Мимикрия.

Чимин вяло очерчивает узкими зрачками неполные восьмёрки, бежит глазами по чистому оконному стеклу и лежит, развалившись, на их с Юнги общей кровати. Сегодня брат допоздна пробудет на учёбе, из чего следует вывод, что студия целиком и полностью в распоряжении мелкого. Пак не вдавался в подробности, почему старшему вновь придётся задержаться — ему никогда не хотелось даже условно ограничивать свободу Мина. Даже тогда, когда он волновался, даже когда хотелось бетон крошить от тревоги. Его мания контроля за несколько лет их тесных братских взаимоотношений не всплывала ни разу. Пак боялся импульсивно разрушить в их с Мином жизни то, что по кирпичику собирал несколько долгих лет. Блондин был глубоко уверен в том, что его внешняя отстранённость будет куда больше импонировать брату, чем нервозность и дотошность. И сейчас, когда Чимин приблизился к финишной черте собственного плана, он ещё больше остерегается собственных факапов. Он позвал к себе друзей и знакомых своих друзей, чтобы не умереть от скуки, но приглашённые парни слабо справлялись со своей первоначальной задачей. Они равномерно распределились по кровати недалеко от Пака, окружили стол и залипли в мобильниках. Сам Чимин увлечённо играл в подаренную братом стрелялку на своём стареньком psp и переговаривался с несколькими знакомыми парнями, чтобы прожечь свободное от подготовки к поступлению время. Ему стоило усерднее учить нужную для экзаменов информацию и зазубривать нужные темы, но он предпочёл не париться. У него имеется туз в рукаве, о котором никому, даже Мину, знать сейчас нельзя. — Чувак, ты серьёзно с ним трахаешься? Он же сноб жуткий, — тянет с набитым ртом крашеный красноголовый, отпивая свой хейнекен, и активнее жуёт сладко-острые токпокки, чтобы поддержать диалог уже без еды в ротовой полости. — С ним? — Чима, ты что, из «этих» что ли? — Боже, блять, какой отврат, — слышится в унисон откуда-то из другого угла дома, на что Чимин неопределённо пожимает плечами. Ему всегда было всё равно на чужое мнение. Это извечно служило его защитным панцирем от чужих нападок. Чем меньше реакции люди получают на их остроумные замечания, тем меньше становится их рвение оставить новые. Со временем малец уяснил для себя, что задирам от потенциальных жертв нужно лишь внимание. Без него их уверенность уходит в минус, иссыхает, а позже и вовсе отваливается. Вот бы с их бесполезными членами работало так же. — Мы спим с ним всего в районе двух недель. У меня есть физиологические потребности, у него тоже. Мы помогаем друг другу. Какая к чёрту разница, если мне всё равно нравится другой человек, — без особого энтузиазма отвечает Пак, словно говорит совершенно очевидные вещи, и, выиграв очередную катку, плавно переводит взгляