле своего цзюцзю».       Уголок его губ при этом дрогнул, а в районе, где у заклинателей располагалось ядро, что-то неприятно заныло. В сознание тут же ворвался беспокойный ворох мыслей о Цзян Ваньине, но мужчина не позволил ребенку заметить перемену в своём настроении. Он неожиданно развернул Цзинь Лина к мишени, с удовольствием подмечая, что луна теперь действительно освещает ключевую цель. Несколько раз кивнув головой, Вэй Усянь приобнял племянника за плечи, стараясь не задевать колчан со стрелами, и указал на валявшийся в кустах лук.       — Гэгэ тоже по тебе скучал. Но разве этот гэгэ учил тебя вести себя так неуважительно? С любым оружием стоит обращаться максимально аккуратно, а не бросать в пылу захвативших естество чувств. Иначе можно пораниться самому или причинить вред кому-то еще. Заклинатель не должен быть таким небрежным, А-Лин. Будь справедлив и внимателен ко всему, что тебя окружает, иначе чем ты будешь отличаться от тех хулиганов из Башни Кои, что позорят своих предков и саму суть заклинательства?       Мальчик пристыженно опустил глаза, сминая пальчиками край бело-золотого рукава. В голове сразу вспыхнул размытый образ отца, его, казалось, ласковая рука, державшая меч, маленькая желтая кисточка, украшавшая ножны... Отец, известный своей любовью к стрельбе из лука, точно бы не одобрил его поведение, он чувствовал это всем своим существом. Детское сердце ухнуло куда-то вниз, и стало внезапно очень душно, как бывало только в тяжелой атмосфере храма предков. От давящего в груди ощущения хотелось сорвать верхнее ханьфу, упасть на колени, заработав синяки от твердой поверхности каменной кладки, втянуть побольше воздуха в легкие и кланяться перед табличками родителей, просить их не гневаться. Насколько же было стыдно!..       Цзинь Лин прикусил щеку изнутри, избавляясь от болезненных мыслей и возвращаясь к реальности, но не смея поднять взгляд. Смотреть на своего друга было страшно — моменты, когда тот вел себя серьезно и ругал его были довольно редки, но каждый из них, несмотря на мягкость чужого голоса, заставлял юного наследника думать, что гэгэ очень разочарован им и больше никогда не захочет его видеть. Вот и сейчас ему казалось, что спустя пару фэней призрак осознает, что есть только одно верное решение — исчезнуть навсегда, раствориться в тени юньмэневских деревьев, стерев любое напоминание о себе. Как и его родители…       Вэй Усянь подметил грустное выражение лица племянника и смягчился. Он зарылся рукой в длинные каштановые волосы и мягко потянул за корни, не забывая подушечками пальцев надавливать на кожу головы, делая успокаивающий массаж. Спустя несколько фэней мальчик уже не был так напряжен, но расстроенный взгляд все еще не отрывал от своих сапог. Цзинь Лин неловко переминался на месте. Призрак закатил глаза и резко ущипнул того за нос, отчего раздалось ошеломленное «ой!».       — Гэ!       Вскинутый взгляд, полный праведного возмущения, заставил Вэй Усяня звонко рассмеяться, совсем позабыв о конспирации. Его смех звучал гораздо громче, чем звон фирменного колокольчика Юньмэн Цзян, и легко мог выдать чужое присутствие на тренировочной площадке. Но разве это кого-нибудь сейчас волновало?       Игривый блеск серых глаз послужил для Цзинь Лина причиной надуться пуще прежнего. Он отвернул голову от друга детства и протопал к луку, крепко вцепляясь в похолодевшее и немного взмокшее от росы дерево, а после выпрямился, но запретил себе оборачиваться в сторону призрака, раздраженно бурча себе под нос: «Он надо мной издевается!.. Какие старшие так делают, разве это честно…».       Вплетенная белая лента в волосах красиво сверкнула в ночи, следуя за каждым движением своего хозяина.       — Ах, Цзинь Лин. Прекрати дуться — то, что я даю тебе советы и немного ругаю за какие-то действия, вовсе не означает, что ты меня разочаровал. Ты все еще маленький мальчик и не можешь знать всего — это нормально. Для этого и существует этот гэ — помочь тебе вырасти в достойного молодого господина. И твой цзюцзю к этому руку тоже прикладывает едва ли не каждый день, не так ли?       При упоминании Цзян Чэна мальчик чуть вздрогнул и заозирался, словно проверяя, не выглядывает ли откуда-то его дядя, готовясь разорвать умиротворяющую тишину полным возмущения криком и ворваться на поляну в вихре фиолетовых одежд. Вэй Усянь невольно улыбнулся.       «Они похожи… Каждое выражение лица, что он делает, дает мне возможность прочитать его эмоции так легко, будто я нахожусь в чужой голове. Цзян Чэн в детстве дулся точно также, когда думал, что он может разочаровать своих мать или отца. Ах, если бы шицзе это увидела…».       — Его тут нет, А-Лин, все в порядке, — тихий шепот достиг ушей Цзинь Лина, и он уставился на своего друга, удивленно различая грустные нотки в чужой фразе. Серые глаза застекленели, словно мужчина на самом деле был не здесь, а с каждой мяо все глубже погружался в воспоминания. Такое выражение лица юному наследнику совсем не нравилось — он должен был улыбаться, а не печалиться.       Цзинь Лин схватился за рукав Вэй Усяня, немного резко дергая его на себя в попытке привлечь внимание. Ткань жалобно затрещала, и Цзинь Лин неловко потянул ее вверх, будто это могло сшить обратно оборванные нити. Призрак выпал из ступора и проморгался, отгоняя вновь наполнившие его до краев негативные эмоции. Его недоуменный взгляд упал на слегка пострадавший рукав.       — А? Что случилось? Ты чего?       — Гэ… — неуверенность была написана на чужом лице так же отчетливо, как сияла в небе серебряная луна. — Ты ведь умеешь стрелять из лука, да? Я… Научи меня, пожалуйста!       Брови Вэй Усяня невольно поползли вверх, скрывшись за челкой. Нет, просьба вовсе не была странной — в конце концов, он в свое время тоже просил дядю Цзяна помочь со стрельбой, как только узнал, что его отец был лучшим лучником в их поколении. Так он хотел чувствовать себя немного ближе к эфемерному образу родителя. Странным было другое — Цзинь Лин приобрел дурацкую привычку Цзинь Цзысюаня и Цзян Чэна молчать до последнего и почти никогда не просить помощи, даже у близких (не то чтобы Вэй Ин сам не грешил этим, но в своём глазу соринку заметить чрезвычайно трудно). Они всегда реагировали на предложение о помощи очень бурно и негативно.       Раньше мужчина считал, что это было признаком высокомерия в случае первого и последствием посеянного Мадам Юй семени сомнения в отношении отцовских чувств Цзян Фэнмяня. Но теперь, смотря на Цзинь Лина и зная его трудности в общении с высокомерными сопляками в клане Цзинь (он рассказал это сам на их второй встрече, сидя на пристани и хлюпая носом, полным соплей)… Вэй Усянь был убежден, что причина крылась в желании доказать самому себе и всем вокруг, что он чего-то стоит. Что его место в этом мире не потому, что он имеет влиятельных родственников. И несмотря на все слухи и разговоры об отсутствии родителей, он мог стать кем-то, кем бы они гордились, — сделав себя самостоятельно и заслужив быть их сыном посредством усердной работы и самосовершенствования, даже если в него не верили или считали лишь избалованным наследником.       В маленькой голове роилось слишком много негативных, самоуничижительных и разрушительных по своей сути мыслей, привитых бестолковыми и донельзя высокомерными детьми из золотого ордена. Они давили на него едва ли не сильнее, чем возможные ожидания заклинательского сообщества от юного наследника и будущего главы Великого Ордена Ланьлин Цзинь, отчего мальчик начал закрываться и носить на лице извечную маску. Любое предложение о помощи, выходящее за грани типичного курса обучения заклинательству от учителя к ученику, неизменно воспринималось в штыки.       Цзинь Лин начал видеть в своем неумении или незнании постыдную слабость, и указание на нее с неважно какой целью равнялось насмешке над ним. Потому мальчик тренировался и днем, и ночью — довольно часто заседал в библиотеке, хотя дети в его возрасте не особо стремятся к знаниям в том же ключе, что и он — если ребенок, конечно, не из Гусу Лань. В подобном поведении большую роль сыграло и отсутствие ровесников на территории Пристани Лотоса — в Юньмэн Цзян самому старшему из заново набранных адептов только исполнилось семь в прошлом месяце. Все остальные ученики попали в Орден еще до рождения Цзинь Лина, аккурат после победы над кланом Вэнь, и давно получили как имя вежливости, так и собственный меч. А дружить с кем-то в Башне Кои не хотел уже юный наследник Цзинь, — да и есть ли смысл пытаться наладить контакт с тем, кто хочет лишь унизить и подраться?       Молчание затянулось. Плечи Цзинь Лина от напряжения поднялись еще выше, и мальчик умудрился прокусить нижнюю губу. Его взгляд из неуверенного превратился в расстроенный, и задорный огонек, еще несколько фэней назад сверкавший в черных зрачках, потух, обратился тусклым пеплом на месте некогда яркого зарева. Юный господин попытался сурово нахмуриться, невольно подражая дяде в попытке спрятать истинные эмоции, и уже раскрыл рот, чтобы сказать какую-то глупость и просто отмахнуться от произошедшего всего несколько фэней назад.       Но Вэй Усянь был быстрее.       — Хорошо. Если это то, чего ты действительно хочешь, то как этот гэгэ может отказать?       Удивление в детских чертах было очевидным. Мальчик в очередной раз шокировано раскрыл рот и уставился на мужчину напротив; всего за пару мяо во взгляде Цзинь Лина промелькнула буря. Очевидная печаль в бледно-бронзовых глазах сменилась небольшой растерянностью, а после превратилась в крошечный росток надежды и всепоглощающую радость, обезоруживающую своей искренностью. Яркий блеск растопленной карамели, казалось, мог ослепить неподготовленных зрителей своим сиянием. Юный наследник Цзинь в порыве чувств подпрыгнул от переполнявшего его счастья и хлопнул в ладоши, все еще державшие оружие. Украшения в каштановых волосах снова зазвенели от быстрых движений. Это выглядело так мило и так по-детски, что Вэй Усянь не смог сдержаться.       Веселый смех, похожий на звон колокольчика, заставил Цзинь Лина покраснеть от осознания собственного нетерпения. Он неловко потоптался на месте, смущенно сжимая пальцы на деревянном луке. Пухлые детские щеки горели огнем, и мальчишка зажмурился, словно закрытые глаза могли избавить его от стеснения и стереть воспоминания о произошедшем.       Сумерки еще больше сгустились, скрывая в темноте контуры окружающих деревьев. На тренировочную площадку подобно пуховому одеялу постепенно опускалась тишина, погружая природу в долгожданный сон. Проснувшиеся звезды ярко вспыхивали в бескрайнем небе одна за другой и приветливо жались к восхищающей своей красотой луне.       Вэй Усянь поднял голову к бархатной синеве небесного полотна и медленно приподнял уголок губ. Эта ночь вполне походила на праздничную, удивляя своим великолепием. И несмотря на то, что для тренировок с луком было уже очень темно, Вэй Усянь не мог отказаться и не удовлетворить просьбу своего племянника именно здесь и сейчас. Предполагаемое решение проблемы почти сразу всплыло в его сознании. В конце концов, он не зря носил статус главного ученика Юньмэн Цзян в свои подростковые годы, — дело было далеко не в особом отношении от Цзян Фэнмяня, — Вэй Усянь добился этого кропотливым трудом и постоянным развитием собственных навыков.       Мужчина коснулся плеча всё еще смущенного мальчика и прошептал ему на ухо довольно тихо, но в опустившемся вокруг них природном безмолвии любая фраза, казалось, способна была оглушить:       — Слушай меня беспрекословно, если хочешь действительно научиться.       Получив осторожный кивок, без слов передававший согласие мальчика, Вэй Усянь спокойно продолжил, очень естественно погружаясь в знакомую роль наставника:       — Встань ровно напротив мишени и подними лук немного над головой. Стрела должна быть в направлении цели. Главное — не напрягайся чересчур сильно, плечи должны быть расслаблены. Лишнее напряжение не поможет добиться необходимого, наоборот, изменит направление твоей стрелы. Кроме того, в стрельбе, как и в медитации, важен контроль твоего дыхания. Медленно выдохни и расслабь мышцы, и только на вдохе натягивай тетиву. Не грубо и резко, а плавно!       Юный наследник Ланьлин Цзинь послушно выполнил все, что ему сказали. Его ноги приняли необходимую стойку, плечи расслабились; Цзинь Лин немного повел головой, разминая уставшую шею, и сосредоточился на своей цели. Грудь, облаченная в золотое одеяние с изображением пиона сорта «Сияние средь снегов», медленно вздымалась и опускалась. Детские черты впервые казались одновременно сосредоточенными и в то же время спокойными, как тихая водная гладь юньмэнских озер ночью, не держащими напряжения.       Удовлетворенная улыбка украсила вишневые губы. Мальчик действительно слушался и не выглядел обиженным чужими наставлениями. Вэй Усянь надавил на держащую тетиву руку и опустил худой локоть ниже, корректируя позицию верхней части тела. Опыт обучения младших у Вэй Усяня был действительно богатым: за все время, что он провел в Юньмэн Цзян на позиции главного ученика, под его чутким руководством в ордене стало в три раза больше искусных лучников, чем до этого. Не было ни одного соревнования, где адепты, облаченные в фиолетовые клановые одежды, не смогли бы занять место в первой пятерке. Навыки действительно были исключительными, и весь заклинательский мир это знал и чтил.       Цзян Фэнмянь по достоинству оценивал его ораторские способности и только рад был привлечь воспитанника к преподавательству — в конце концов, не было ни одного человека на Пристани Лотоса, кого бы он не смог расположить к себе. Все шиди безумно любили Вэй Усяня и его метод обучения; даже бурчащий постоянно Цзян Чэн от шисюна получал много полезных и, главное, ненавязчивых советов для собственного совершенствования. Сила молодых учеников росла и множилась, и это не могло не отразиться на общем статусе Великого Ордена Юньмэн Цзян. Даже Юй Цзыюань питала к нему не только негативные эмоции и вполне справедливо отмечала присущие талант и способности. Другой вопрос — почему она чаще использовала это не на благо ордена, а для давления на собственного сына и оскорблений в сторону осиротевшего ребенка.       Придирчивый взгляд опытного лучника еще раз прошелся по маленькой фигурке, и тяжелая рука с силой опустилась на спину Цзинь Лина. Тот вздрогнул и едва не выпустил стрелу в холостую. Возмущение вперемешку с легкой обидой накрыло его бурным потоком. Казалось, в бледно-бронзовых глазах на мгновение отразилось цунами. В этот момент никто не посмел бы сомневаться, что Цзинь Лин нес в себе кровь клана Цзян.       — Ты…!       Мальчишка тут же был нагло перебит.       — Цыц. Спину не горби. Если я сказал расслабиться, это не значит, что можно забыть о необходимой осанке. Плечи опусти и отведи немного назад. Прекращай сутулиться, Цзинь Лин! Ты будущий глава Великого Ордена или простолюдин, весь день проработавший в полях? Нет ничего плохого в их работе, заклинателям тоже иногда полезно спуститься с небес на грешную землю и приобщиться к деятельности обычных жителей, но это не значит, что ты должен забывать, кто ты есть, и лениться, потому что твои условия жизни лучше.       Молчаливый хмурый взгляд и сведенные у переносицы брови были ему ответом. Казалось, что юноша пытается донести до своего друга все, что он думает, мысленно, не прибегая к словам.       Призрак спокойно посмотрел на юнца, сложив руки на груди. Серебро в его глазах не выражало ровном счетом ничего, кроме ожидания конкретных действий. Чего бы не добивался Цзинь Лин, Вэй Усянь все также не выглядел тронутым его «невероятными» телепатическими способностями и устрашающим видом.       Юный наследник Цзинь тяжело вздохнул на это и чуть надулся. На младшем дяде подобное поведение всегда работало. Спустя пару мгновений он, устав от безэмоционального и такого неприятно обличающего взгляда, всё же подчинился и выпрямил спину, воскрешая в памяти посещенные им уроки по этикету. Вэй Усянь медленно кивнул на это; одобрение мелькнуло в изящных чертах бледного лица. Мальчик всё же не был безнадежен и умел брать себя в руки.       Вэй Усянь заговорил снова, совсем неторопливо и вдумчиво, чтобы Цзинь Лин успел всё впитать:       — Уже лучше. Теперь слушай: сделай глубокий вдох и задержи его. Натягивая тетиву, опусти стрелу на линию губ… Нет, не так. Руки должны перемещаться, а не сама стрела, Цзинь Лин. Иначе она окажется в земле всего через чжан от того места, где ты стоишь. Вот так. Как только появится свет вокруг мишени, и ты сможешь увидеть ее четко, не спеша отпускай тетиву из пальцев. Все это должно быть одновременно с выдохом, понятно? Стрела обязательно найдет свою цель, даже если в первый раз не попадет четко в центр.       Вэй Усянь ободряюще сжал плечо племянника.       — На самом деле спустя время ты сможешь использовать стрельбу из лука как одну из форм медитаций, с твоей неусидчивостью это будет идеальной возможностью одновременно продолжать развивать духовную силу и улучшать свои навыки. Я уверен, что совсем скоро ты будешь обращаться с луком куда лучше, чем твой дядя и отец. Главное — верь в себя, как я верю в тебя.       Цзинь Лин невольно задержал дыхание. Он никогда и ни от кого не получал подобной поддержки — Цзян Ваньинь не умел использовать слова для этого, а Цзинь Гуанъяо постоянно был занят — а потому чаще ограничивался снисходительным похлопыванием по голове и обычным «ты молодец, А-Лин».       И теперь. Теперь у него был друг, который говорил самые важные и необходимые мальчишке вещи так легко и просто, будто разговор был о погоде — он, казалось, наперед знал, что должно прозвучать и какой эффект оказать, чтобы Цзинь Лин чувствовал себя лучше. Это работало каждый раз, рождая всё большее тепло внутри маленького ребенка. В такие дни, когда рядом находился Вэй Усянь, тучи над его крошечной душой рассеивались, заменяясь ослепительным солнцем, согревающим каждую клеточку тела. В такие дни Цзинь Лин не чувствовал себя одиноким или брошенным — только искренне любимым и важным, и кровавая рана, оставшаяся после осознания смерти двух главных людей в жизни, медленно, но верно затягивалась, прорастая не шипами, а удивительными в своей красоте пионами и лотосами.       Конечно, он знал, что его дяди души в нем не чают и на самом деле искренне любят — и он горячо любил в ответ, но грани теплых чувств и их проявлений между ними тремя здорово различались. Потому всегда оставалась какая-то часть в душе Цзинь Лина, которой чего-то не доставало. Или, как он знал теперь, кого-то.       Крошечная, но до щемящего сердца искренняя и нежная улыбка украсила детские черты. Уголки глаз подозрительно покраснели, и с длинных черных ресниц скатилась чистая и яркая, как падающая звезда, слеза. Мальчик опустил руки и бросился на Вэй Усяня, со всей силой десятилетнего ребенка сжимая его в руках. Холодный нос уткнулся в столь же холодную шею, а пальцы крепко сжали нежный на ощупь шелк на мужской талии.       Юный наследник Цзинь задушено прошептал, смаргивая горячие слезы и пропитывая ими ханьфу старшего:       — С…Спасибо тебе. Спасибо за всё, что ты готов сделать. И я… я очень люблю тебя, гэгэ!       Тело мужчины словно замерзло. Душа Вэй Усяня едва не воспарила на небеса от услышанного. Он в сотый раз поблагодарил Хуа Чэна за то, что тот настоял на посещении Пристани Лотоса, даже если он почти выпнул Вэй Усяня из Призрачного город (да ещё и открыл дверь аккурат около самого глубокого озера Юньмэна, явно надеясь, что он туда свалится). Его кадык судорожно дергался, а тонкие длинные пальцы дрожали, не зная, что им делать — вцепиться в мальчика покрепче или остаться бесполезно висеть по бокам, пытаясь вернуть себе потерянный контроль.       Вэй Усянь вышел из ступора лишь спустя десяток мяо и отчаянно выдохнул. Вихрь обжигающих эмоций наконец улегся в его душе и позволил прийти в себя. Прохладные ладони нежно коснулись острых лопаток; еще через фэнь Цзинь Лин был прижат также крепко к мужчине. Вэй Усянь хотел никогда не выпускать этого ребенка из своих объятий.       Длинные пальцы зарылись в каштановые волосы, нежно перебирая их по одной прядке. Вплетенные в прическу жемчужины приятно холодили кожу, а бело-золотые ленты нежно, словно молодые любовницы, ласкали бледные ладони.       — Я тоже люблю тебя, А-Лин.       Величественная луна, казалось, улыбалась этому взаимодействию. Серебряные лучи мягко освещали дядю и племянника: они одновременно подчеркивали контраст одеяний и единство обуревавших их души искренних чувств.       Вэй Усяню от такого насыщенного на эмоции вечера нестерпимо хотелось взять в руки флейту, что долгое время была словно частью его самого. Но в тот момент он не желал использовать ее для управления мертвецами, совсем нет. Чэньцин прежде всего была проводником его чувств — стоит только сменить их окрас, и она сможет издавать звуки, отражающие всю глубину израненной души — каждый оттенок любви, заботы, печали, сожаления и скорби. Вэй Усянь хотел, чтобы ее музыка отныне лилась свободно, тихо, но проникновенно, из самых недр естества. Казалось, что используя ее, он сможет рассказать куда лучше о степени своей привязанности к племяннику и о размерах сожаления, затапливающего его день ото дня.       Но подобные желания не могли воплотиться в реальность — в конце концов, дорогая сердцу Чэнцин наверняка висела где-то в сокровищнице одного из орденов, выставляясь на праздники, как величайший трофей. И это одновременно ранило и удивляло — насколько же глубока могла быть чернота людских сердец?       Ну, думать на эту тему он мог часами. Лучше остановиться сейчас и вернуться к делу — совсем скоро придется покинуть Пристань Лотоса.       Нежные похлопывания по спине заставили Цзинь Лина в последний раз сморгнуть слезы и оторваться от Вэй Усяня. Мужчина легко коснулся детских зардевшихся от смущения щек и стер подушечкой большого пальца прозрачную дорожку. Немного печальная улыбка исказила вишневые губы.       — Вернемся к стрельбе, не так ли? Ты должен запомнить все то, что я сказал раньше, и повторить это на практике — иначе в следующий раз, как только я покину Пристань, ты снова будешь дуться и лишний раз ругать себя почем зря за отсутствие результата. Давай, возвращаемся в стойку.       Мальчик немного сник, сквозь произнесенные слова улавливая расстраивающее его напоминание — призрак здесь не останется, снова исчезнет совсем скоро, и кто знает, как надолго? Эта истина заняла все его мысли, и даже все еще держащие щеки ладони не смогли вернуть и доли того же смущения, что было испытано всего миг назад.       — Конечно, гэгэ.       Длинные тонкие пальцы в последний раз потрепали челку юного наследника Цзинь и отпустили. Цзинь Лин выдохнул и, внимательно вслушиваясь в тихое бормотание Вэй Усяня, снова поднял руки в нужное положение. Его стойка в этот раз была безупречной, а желание наконец добиться успеха, чтобы восхитить мужчину и убедить его, что он верит в мальчишку не зря, начало медленно проявляться в красивых чертах юнца.       — Прекрасно, — несколько хлопков в ладоши еще больше воодушевили юного наследника. — Ты быстро схватываешь. В твоих руках очень полезные лезвийные стрелы — они не боевые, но вполне подходят для охоты на скот и фазанов. Их свист чаще всего служит обманкой для животного — они замирают в попытке прислушаться к неизвестному звуку. Обязательно на последующих тренировках пробуй все виды стрел, в оружейной Ордена Юньмэн Цзян их предостаточно.       Мальчик понимающе кивнул и приготовился стрелять, но вдруг осознал, что темнота медленно подступающей ночи скрыла от него цель. Даже с использованием золотого ядра, его глаза не могли достаточно хорошо разглядеть мишень. Цзинь Лин почти опустил лук, нахмурившись, понимая, что время для тренировок действительно прошло — ни зги не видно. Он был расстроен этим, но в то же время присутствие здесь позволило провести время с его другом…       Юный наследник Цзинь на мяо потерялся в собственных эмоциях и вздрогнул, когда перед его глазами щелкнули тонкие пальцы.       — А ну! Не хмурься. Я знаю, о чем ты думаешь — цель плохо видна. Но я обеспечу тебе необходимое освещение.       Удивленный взгляд в десятый раз пронзил призрака. Вэй Усянь мягко фыркнул и сложил руки на груди.       — Ты же не думаешь, что я, перестав быть человеком, стал слабым? В прошлом я был заклинателем с полным рукавом различных трюковых талисманов, и даже посмертие не смогло бы остановить мой вечно изобилующий идеями мозг. Так что будь готов стрелять, как только я рассеюсь!       Аккуратные брови взлетели вверх, и Цзинь Лин лихорадочно залепетал:       — Ты… что? Рассеешься? Гэ!       — Будь внимательным и не отвлекайся!       Как только последние слова слетели с вишневых губ, Вэй Усянь снова принял форму призрака. Спустя три мяо его призрачная аура подернулась масляной дымкой, через которую было невозможно рассмотреть ни одну из таких привычных черт. Цзинь Лин испуганно дернулся, но не смел сдвинуться с места — в самый неподходящий, по мнению самого мальчишки, момент, в нем проснулось удивительное послушание.       «Гэгэ сказал не отвлекаться, я должен сдержаться, что бы там ни было…». Его искреннее беспокойство было довольно заметно в дрожащих пальцах и дергающихся уголках губ.       Внезапно послышался громкий хлопок, и краем глаза мальчишка увидел что-то, что заставило его расширить от шока глаза.       — Это…!       Сотни маленьких белоснежных шаров энергично прыгали на месте, где только фэнь назад находился Вэй Усянь. Они ярко блестели в темноте приближающейся ночи, вмиг накрыв окружающее пространство ослепительным светом. Казалось, будто сами звезды спустились с небес и закружились в очаровательном танце вокруг ничего не понимающего, но завороженного видом Цзинь Лина.       Парящие огоньки то слетались в большие энергетические шары, переливающиеся нежно-серебряным сиянием, то расщеплялись еще на несколько сотен себе подобных, игриво качаясь на волнах легкого ветерка. Десяток маленьких сфер внезапно отделился от своих собратьев и медленно проплыл к юному наследнику Цзинь. Бледно-бронзовые глаза с изумлением наблюдали, как они окружают облаченное в бело-золотое ханьфу тело и мягко ластятся, как кошки, к свободным от ткани рукам и лицу. Несколько огоньков опустились на макушку Цзинь Лина, отчего закрепленные жемчужины стали сиять еще ярче, словно подражая невольным соседям.       Среди белоснежных сфер оказалось и несколько призрачных бабочек, отправленных Хуа Чэном вместе с Вэй Усянем. Одна из них уже привычно опустилась на кончик носа ребенка, медленно хлопая крыльями и осыпая призрачными блесками пространство вокруг себя. Цзинь Лин не смог сдержать восхищенного вздоха.       Вдруг множество огоньков стремительно ринулось вперед из-за спины юного наследника Цзинь, поднимая с земли вихри пыли и пачкая белоснежные полы ханьфу. За несколько мяо сгустки энергии добрались до скрытой в тени мишени и облепили ее со всех сторон, создавая собой светящееся кольцо, удачно выделяющее необходимую ребенку цель.       Одна из сфер плавно спустилась перед глазами Цзинь Лина, отвлекая его от бабочки. Пространство вокруг первой задребезжало, и в следующее мгновение мальчик почувствовал, будто его лба коснулась прохладная, но очень нежная рука. В сознании вдруг всплыл голос Вэй Усяня, в котором отчетливо слышались нотки подавляемого смеха. Он слабо пожурил ребенка:       — Соберись и займись делом, мальчишка.       Цзинь Лин слегка покраснел и чуть покачал головой, будто желая отогнать наваждение. Губы прошептали едва слышное «извини, гэ», и мальчик расправил плечи, пытаясь сконцентрироваться на цели. Призрачная бабочка, словно получив приказ, вспорхнула с носа и лапками коснулась широкого рукава ханьфу. Ее тельце быстро перемещалось вперед, и спустя мяо она оказалась на плече лука, скрывшись от сияющих любопытством детских глаз.       Мальчишка глубоко втянул воздух, расширяя легкие. Руки больше не дрожали; неожиданная уверенность в своих действиях вихрями поднялась из недр человеческой души. Казалось, что больше ничего не может пойти не так — уровень доверия к своему гэгэ и его знаниям был ошеломляющим. Что-то в Цзинь Лине тянулось к этому призраку, и он не знал, было ли этой интуицией или нет, но мальчишка совсем не желал идти против себя и своих желаний, а потому верил, что внутреннее чутье его не обманывает, и мужчина действительно показал всё, что может быть ему полезным. И он обязательно справится и сможет заставить родителей и дядей собой гордиться с новой силой.       Еще один вдох; постепенное натяжение тетивы звучало всё отчетливее в повисшей тишине и могло соперничать в громкости лишь с бешено бьющимся от волнения сердцем Цзинь Лина. Сосредоточенный на цели взгляд больше не отклонялся. От окончательного поражения мишени Цзинь Лина отделяли лишь время и один выдох.       Долгожданный свист разрезал пространство; железный наконечник на фоне усыпанного звездами неба блеснул особенно ярко, на миг ослепляя неподготовленные глаза юного наследника. Мальчик прищурился, а после и вовсе закрыл глаза на мяо, чувствуя скользящие по вискам капли слез от непривычной белизны. Он смог проморгаться и полностью открыть их лишь спустя фэнь, вдруг почувствовав мягкие подталкивания в спину. Мальчишка обернулся, но успел заметить лишь удаляющиеся огоньки света, игриво прыгающие в воздухе.       Цзинь Лин фыркнул на такое очевидно детское поведение призрака и бросил взгляд в сторону мишени, почти сразу же замирая в шоке. Его глаза расширились, и неверие исказило черты лица. Губы невольно расстались, формируя лишь удивленное «о».       Стрела вонзилась на два уровня ниже, чем Цзинь Лин целился, но по крайней мере она долетела и легко разрезала натянутую бумагу, как хорошо заточенный кинжал. Перо на конце пронзившей мишень стрелы гордо качалось на ветру.       — У меня… получилось?       Мальчишка явно не мог поверить в это. Его глаза с каждой мяо становились все больше, и он разинул рот так широко, как никогда не позволялось воспитанному юноше. Лук выпал из ослабевших пальцев на траву, и Цзинь Лин сделал три шага вперед, словно желая подойти к мишени поближе и убедиться, что это не сон.       Постепенно осознание теплой волной накрывало ошеломленного мальчика. Сотни резвящихся огоньков кружились вокруг него, попеременно прикасаясь к лицу и волосам ребенка; каждое их движение сопровождалось призрачным звоном и мелодичными переливами мужского смеха.       Яркая улыбка наконец расцвела на детском лице. Юный наследник Цзинь подпрыгнул на месте и весело рассмеялся, поочередно и крайне бережно касаясь пальцами белоснежных сгустков.       — Гэ, у меня получилось! — счастье было таким всепоглощающим в душе ребенка, что ему хотелось рассказать об этом всему миру. — Я наконец-то смог правильно выстрелить… Гэгэ! Теперь дух отца сможет смотреть на меня без очевидного стыда за мою нелепость, ты можешь поверить в это? Спасибо, спасибо тебе!       Каждый из огоньков вдруг вспыхнул еще ярче, словно безмолвно радуясь вместе с Цзинь Лином. Ребенок снова покраснел, когда его щек коснулась одна из сфер и нежно прильнула, передавая человеческой коже свое тепло. На дне зрачков юного наследника горели удовлетворение и гордость за себя, смешанные с нетерпением повторить свой успех.       Широкая и донельзя счастливая улыбка, что поселилась на губах всего пару мяо назад, делала его невероятно похожим на Цзян Яньли.       Ах, эта картина определенно могла довести любого, кто помнил юную деву Пристани Лотоса, до горьких слез.       Спустя несколько фэней, Цзинь Лин преисполнился решимости сделать еще парочку выстрелов. Его руки в лихорадочном нетерпении сжимались и разжимались, и даже ощутимая боль на кончиках пальцев от долгого держания тетивы, натянутой в процессе тренировок, была проигнорирована.       Мальчик только повернулся, желая вернуться к брошенному луку и уже открывая рот, чтобы предупредить своего гэгэ, как услышал громкие, полные подавленной агрессии, шаги всего в пяти чжанах от тренировочной площадки. Страх и неожиданный стыд вдруг пропитали каждую клеточку его тела, и Цзинь Лин резко развернулся, едва не падая.       Тихий испуганный шепот сейчас казался как никогда оглушающим.       — Гэ, там..!       Но Вэй Усянь уже чувствовал это и не нуждался в предупреждениях. Призрачная бабочка вовремя села на подбородок Цзинь Лина, отчего тот невольно прервался и непонимающе уставился на нее. Рассыпанные по всей поляне световые сгустки стремительно объединялись в один большой, постепенно напоминающий форму человека. Силуэт не был четким; края размывались тут и там, и только появившиеся глаза были достаточно различимы и горели серебром, словно подражая луне в небе. Мужчина не сказал ни слова, но взглядом пытался передать главное, что ему хотелось произнести — «спасибо за сегодня, А-Лин».       На глаза Цзинь Лина навернулись непрошенные слезы, и мальчик отчаянно захлопал ресницами, стараясь не допустить вытеснения такой постыдной жидкости. Ему не хотелось снова плакать перед призраком, в конце концов, он желал вырасти в серьезного и уважаемого заклинателя, а не стать посмешищем и нюней, известной на все три мира. Но осознание скорого исчезновения любимого друга и невозможность предугадать, когда они увидятся снова, разбивали хрупкое детское сердце безжалостно, на крошечные частицы стекла. Мальчик едва заметно выдохнул и сдержал рвущийся из горла всхлип. Он не будет плакать, он — взрослый.       Уголки губ вымученно поднялись вверх, и Цзинь Лин прошелестел:       — Я надеюсь снова увидеть тебя, гэгэ. Будь в порядке и обязательно возвращайся.       Полные очевидной привязанности и глубокой печали слова неминуемо всколыхнули нутро. Вэй Усянь почувствовал тянущую боль в сердце и отразил грустную улыбку Цзинь Лина на собственных губах. Нежелание покидать этого милого ребенка пропитало каждую частицу его призрачного тела. Он махнул рукой, и последний светлый сгусток стремительно бросился к расстроенному мальчику, касаясь центра его лба.       «Я люблю тебя, А-Лин. Не забывай заботиться о себе, пока этот несносный гэгэ не вернется».       С этими словами призрак исчез, и последняя белоснежная сфера рассеялась в воздухе вслед за ним, а вместо нее на детскую ладонь упала маленькая бусина с красными переливами. Такая необходимая ребенку память о его гэгэ.       Цзинь Лин крепко стиснул ее в руках и все же всхлипнул, прикрывая глаза, по цвету походившие на растопленную карамель.       Тем временем вихрь фиолетовых одежд достиг тренировочной площадки, и треск Цзыдяня разрушил любую магию царящей в этом месте всего несколько фэней назад атмосферы. Суровые, но по-своему изящные и острые черты лица осветились лунным сиянием — мужчина был безусловным красавцем. Его кожа выглядела безупречно, массивный пояс удачно выделял точеную талию, а дорогое ханьфу главы клана подчеркивало натренированность мышц и общую силу облаченного в него тела. Темно-фиолетовые радужки напоминали поле распустившихся ирисов и неизменно привлекали множество взоров, но притаившаяся на дне зрачков угроза, освещенная бесчисленными молниями, заставляла отвести взгляд и была причиной, по которой ни одна девушка, даже самая смелая, не решалась приблизиться к этому достопочтенному Главе Великого Ордена.       Кроме того, Глава Юньмэн Цзян был известен своим чересчур ядовитым языком и нетерпимым характером.       — Цзинь Лин!!! Чертов мальчишка, что ты делаешь здесь в ночи?! Разве я не говорил, как важно именно сегодня остаться внутри главных комнат резиденции? Совсем совесть растерял — всю Пристань Лотоса на уши своим исчезновением поднял!       Цзян Ваньинь грозной поступью приближался к сгорбившему плечи племяннику. В его душе царила неразбериха — в ушах всё еще звучал перепуганный голос адептов, стоящих на коленях перед ним и причитающих «юный наследник Цзинь пропал, пропал, Глава!». Искажающие черты злость и ярость, как и побелевший Цзыдянь, оставивший отпечаток на древесном полу аккурат у мысов сапог подчиненных, — всё это было напускным, этакой защитной реакцией, позволяющей скрыть истинный страх за дорогого сердцу ребенка, единственного живого члена семьи.       Он бы попросту сгорел со стыда, когда пришло бы время присоединиться к родителям и почившей сестре — надо же так, один из сильнейших заклинателей своего поколения, пугающий всех одним своим видом и держащий вышколенными всех адептов ордена, умудрился потерять одного юнца. Мать оттаскала бы его за уши только так — вздумал позорить ее, вы посмотрите только! А разочарованный взгляд Цзян Яньли он даже представлять не желал — до того подобное сердце резало, словно раскаленный кинжал, погруженный в открытую рану.       Длинные мозолистые пальцы коснулись запястья Цзинь Лина почти нежно, сразу же нащупывая каналы меридиан и проверяя на наличие сколько-нибудь значимых перемен или следов иньской ци. Совсем ничего не обнаружив, Цзян Ваньинь медленно выдохнул и прикрыл веки, стремясь успокоить бушующие волны в глубине души. Временами он старался напоминать себе, что перед ним всего лишь ребенок, и требовать слишком многого от него — просто несправедливо, но унаследованная предрасположенность к чрезмерным эмоциями от матушки не всегда позволяла мыслить здраво и останавливать язвительные слова, вертящиеся на кончике языка.       — А-Лин. Почему ты здесь?       Чужой сапог внезапно наступил на что-то твердое, и Цзян Чэн недоуменно опустил голову вниз, сразу же хмурясь. В покрытой расой траве лежало натертый до блеска деревянный тренировочный лук. Мужчина сразу же наклонился и подхватил его пальцами, медленно оглаживая плечи. В голове так невовремя вспыхнуло воспоминание из собственного детства, полное веселого смеха и дружеских перебранок. Уголок губ дернулся словно в попытке отразить теплоту пережитого, но Цзян Ваньинь почти мгновенно нахмурился и остановил такую непривычную для себя эмоцию. Он сузил глаза и уставился на племянника, аккуратно приподнимая чужую голову за подбородок.       — Ты что… Учился стрелять в такой темноте?       Бронзовые глаза больше не содержали ни одной слезинки. Мальчик выглядел как обычно, только щеки были подозрительно красными, как бывает при лихорадках, подхваченных от переохлаждения. Цзинь Жулань на вопрос своего дяди надулся и скрестил руки на груди, упрямо уставившись на старшего.       — И что с того, если да? Я заклинатель — ночное время не должно быть помехой для выполнения заданий и уж тем более борьбы с нечистью. Так почему бы мне не тренироваться? Бояться нечего — я пронзил бы любую иньскую тварь насквозь, если бы она вдруг заявилась!       Один из адептов, стоящих за спиной Главы Ордена, фыркнул в попытке сдержать смех и сразу же прикрыл рот рукавом, скосив испуганный взгляд на грозного мужчину. Тот совсем не отреагировал, лишь безмолвно и слегка ошарашенно смотрел на племянника, выглядящего так же важно, как и его отец во времена обучения в Облачных Глубинах. Нестерпимо хотелось проморгаться и сделать вид, что он подобного поведения не видел — вот уж действительно, племянник растет слишком похожим на своего родителя — нет бы что от едва ли не святой матери взял!..       Наконец, мужчина отмер и нахмурился пуще прежнего, поднимая руку словно для подзатыльника. Мальчик зажмурился и сжался, склоняя голову в ожидании. О, он прекрасно знал, чем закончится его бравада, но зато так подозрений никаких бы не осталось в отношении его длительного присутствия на площадках — все смело бы возмущение его напускной самоуверенностью.       В конце концов, удара не случилось. Цзян Ваньинь лишь опустил руку на затылок ребенка и потрепал его волосы, а после подхватил за мочку уха и слегка потянул вверх, вынуждая Цзинь Лина ойкнуть от неожиданности и медленно плестись за дядей.       — Вот же мальчишка! Гляди какой смелый и бесстрашный стал, едва сформировал ядро — а уже мнит себя великим заклинателем, способным нечисть заколоть хоть сейчас… Ну-ну… Значит слушай, Цзинь Лин! Еще раз подобное выкинешь — отправлю в Башню Кои до конца года, и будешь сидеть там под охраной своего чересчур занятого младшего дяди.       — Цзюцзю! — последняя часть речи мужчины его вовсе не радовала — он дорожил каждым периодом, что проводил на Пристани Лотоса — здесь было в множество раз веселее, чем в закрытых позолоченных залах резиденции Ланьлин Цзинь. — Ты не можешь так поступить со мной! Ты ведь будешь по мне очень скучать, я знаю! Позволь мне остаться, цзюцзю, я очень хочу быть здесь…       Нет, он любил орден своего рождения и некоторых людей, что его населяли, вроде тетушки Цинь Су, но он так долго желал посетить Юньмэн именно в летние месяцы, когда она наиболее живописна и привлекательна! Цзинь Гуанъяо не без боя разрешил ему это — если бы не раздраженный Цзян Ваньинь, вовремя заявившийся под нелепым предлогом, у ребенка не получилось бы убедить его самостоятельно. В конце концов, это место любила его мать, здесь она выросла, в этих залах она чистила лотосовые семена и угощала свою семью собственными кулинарными шедеврами; здесь был его дядя, суровый и хмурый для других, и более мягкий, хотя и все еще такой же язвительный, для него.       Ну, битва была проиграна прямо здесь, даже не начавшись. Покорно следующие за главой адепты подхватили брошенный в их сторону лук и колчан стрел, снятый со спины Цзинь Лина, и переглянулись; их губы одновременно растянулись в мягкой улыбке. Будущий молодой господин Ланьлин Цзинь действительно имел отдельный кусочек в сердце каждого из жителей Пристани. Что уж говорить про их страшного в гневе Главу — тот был готов сделать для него все, даже если усиленно это скрывал и не умел правильно выражаться словами.       Вэй Усянь это тоже знал, видел в каждом движении и взгляде Цзян Чэна. Вишневые губы призрака, скрытого в тени того самого дуба, медленно изогнулись, и на лице отразилась печальная улыбка. Он был счастлив видеть Цзян Ваньиня на таком небольшом расстоянии, но в то же время чувствовал разрывающее его сожаление от того, что не может быть ближе — в конце концов, его брат прекрасно знал обо всех грехах, что он совершил, и такого простого и легкого времяпрепровождения, как с племянником, не получилось бы.       И потому Вэй Усянь, невидимый ни для одной живой души, облокотился о ствол дерева и тихо наслаждался проскользнувшей семейной атмосферой. Он имел право лишь на роль стороннего наблюдателя, но это было лучше, чем ничего.       Как же мужчину радовало взаимодействие Цзинь Лина и Цзян Чэна. Сердце набухло от любви к ним обоим, и Вэй Ин слабо рассмеялся и покачал головой, наблюдая за воспитательными мерами брата.       — Ах, какой детский сад… Честное слово, они даже манипулируют друг другом одинаково. Шицзе… Как жаль, что ты этого не видишь.       Призрак постоял еще несколько фэней, и, напоследок коснувшись кроны полюбившегося дуба, отступил глубже в лес, чтобы отправиться обратно в Призрачный город. Призрачные бабочки довольно кружились вокруг него и, словно жалея, ластились к холодной коже рук.       Если бы он задержался еще хотя бы на фэнь, то услышал бы приближение запыхавшегося адепта и его краткий доклад, содержавший всего одно предложение, прошептанное на ухо.       — Глава Ордена, новый… заклинатель по вашему приказу уже ожидает Вас.       В темно-фиолетовых радужках вспыхнуло пламя, и Цзян Ваньинь сжал плечо Цзинь Лина.       — Позже поговорим с тобой, несносный мальчишка. Только попробуй до этого момента еще куда-то запропаститься, ноги переломаю! Жоу Чжаньши, отведи его в покои и глаз не спускай — это приказ!       Названный подчиненный молча кивнул и мягко подтолкнул в спину юного наследника Цзинь, заставляя его перестать смотреть на своего дядю в удивлении и непонимании и двигаться вперед. Мальчишка даже не успел ничего сказать, как Цзян Ваньинь уже свернул влево и исчез вместе с остальными адептами в тени показавшихся внешних зданий Пристани Лотоса.       И только луна в эту ночь достоверно узнала, правдивы ли слухи, пускаемые о Главе Цзян, или же всё это не больше, чем выдумки старых сплетников.

***

      Призрачный город был местом совсем не типичным. Причин для подобного утверждения было множество — начиная от существ, населяющих его — множество призраков, монстров да демониц, любящих экстравагантность и несущих в себе всегда нотку безумия, продолжая отнюдь незаурядным списком продававшихся и употребляемых «продуктов» в виде человеческих пальцев, глаз, внутренних органов и прочих деликатесов, и заканчивая, наконец, непривычным строением и расположением зданий — чего только стоит соседство обычных чайных и неприятно удивляющих магазинов с ассортиментом в виде голов заклинателей с прилично и даже несколько божественно выглядящим храмом. Что здесь сказать — отстроенный Собирателем Цветов под Кровавым дождем город всегда мог поразить любого, кто туда случайно или не совсем случайно забредал.              Удивительное в своем великолепии здание располагалось прямо посреди всевозможного нечестивого сброда и оплеталось улицами Призрачного города словно виноградными лозами. Переливающийся блеском храм выделялся на фоне привычной для города цветовой гаммы — вокруг него, казалось, разлились кровавые реки, смешанные с темными всполохами то тут, то там. Но ни одна из них будто не решалась замарать такое чистое и восхищающее одним видом здание, держалась чуть обособленно, касаясь немного припорошенных пылью ступенек совсем слабо и крайне осторожно. Ни единой красной нити не было заметно на фасадах храма, хотя это — своего рода отличительная черта города призраков. Улочки походили на множество вен и артерий, тянущихся к самому нужному — к сердцу, гоняющему по этим трубочкам такую остро необходимую для жизнедеятельности кровь.              Сам храм напоминал собой прекрасное видение, возвышенное пристанище, своего рода филиал небес на земле грешников в лучах серебряной луны. Он вызывал трепет и был чистым благословением для смотрящего — его свет почти ослеплял в привычной сумраке Призрачного города, освещая землю на десяток чжан вперед, резко контрастируя с общей атмосферой. Такое удивительное соседство не могло не поражать, и храм невозможно было забыть, всего однажды увидев.              [На самом деле, многие из призраков, что обитают в этом городе уже больше столетия и находятся по статусу выше, чем среднестатистический местный житель, отчего и взаимодействуют с Чэнчжу куда чаще, в своей голове не раз проводили параллель между ослепляющим красотой и блеском храмом, находящимся внутри неизменно окрашенного в багряные цвета города, и между Его Высочеством Наследным Принцем Сяньлэ, равным супругом грозного Собирателя Цветов под Кровавым Дождем. Величественное здание, посвященное одному единственному Богу и окруженное красно-черным маревом, и чистые белоснежные одежды, скрытые от сторонних глаз рукавом цвета куда краснее, чем кленовые листья. Так очевидно и очень судьбоносно.]              Храм Тысячи Фонарей в этот день будто светился еще ярче. Двери были настежь распахнуты, словно приглашая посетить небесную обитель и восхититься ей изнутри. На каменных плитах невозможно было заметить даже маленькой соринки — нефрит блестел так, словно само солнце спустилось с небес и скрылось не за привычным горизонтом, передавая пост величественной луне, а решило прикорнуть именно в этом храме, щедро одаривая его своими лучами. От пола исходило комфортное тепло, отчего нестерпимо хотелось сбросить обувь и пройтись босыми ногами, ощутив приятную гладкую поверхность. В центре просторного зала находился длинный черный столик, в обычные дни полный подношений, преимущественно в виде различных фруктов. Вокруг него всегда находилось множество восхищающих красотой цветов, которые так и хотелось связать вместе и создать из них объемную корону. Курильница для благовоний, как и изящные подсвечники, стояли у самого края стола. Первая источала до мурашек приятный запах бергамота, помогающий обрести бодрость и в то же время умиротворение.              Но сегодня все было иначе. Сама корзина с подношениями была поставлена на пол, чтобы освободить как можно больше пространства; благовония заботливо воскурили и пододвинули ближе к краю нефритовой поверхности, позволяя наполнить просторное помещение успокаивающим ароматом. Привычные цветы теперь лежали на каменных плитах и походили на мягкую перину, в которую нестерпимо хотелось окунуться. Позолоченные и выполненные искусной рукой настоящего мастера подсвечники располагались ровно посередине столика для улучшения видимости каждого медленно выведенного иероглифа.              Несколько бумажных листов в хаотичном порядке лежали на нефритовой столешнице, и каждое легкое дуновение ветра слегка покачивало огонек от зажженных свечей, что непременно отражалось на бумаге. В свете свечи та казалось не белоснежной, а скорее светло-бежевой с небольшими черными кляксами. Кляксами, которым именно сегодня было суждено стать чем-то большим, чем привычным печальным зрелищем.              Тонкие пальцы старательно пытались вывести подходящей для занятий каллиграфией кистью аккуратные иероглифы из указанного Се Лянем стихотворного отрывка, которые не превратились бы в неразборчивую мазню младенца, впервые взявшего в руки что-то кроме игрушек.              Прошло много лет с тех пор, когда они впервые начали упражняться в каллиграфии. В те далекие времена Хуа Чэн и Се Лянь еще не обозначили свои чувства друг к другу вслух, лишь наслаждались краткими обжигающими прикосновениями и, как им казалось, совершенно незаметными взглядами. Почти каждый последующий после их женитьбы урок (либо же через один, не то чтобы Хуа Чэн серьезно считал), сопровождался его озорными выходками и любыми другими отвлечениями, чаще носящими характер крайне романтический. Те самые мгновения, когда нестерпимо хотелось коснуться партнера, поделить одно дыхание на двоих, целовать каждый открытый и не очень участок тела, объединяться душами, а не держать в руках кисть исключительного качества… Такие желания совсем не располагали к полноценному занятию и последующему улучшению каллиграфических навыков. В сухом остатке, серьезных уроков каллиграфии за все время у них было не так уж много — едва наберется два десятка.              Не то чтобы они не могли себя контролировать… Могли, иначе не носили бы своих титулов и не обладали всей присущей им силы. Просто казалось, что именно в дни этих занятий они по-настоящему не существуют для всех трех миров, не носят на своих плечах цепи бесконечных обязанностей (очень актуально для Се Ляня), не решают очередную безумно важную проблему, грозящую гипотетическим падением небес на землю и вознесением земли заместо небес, а значит имеют право сознательно себя отпустить. Рядом с любимым человеком. Это было их временем и ничьим больше. Примерно похожее можно было сказать и об их времяпровождении в спальне, но, тем не менее, занятия каллиграфией всё равно были чем-то особенным.              Но сегодня Хуа Чэн сам инициировал занятие и приступил к делу с крайне серьезным намерением. В его душе после краткого разговора с Вэй Усянем вдруг зацвело пышными бутонами искреннее желание добиться определенного уровня, когда можно прочесть любой написанный текст его авторства, не ломая при этом глаза и не истекая из них кровью. Все это было больше не для себя, а для одного конечного результата, ради которого он готов был сделать многое — порадовать мужа и сделать его счастливым.              В конце концов, тот отдавался урокам полностью и исполнял роль наставника крайне добросовестно, даже если очень часто такие занятия заканчивались и вовсе не начавшись. А потому Хуа Чэн был обязан стать лучше и показать Се Ляню, что его вклад не был бессмысленным. Он также сильно ценил вечера в Храме Тысячи Фонарей, как и Его Высочество, желавший разделить одно из своих любимых увлечений с дорогим мужем. До вершины в трудном искусстве каллиграфии ему, безусловно, очень и очень далеко, и небеса скорее однажды рухнут на землю, чем он сможет подобного уровня достичь, несмотря на всё усердие, но это не значит, что он не может попытаться.              Кроме того, даже Вэй Усянь, его друг, этот раздражающий шар безумно хаотичной энергии, умудрился стать лучше в каллиграфии всего после трех занятий, чем очень порадовал Се Ляня: его улыбка в тот вечер осветила всю гостиную усадьбы.              

***

      

Воспоминание. Шестой год пребывания Вэй Усяня в Призрачном городе

             — Сянь-ди, ты действительно делаешь большие успехи, — ничто не выдавало испытанного Се Лянем в начале изумления от прочитанного; его мягкий голос так и лучился довольством. — Черты довольно аккуратны и плавны, вполне различимы, есть над чем работать, но за столь короткий срок… Это действительно очень хорошо.              Даже перепачканные по самые локти рукава нижних одежд Вэй Усяня не могли его расстроить — в конце концов, он смирился с тем, что его удача может приносить определенные… сюрпризы не только для него одного. Например, измазаться в чернилах так сильно сам Вэй Усянь точно не мог. Несмотря на его беспокойный характер и неугомонную жажду приключений, он не был настолько неряшливым, даже если относился к своем внешнему виду иногда спустя рукава и в пылу охвативших его теорий мог позабыть облачиться в один из дополнительных слоев ханьфу. Так что Се Лянь просто прикрыл на пару мгновений глаза и прошел через короткие упражнения для стабилизации дыхания, и это смогло отогнать любые неприятные эмоции, связанные с извечной проблемой с удачей, заменив их на искреннюю радость за чужой успех. Кроме того, Вэй Усянь действительно обладал редкой способностью — он почти всё мог перевести в шутку и неизменно веселил принца, даже если тот испытывал определенные муки совести.              — Всё просто: у меня был невероятный наставник, Ваше Высочество.              Улыбка принца засияла подобно полуденному солнцу или вспыхнувшему в ночи пламени, и Хуа Чэн замер, словно увидел ее на лице Се Ляня впервые. В очередной раз в душе вспыхнуло простое знание: он был готов прожечь свою мертвенно-бледную кожу под ее лучами, коснуться ее всполохов в обжигающей ласке, совсем не пытаясь защититься, лишь бы иметь возможность смотреть на неё всегда, в любое время, в каждой из возможных вселенных.              Так прошло не меньше двух десятков фэней. И Хуа Чэн так и продолжал бы любоваться своим мужем и слушать его восхитительный голос, если бы не родившийся из-за похвалы Се Ляня легкий интерес. Он нехотя оторвался от лика счастливого и невозможно красивого принца и скосил взгляд на лежавшую перед Вэй Усянем бумагу. Его возлюбленный так радостно улыбался. Может быть, причина столь радостной улыбки была не совсем очевидной, и дело было не только в улучшении каллиграфии (как Вэй Усянь смог исправить свои каракули за столь короткий срок?), но и в самом тексте? В конце концов, Его Высочество действительно был всесторонне образован и имел несколько любимых поэтов, и даже тысячное прочтение их творений продолжало наполнять его восторгом.              Чернила еще не высохли до конца, но написанное рассмотреть не составляло труда. Иероглифы действительно были красивыми, не совсем идеальными, но в то же время вовсе не безобразными. Но то, какой смысл они в себе несли в конечном итоге…:       

«Говорю я тебе:

От вина отказаться нельзя, —

Ветерок прилетел

И смеется над трезвым, тобой».

             Этот призрак… Посыл был предельно ясен: Вэй Усянь специально для него написал что-то подобное, явно пытаясь шутливо поддеть за все разы, когда Хуа Чэн отказывался сопровождать его на верном пути к алкоголизму. Глаз Хуа Чэна закатился так сильно, что Князь, казалось, смог рассмотреть внутренности собственной черепной коробки. Вероятно, именно в тот момент он сильно походил на Му Цина, даже если одна мысль о подобной близости с конкретно этим Богом Войны приводила его в бешенство.              Ах, если бы Хуа Чэн всё еще был жив — из глазницы непременно полилась бы горячая кровь, и он бы со всей серьезностью объявил на смертном одре — его погубила раздражающая натура Вэй Усяня и его любовь к вину. Подобное четверостишье никогда в жизни не смог бы предложить сам Се Лянь, что было очевидно всем, кто его знал хотя бы вскользь, так что оставался только один вывод — это творение от начала и до конца идея прилипчивого пьяницы с копной непослушных черных волос, что сидел перед ним и сиял своей раздражающе широкой улыбкой, расколовшей бледное лицо.              Досадный вздох сорвался с губ. Почему он вообще позволил этому невыносимому призраку когда-то остаться в Призрачном городе? Может быть, сегодня вечером стоит исправить это досадное упущение и вышвырнуть его во тьму владений Хэ Сюаня? Чёрный глаз Хуа Чэна загорелся маниакальным огнём. Да, очень хорошая идея.              Бедный, совсем не знающий, что за идеи роятся в чужой голове, Вэй Усянь выбрал именно этот момент для того, чтобы с озорной ухмылкой спросить Хуа Чэна:              — Что скажет господин Градоначальник: согласен ли он со словами достопочтенного поэта? Может, разделим сосуд вина из хранилища Князя и обсудим глубинный смысл изречения?              «Ну, сам напросился», с приторной ухмылкой, скрывавшей в уголках губ почти осязаемый яд, подумал Хуа Чэн.              В тот же вечер Вэй Усянь с диким хохотом и окровавленным боком свалился прямо на голову Хозяина Черных вод. Последний, очевидно, никакого удовольствия от подобной наглости не испытал.              Не то чтобы Хуа Чэна это волновало.

***

             Вынырнув из неожиданно нахлынувших воспоминаний, Хуа Чэн тихо хмыкнул. Нет, он не собирался оставаться в статусе безнадежного ученика, если его успехи в конечном итоге имели шанс поднять настроение Се Ляню и растянуть любимые губы в еще более широкой и счастливой улыбке.              Се Лянь склонился над плечом Хуа Чэна, со сдержанным интересом рассматривая появляющиеся из-под кисти черточки и стараясь не касаться своего мужа, чтобы тот, не дай небеса, не потерял концентрацию. Свободно спадающие пряди каштановых волос медленно покачивались под потоками проскальзывающего через открытые двери ветра, и свет свечей мягко освещал изящные черты лица принца. Пламя игриво танцевало на его коже, придавая ей нежный персиковый цвет. Пухлые губы от волнения за успех мужа то сжимались в тонкую полосу, то расслаблялись, приоткрываясь и выпуская небольшие потоки теплого воздуха аккурат возле мочки чужого уха.              Он ощущал себя зеленым, совсем не видевшим жизни юношей, едва вышедшим из нежного возраста и сильно нервничающим перед сдачей главного экзамена. Такое волнение, что бушующим потоком распространялось по его меридианам, было совсем неоправданным — он так переживал, словно от движений кисти Сань Лана зависит, каким будет его будущее — сможет ли он стать чиновником при императорском дворе или же придется искать себя в чем-то другом.              Вероятно, схожие чувства на себе испытывали королевские наставники, обучающие наследных принцев шести искусствам во времена до его рождения и после, пока существовали множества разномастных королевств.              Наследный принц прикрыл глаза и медленно втянул воздух в легкие. Он вспоминал всё, что знал о медитации — пытался привести сумбурные чувства в порядок и обуздать совсем бессмысленное волнение. Даже если успеха не достичь сегодня — Сань Лан определенно достигнет его позднее. Он искренне верил в своего мужа.              Приятный ненавязчивый аромат бергамота заполнил его нутро, принося с собой такое необходимое умиротворение и спокойствие. Се Лянь медленно опустил плечи и выдохнул, чуть приподнимая уголки губ. Пусть полностью исправить необузданность и неряшливость его почерка действительно не представлялось возможным, наследный принц смирился с этим — это не было чем-то крайне необходимым. Да и лепить идеал из Хуа Чэна всё равно что пытаться скрыть его в клетке и насильно обуздать дикую природу — бессмысленные траты времени. Чтобы требовать от людей соответствия идеальным параметрам, нужно самому быть их воплощением. Но Се Лянь вовсе не являлся примерным наставником — никогда подобным за почти девять столетий жизни не занимался.              Чего действительно не отнять у наследного принца, так это его желания сделать что-то полезное для его любимого человека, оказать ему поддержку и помощь каждый раз, когда это необходимо. И так уж сложилось, что Хуа Чэн был чрезвычайно силен и уверен в своих навыках (совершенно небезосновательно); он был хорош почти во всем, и только изящная каллиграфия давалась с большим трудом. Се Ляню, обладающему определенным набором знаний, ничего не стоило провести время с мужем и помочь ему постичь недоступные ранее истины — например, как верно держать кисть или под каким углом касаться бумаги для достижения идеально выверенных линий.              Наследному принцу нравился сам факт того, что он на самом деле мог быть полезен, и что Хуа Чэн с энтузиазмом принимал его помощь и проводил часы за нефритовой столешницей в Храме Тысячи Фонарей, пусть они и не всегда были продуктивными для его навыков. Сердце Се Ляня невольно набухало от гордости и всепоглощающей любви, а душа стремилась ввысь, когда Хуа Чэн пытался быть прилежным учеником и делал усилие над своим совершенно особенным «стилем». А уж когда после всего этого был хоть малый, но прогресс… Настроение охотно улучшалось.              Тихий шепот неожиданно прервал комфортную тишину, распространившуюся за последний шичэнь в просторном помещении.              — Гэгэ.              Се Лянь встрепенулся и с любопытством посмотрел на мужа.              — Сань Лан?              Небольшая, но переполненная озорством улыбка украшала губы Князя, придавая его лицу хитрое выражение.              — Ты так сильно пытаешься заставить себя не нервничать, что я начинаю слышать твои мысли. Ко всему прочему, если гэгэ продолжит так нежно дышать мне на ухо, то этот ничтожный верующий сомневается, что сможет закончить сегодня хотя бы первое четверостишье.              Очаровательная краснота распространилась по скулам наследного принца. Мужчина прикусил губу и склонил голову, пряча карие глаза от прямого взгляда Хуа Чэна. Сколько бы они не были вместе и через что бы вместе не прошли, Се Лянь, обладающий довольно скромной натурой от природы, продолжал чувствовать горячее смущение от прямых намеков мужа и его двусмысленных фраз.              Улыбка Князя грозилась превратиться в хищный оскал, а занятие каллиграфией плавно перетечь в совсем не связанные с ней, но тоже очень приятные вещи. Се Лянь, прекрасно знавший своего мужа, неловко качнул головой, стараясь сосредоточиться на чем угодно, кроме привлекательности Хуа Чэна, и отстранился, немного неловко размахивая руками.              — Ах, Сань Лан… Прости, я не хотел нарушить твою концентрацию. Возвращайся к работе. Обучение не должно прерываться до того, как догорят все благовонные палочки.              Снова воцарилась тишина. Хуа Чэн с интересом разглядывал своего мужа, будто видел его впервые — черный глаз, в котором на дне зрачка пряталась всепоглощающая бездна, пристально изучал нежную кожу щек, ставших похожими на спелые персики, завороженно следил за тем, как отражения пламени свечей подсвечивают изящные черты лица Се Ляня. Настоящее божество, способное излечивать душевные раны своим красивым ликом — не хватало лишь той самой короны из цветов.              Не было ни дня в этом мире, когда мертвое сердце внутри Хуа Чэна не таяло, словно щербет на солнце, стоило только Се Ляню появиться на горизонте в присущем ему божественном ореоле. Он сиял так же ярко, как полуденный солнечный диск в центре нежно-голубого небесного полотна и согревал любого, кто невольно подпадал под его безграничное обаяние. Его взгляд всегда лучился светом и добротой, несмотря на пережитые невзгоды, и Хуа Чэн никогда не мог оторвать глаз от восхищавшей душу картины. О, он действительно был влюблен в этого человека до чертиков, и ради него мог бы свернуть горы и осушить моря, искупать все три мира в кровавом дожде, прикрыв зонтом неизменно облаченного в белоснежные одежды Се Ляня, нового Императора Небес и владыки его небьющегося сердца.              Хмыкнув, Хуа Чэн сжалился над принцем и отвернулся, поудобнее перехватив кисть. Он слабо коснулся поверхности чернильного камня и смочил тушью лишь кончик мягкого ворса. Сегодня Хуа Чэн обещал самому себе и мужу не отвлекаться, так что придется собрать все силы и оторваться от привлекательного вида Се Ляня. В конце концов, впереди вся ночь — он еще успеет разрисовать самый особенный холст в его жизни собственными губами, любовно пометив кожу над каждой выпиравшей костью.              Се Лянь едва слышно выдохнул, даже не осознавая, что успел задержать дыхание. Его муж едва ли не ежедневно умудрялся вскружить голову лишь одним взглядом, и принц до сих пор не мог привыкнуть к подобному. Вся жизнь с Хуа Чэном казалась ему прекрасным сном, полным счастья и нежности с примесью иногда проскальзывающих сожалений о прошлом и отпечатавшейся в костях меланхолии. Старые шрамы от заживших ран всё еще служили напоминанием о нелегком пути и столетиях скитаний по миру. Но даже незначительные неприятности и большие трудности, что им удалось пережить вместе, не могли заставить его сожалеть или захотеть проснуться. Он сознательно утопал в любви к своему возлюбленному и наслаждался этим без меры.              Он прикрыл глаза и медленно опустился на каменные плиты, устраиваясь сбоку от Хуа Чэна. Подбородок лег на внутреннюю сторону ладони, локоть уперся в нефритовую столешницу, и мужчина склонился ближе к благовониям, втягивая носом приятный запах бергамота. Удовлетворение присущей храму атмосферой легко угадывалось в изящных чертах лица принца. Легкий ветер игриво раздувал передние пряди мужчины. Подушечки его пальцев невесомо касались мягких цветочных лепестков, рассыпанных вокруг длинного столика. В голове Се Ляня постепенно назрела идея: уголок его губ дрогнул и поднялся вверх, а глаза стали отражением сияния тысячи звезд.              Окутавшая просторный зал тишина изредка прерывалась слабым скрипом кисти по белоснежной бумаге. Движения чужих пальцев были медленными; Хуа Чэн старался не допускать резких всплесков и не давать волю своей самобытной и лишенной спокойствия натуре. Строки, по крайней мере с первого взгляда, совсем не казались каракулями, разбросанными по всему полотну в хаотичном порядке.              Спустя еще четверть шичэня Хуа Чэн полностью закончил. Времени на работу ушло действительно много, но, в защиту Хуа Чэна — разве могло быть иначе, когда рядом был потрясающий своей красотой наследный принц? Он периодически отвлекался, переводил взгляд на увлеченно плетущего цветочный ободок Се Ляня и замирал на несколько фэней, желая полюбоваться возлюбленным и почувствовать такое привычное, но каждый раз по-особенному щемящее сердце тепло, распространявшееся по всему телу. Кто бы мог подумать, что пугающий одним своим видом Князь Демонов, которого опасаются все — от небожителей до нечисти, в присутствии Его Высочества будет выглядеть совсем безобидно и бесконечно мягко?              Черная маслянистая тушь уже подсыхала на белоснежном холсте, понемногу проявляя выведенные кистью иероглифы. Прохладная рука коснулась тонкого запястья принца.              — Гэгэ, я закончил. Прошу. Что скажешь?              Се Лянь отложил почти законченный ободок и выпрямился, протягивая руки к холсту. Белая бумага была приятной на ощупь и бегло ласкала подушечки пальцев легкой шероховатостью. Материал для занятия обладал безупречным качеством и вызывал глубокое удовлетворения у такого ценителя, как наследный принц.              Карие глаза с интересом опустились на произведение кисти Хуа Чэна.              Размашистым, но в то же время не лишенным понимания почерком на бумаге ровно по центру были выведены следующие строки:

«Так быстро стремится ладья моя в зеркале вод,

И взор мой так быстро следит за теченьем реки.

Прозрачная ночь, в облаках, обняла небосвод.

Прозрачная ночь и в воде, где дрожат огоньки.

Чуть тучка, блестя, пред Луной в высоте промелькнет,

Я вижу в реке, как той тучки скользит хризолит.

И кажется мне, что ладья моя в Небе плывет,

И кажется мне, что любовь моя в сердце глядит».

             Хуа Чэн опустил кисть на подставку и сдвинул письменные принадлежности ближе к краю стола, недалеко от курильницы для благовоний. Хотя его лицо было бесстрастным на первый взгляд, в движениях были заметны такие несвойственные ему эмоции — легкое волнение, граничащее с нетерпением. Он желал как можно скорее услышать честную оценку принца его каллиграфии и надеялся принести ему радость, а не беспомощность от очередной неудачи, которая воспринималась Се Лянем чаще как свидетельство отсутствия достойных наставнических навыков. Но в то же время мужчина молчал, лишь искоса поглядывая на Се Ляня в попытке прочитать такой необходимый ответ в каждом микровыражении.              Молчание затянулось. Се Лянь не находил слов, снова и снова пробегаясь немного расширившимися от удивления глазами по исписанной бумаге. В такое состояние принца поверг вовсе не стих — он знал его наизусть и мог воспроизвести даже во сне. В конце концов, когда-то оно вышло из-под кисти одного из его любимых поэтов.              Все дело было в навыке Хуа Чэна. Совершенно не лукавя, Се Лянь мог сказать, что это самая разборчивая и приятная глазу работа из всех, что когда-либо писал его муж. Хотя штрихи и были немного неряшливыми, а размах почерка продолжал оставаться слишком большим, не позволяя спрятать дикую необузданную природу его обладателя, но сложившиеся в предложения иероглифы выглядели достаточно понятно, с нужными отступами между собой. Человек, что исписал этот лист стихотворными строками, явно прикладывал усилия, чтобы кисть выводила слова как можно аккуратнее, не позволяя им сливаться в одну кучу в попытке повторить судьбу сорванных с деревьев сильным ветром листьев.              — Гэгэ, — низкий голос с хрипотцой заставил Се Ляня оторваться от созерцания и поднять глаза. — Я надеюсь, что ты молчишь не потому, что пытаешься придумать еще с десяток синонимов для тактичного описания «самобытности и индивидуальности» моих каллиграфических навыков.              Несмотря на легкое волнение, глаз Хуа Чэна блестел весельем. Он с игривой улыбкой рассматривал потерянного в мыслях Се Ляня, отчаянно пытавшегося понять заложенный в сказанное предложение смысл. Казалось, что он почти видел, как маленькие колесики крутятся в чужой голове.              Вдруг в карих глазах отразилось понимание. Се Лянь мягко откашлялся, прикрыв одной рукой рот, и очень тепло улыбнулся возлюбленному. Воспоминания о первом занятии каллиграфией в этом храме наполнили сознание.              — Нет, Сань Лан. В этот раз я тоже сражен твоими умениями, но в другом ключе. Это… Ты действительно стал намного лучше. Я перечитывал строки раз за разом и не мог оторваться, потому что хоть они и далеки от идеала, но выведены очень старательно и красиво. Мне так нравится…              Хуа Чэн чуть приоткрыл рот и выдохнул тихое:              — О.              Он не ожидал такой похвалы. Непревзойденный Князь Демонов полностью растерял слова, словно беря пример с мужа, и мог издавать лишь звуки, вкладывая в них крупицы эмоциональной окраски. К примеру, конкретно это «о» было наполнено чистым удивлением и неожиданностью. Хотя Хуа Чэн с самого начала урока каллиграфии стремился сделать как можно лучше, чтобы собственноручно увидеть радость и гордость на лице любимого человека, он никак не мог предугадать настолько обширного и искреннего восхищения, которым было пропитано каждое предложение Се Ляня. Это, на самом деле, выбивало из колеи. Одно дело, если бы подобные речи лились из уст призраков, населявших Призрачный город. Он, скорее всего, совсем не обратил бы внимания на их слова и просто отмахнулся. Но здесь… Когда такие вещи говорил возлюбленный, любовь всей его жизни и смерти, то всё воспринималось в тысячу раз ярче.              Хуа Чэн был полон любви к этому потрясающему человеку, и если бы он уже не был мертв, то вполне мог бы приобрести такой статус в этот самый момент от разрывающего изнутри чувства.              — В таком случае, гэгэ… — Хуа Чэн быстро сориентировался, и уголки его губ растянулись в привлекательной ухмылке, заставляющей сердце Се Ляня биться в сотню раз быстрее. — Разве я не заслужил особенной похвалы от моего наставника?              Холодная рука снова коснулась нежной кожи тонкого запястья, пуская по телу Се Ляня слабую дрожь. Глаза в глаза, и мир на мяо замер; только струящийся дымок от прогоревших благовонных палочек продолжал полупрозрачными волнами подниматься вверх, окружая пару ненавязчивым ароматом. В следующий миг Се Лянь почувствовал, как его тело потянули вперед. Принц едва не споткнулся о ножку нефритовой столешницы, но был вовремя пойман Хуа Чэном и окружен нежными руками с ярко выраженными венами. Кожа Се Ляня в тех местах, где его касались большие ладони, ощутимо пылала. Даже просторные белоснежные одеяния, казалось, не могли остановить проникновение обжигающего тепла.              Подушечки пальцев по знакомой траектории прослеживали каждый изгиб, скрытый за несколькими слоями ханьфу. Всего одного надавливания на чувствительную точку меж ребер хватило, чтобы первый рваный выдох ускользнул из приоткрытых пухлых губ. Кончик языка непроизвольно увлажнил пересохшую кожу, слепо следуя давно привычному инстинкту и сразу же привлекая к себе внимание. Смущение, проявившееся почти сразу, как только послышался ласкающий слух выдох, раскрасило нежную кожу щек в персиковый цвет и лишь добавило принцу привлекательности. Хотелось целовать его без остановки, до изнеможения, до ослепляющих искр перед глазами, пока весь кислород в легких не кончится.              Темный зрачок загорелся нетерпением; желание воплотить подобные мысли в жизнь как можно скорее вышло на первый план, и не было ни одной причины не пойти у него на поводу. Хуа Чэн прижал к себе принца и впился в призывно раскрытые губы поцелуем — веки Се Ляня автоматически прикрылись, спрятав собой красивую радужку цвета фундука. Наследный принц полностью и безоговорочно сдался в руках мужа — он утопал в омуте охвативших его страстей и не желал из него выбираться. К тому же, действительно, разве его возлюбленный не заслужил? О, еще как. Сердце Се Ляня заполошно билось в груди, давило на ровные ряды ребер, словно готовилось вырваться наружу сквозь любые преграды, следуя лишь за единственным желанием души — слиться воедино с человеком, что был важнее всех трех миров вместе взятых.              Разделенное на двоих дыхание будоражило кровь и сводило с ума. Теплые ладони обхватили почти ледяную шею в попытке не рухнуть на каменные плиты от простреливших всё естество чувств, и Се Лянь ахнул от этого контраста. Принц нестерпимо хотел прижаться к ней губами и оставить яркие росчерки собственного авторства, свидетельствующие о переполнявшей его любви. Как напоминание и как обещание. А после провести языком от выпирающих ключиц до острой линии челюсти длинную мокрую дорожку, наслаждаясь сладким привкусом чужой кожи и неповторимым запахом мужа. От подобных мыслей еще больше кружилась голова, и Се Лянь тихо застонал, с силой вцепившись в крепкое плечо Хуа Чэна.              Удача благоволила Хуа Чэну даже во время поцелуя. Тот не преминул ей воспользоваться — длинный язык погрузился в мягкое пространство рта возлюбленного, любовно оглаживая чужой язык и с упоением касаясь щек изнутри. Не было никаких боев за первенство — Се Лянь в этот момент отступал, совершенно об этом не жалея — он умел наслаждаться всем, что давал ему муж, и возвращал ответно сполна. К чему соперничество, если их чувства и тяга друг к другу абсолютно взаимны, и никто в конечном итоге не проиграет и не будет вынужден довольствоваться меньшим?              Оба были потеряны во вселенной, где не было никого, кроме них самих — только два сердца, служившие хранилищем безграничных чувств, две души, стремившиеся к полному слиянию и объединению на эту жизнь и все последующие.              Кожа Хуа Чэна была холодной, но Се Ляню казалось, что он касается раскаленного металла. Одна из изящных ладоней с несколькими мозолями от фехтования медленно спустилась по шее вниз, свободно проникая под слои кленово-красной ткани, и легла аккурат на замерзшее сердце. Мужчина слегка приподнялся на носочки, еще больше углубляя такой приятный и кружащий голову поцелуй, и оставил тонкие розоватые дорожки на груди Хуа Чэна короткими ногтями. Тот издал непонятный звук, что-то среднее между низким стоном и рычанием.              В следующий миг мир словно перевернулся: только мяо назад принц ощущал собственными ногами землю, хотя и не так твердо, как должен, а теперь Се Лянь вдруг почувствовал под лопатками твердую нефритовую поверхность и судорожно сглотнул, приоткрывая глаза. Длинные ресницы слегка подрагивали, пуская тень на изящные скулы, опухшие губы блестели от совместной слюны. Се Лянь выглядел совсем греховно, так несвойственно для человека, с недавнего времени несшего на плечах должность Владыки Небес — перед глазами Хуа Чэна была слишком чарующая и манящая картина, и если бы вокруг них была чистая, неисписанная его каракулями бумага, он бы определенно схватился за нее и снова окрасил кисть чернилами, лишь бы запечатлеть своего возлюбленного, так привлекательно плавящегося от одного поцелуя в лучах мягкого сияния свеч.              Князь склонился над мужем, с удовольствием проводя кончиком языка по нижней губе. Послышался тихий стон. Голова Се Ляня невольно откинулась назад, предоставляя доступ к красивой шее. Действия Хуа Чэна снова и снова пускали мурашки по телу Се Ляня, и ему вдруг стало совсем жарко, словно в просторной комнате храма горела целая жаровня, а не всего несколько одиноких свечей. Нестерпимо хотелось стянуть одежду и позабыть обо всех правилах приличия — в конце концов, двери были раскрыты настежь и теоретически любой представитель нечисти, живший в Призрачном городе, мог лицезреть сие непотребство. Но за период брака характер Се Ляня, казалось, претерпел значительные изменения: хотя его щеки и окрашивались в нежно-розовый от поднимавшейся изнутри волны смущения, он стал гораздо более открытым в своем проявлении чувств и часто игнорировал любой возникающий стыд, следуя исключительно за собственным удовольствием.              Хуа Чэн действительно был искусителем для такого некогда правильного наследного принца, воспитанного в монашеских традициях.              Все еще блестящие от слюны губы оказались на призывно открытой шее, и Хуа Чэн, недолго думая, оставил дорожку из легких поцелуев на переливающейся перламутром коже. Его язык через несколько мгновений оказался у выпирающей ключицы. Грудная клетка Се Ляня беспорядочно поднималась и опускалась, он сбивчиво дышал, будто успел пробежать множество ли, спасаясь от врага, желавшего лишить его жизни. Довольная ухмылка расплылась на лице Хуа Чэна, и он с наслаждением провел языком по впадине, собирая бисеринки проявившегося пота, и почти сразу резко прикусил зубами влажную кожу. Постепенно наливающийся краской след хорошо подчеркивал природный цвет кожи наследного принца. Хуа Чэн тут же подул на место укуса, словно желая утешить и одновременно забрать любую боль себе.              Губы принца раскрылись в беззвучном крике, и если бы он стоял, то обязательно оказался бы на полу от неожиданной слабости, что накрыла каждую частицу его тела. Широко раскрытые глаза уставились на макушку виновника столь бедственного положения, и дрожащие пальцы слегка потянули прядь в попытке отвлечь чужое внимание от соблазнительно выпирающей ключицы. Бусины в волосах Князя демонов мягко зазвенели, и шелк черных, сияющих в свете свечи, волос вдруг оказался по обе стороны лежащего Се Ляня.              Хуа Чэн подчинился его зову и, чуть приподнявшись, бросил взгляд на принца. Мужчина уже выглядел достаточно разбито; от этого вида чужой глаз полностью потемнел, его заволокло беспросветное марево желания, а на дне зрачка промелькнуло безумие, удивительно гармонирующее с плохо скрываемой нежностью и трепетом. Хуа Чэн медленно облизнул неожиданно пересохшие губы. О, у него было столько идей, как продолжить эту ночь.              Его низкий голос прозвучал для ушей Се Ляня словно через толщу воды.              — Гэгэ, раз уж сегодня мы стали свидетелями моего успеха… Я собираюсь расписать этой кистью и очаровательный холст, скрытый под слоями твоих одежд, ты ведь не против?              Тихий стон был ему ответом. Промелькнувшие от этой реакции удовлетворение и восторг на лице Хуа Чэна были столь яркими, что невозможно было заставить себя отвести взгляд. Его черты словно стали более живыми и привлекательными, исчезла извечная бледность, — и Се Лянь, несмотря на ощутимое смущение, разливающееся по его венам, не смог отвернуться. Дыхание застряло в горле от переполнявших естество чувств, и он открыл рот, чтобы что-то сказать, но в итоге с губ не сорвалось ни одного слова — Се Лянь в один миг словно решился дара речи от представшей перед ним картины.              Его муж был так красив всегда, но особенно сейчас, в уединении Храма Тысячи Фонарей, построенном специально для него, и всё здесь кричало о любви, но больше прочего — до дрожи мягкий взгляд Хуа Чэна, смотревшего на принца с нескрываемым обожанием. Всё, на что был способен Се Лянь сейчас, это протянуть руку к чужому лицу и с нежностью купать его в своих ладонях, пытаясь передать то, что он чувствует одними глазами и прикосновениями, за неспособностью вымолвить хоть слово. Он был готов согласиться на всё, что хочет этот невозможный человек напротив.              Так они и смотрели друг другу в глаза, не отрываясь, — так долго, как могут лишь предназначенные друг другу люди, чьи судьбы однажды переплелись по воле случая и связались накрепко, ничем не разорвать. Они говорили друг с другом, обходясь без слов, прекрасно читая любые эмоции на дне чужих зрачков; подушечки пальцев Се Ляня медленно выводили одному ему известные узоры на острых скулах, периодически спускаясь к таким привлекательным губам и легко нажимая на них, словно проверяя на упругость и мягкость. Хуа Чэн не противился — напротив, он наслаждался каждым прикосновением, позволял принцу трогать всё, куда только могли дотянуться его руки. Он прекрасно чувствовал любовь, бурлящую в чужих венах вместе с кровью и разрастающуюся за грудной клеткой принца все больше, подобно пышущему здоровьем дереву, изо дня в день, и научился ее принимать, принимать свою исключительность для Се Ляня, видеть то, чего он сам не различал из-за неуверенности, живущей в нем веками и такой неочевидной для окружающих.              Се Лянь, наконец, нашел силы преодолеть обуявшее его потрясение и заговорить. Он только приоткрыл рот, чтобы пробормотать тихое, но твердое «не против», как со стороны открытых дверей послышались истошные крики и настолько громкая и переполненная грязью брань, что любой мало-мальски воспитанный господин почувствовал бы, как у него вянут уши. Наследный принц ожидаемо вздрогнул и сморгнул затянувшую его глаза сладкую пелену желания.              Непревзойденный Князь демонов нахмурился; его недовольство было очевидно. Прерывание времяпровождения с принцем неизменно вызывало раздражение и желание омыть руки кровью того, кто так глупо и отчаянно стремился к своей смерти. Полупрозрачные бабочки вылетели из отливающих серебром наручей и, устремившись к двери, через пару мяо растворились в темноте ночи. А Хуа Чэн склонился над принцем и нежно поцеловал его, слегка сминая пухлые губы, но не проникая внутрь, и медленно отстранился, все еще не поднимаясь на ноги.              — Я бы предложил просто проигнорировать это, но вряд ли ты согласишься, гэгэ. Так что планы, видимо, немного откладываются.              Наследный принц прикрыл на мгновение глаза, борясь с противоречивыми эмоциями, разрывавшими его изнутри. С одной стороны, он очень хотел продолжить, даже если настроение было потеряно всего несколько мяо назад — не составит труда вернуться в нужное русло, если он и его муж прямо сейчас обо всем забудут, кроме друг друга. Но с другой… Такие крики были слишком подозрительными даже для Призрачного города, обычно кишащего вечно спорящими и меряющимися силами демонами и призраками — чаще всего им хватало пары фэней, чтобы закончить конфликт, и это всегда сопровождалось улюлюканьями беснующейся толпы, а не как сейчас — оглушающей руганью, преисполненной нотками испуга. Чего могли бояться призраки в собственном доме?               Краем глаза Се Лянь заметил, как Хуа Чэн вдруг напрягся и коснулся пальцем виска. Решение было принято в тот же миг. Принц легко оттолкнул мужа, одним плавным движением поднимаясь вверх со столешницы и вытягивая за собой внезапно ставшего послушным возлюбленного. Обеспокоенные глаза сосредоточились на Хуа Чэне, и изящная ладонь легла на его плечо.              — Сань Лан… В чем дело?              Непривычная озабоченность в темном, как ночь, глазу мужа пробудила в Се Ляне тревогу, резко заскребшуюся в сердце. Мужчина подхватил брошенное на пол произведение кисти Хуа Чэна и аккуратно скрутил его, заранее проверив сухость чернил. Он стремился занять руки хоть чем-то в ожидании ответа явно общающегося с Инь Юем мужа.              Спустя фэнь Хуа Чэн наконец отмер и бросил взгляд на Се Ляня. Его ладонь крепко сжала запястье возлюбленного и потянула вперед, заставляя принца поспешно передвигать ногами. Казалось, в голове Хуа Чэна в эти мгновения одновременно проносились десятки тысяч мыслей, и он медленно мрачнел, пока двигался к выходу из храма. Закрепленный на серебряном поясе ятаган резко зазвенел, ударяясь о наручи и многочисленные украшения на ханьфу; глаз на рукояти раскрылся и бешено начал вращаться, что еще больше напрягло Се Ляня.              — В Призрачном городе гость, чрезвычайно далекий от привычной посредственности. Если верить тому, что мне показали бабочки и успел рассказать Инь Юй, этот наглый господин умудрился без видимой причины убить два десятка мимо проходящих призраков и трех смертных, не вовремя явившихся на призрачный рынок, и все это за пару мяо. Не знаю, откуда он взялся, но если его целью было привлечь внимание собственной жестокостью, то у него это получилось. Я зол сверх меры.              Брови Се Ляня поднимались с каждым произнесенным словом все выше и выше, спрятавшись в конечном итоге под челкой. Он тихо откашлялся и ухватился за рукав Хуа Чэна, беря его руку в собственные и нежно поглаживая костяшки чужих пальцев.              — Сань Лан, но… Разве Гора Тунлу успела открыться?              Хуа Чэн покачал головой и с нерадостной усмешкой бросил:              — Нет. Ты знаешь, гэгэ — будь это так, то ни я, ни любой из живущих здесь не смог бы чувствовать себя удовлетворительно. И Вэй Усянь… В таком случае он не покинул бы Призрачный город без меня.              Наследный принц прекрасно это знал, но в отсутствии других, хоть сколько-нибудь состоятельных версий, он не мог не подумать о том самом месте и его исключительной способности рождать Бедствия. Более того, Се Лянь отлично научился читать спрятанное меж строк — Хуа Чэн воспринимал незнакомца вполне серьезно, хотя и не считал, что тот является угрозой — в конце концов, он обладал слишком высоким уровнем духовных сил, чтобы с ним наравне мог тягаться кто-то еще. При этом, если лицо его мужа было столь мрачным, значит тот, кто явился в город, совсем не подходил под параметры обычных смутьянов, пожелавших проверить свои силы и покошмарить население — с такими Хуа Чэн никогда не имел дел лично и чаще даже не обращал внимания, совсем не беспокоясь и справедливо полагая, что с ними легко справится Инь Юй, неспроста носящий титул Посланника Убывающей Луны, или совсем далекие от слабости призраки в его подчинении.              Лицо Се Ляня помрачнело, что выглядело очень чуждо и крайне непривычно. Обычно оно светилось мягкостью и доброжелательностью. Непринужденная улыбка всегда украшала губы, и если не очаровывала, то по крайней мере заставляла сердца простых смертных смягчиться и почувствовать умиротворение. И потому подобный контраст не мог не насторожить находящихся поблизости призраков, как только они завидели стремительно шагавших в сторону Игорного дома градоначальника и его супруга. Их лица вытянулись, а шок явственно читался в широко раскрытых глазах.              Один из самых смелых призраков, ранее наблюдавший сцену расправы у входа в Игорный Дом, вдруг бросился в сторону Хуа Чэна и взмолился, протягивая к нему руки.              — Чэнчжу, Чэнчжу, проявите милосердие, не убивайте за наглость, но я должен сказать — там кто-то…!              Хуа Чэн даже не изменил положение руки, державшей Эмин. Одного его намерения и острого взгляда хватило, чтобы отбросить призрака, явно лишенного инстинкта самосохранения, в стену одной из лавок с так называемыми «деликатесами». Мужчина пробил собой дерево и с громким всплеском приземлился в большой чан, полный кипящей воды, ядреных приправ и томящегося на дне куска мяса неизвестного происхождения. Призрак от неожиданности потерял дар речи и только мычал от боли, пытаясь вылезти из бульона и спасти свою шкуру от участи быть приготовленным. Монстр с человеческим телом и волчьей головой на свою удачу успел крепко схватить половник и отодвинуться на чжан прежде, чем его чуть не снесло вместе с хлипкой стеной волной духовной энергии.              Низкий и переполненный недовольством голос прозвучал подобно громовому раскату.              — Я знаю. Не мешайся под ногами.              Испуганные призраки и вышедшие из борделей ради прибыли демоницы подпрыгнули на месте и поспешили сойти с дороги от греха подальше. Се Лянь только сжал руку Хуа Чэна, не став его упрекать за подобное поведение, и устремился вперед, на ходу в собственной сознании желая, чтобы с беднягой всё было в порядке.              Ночь однозначно переставала быть томной.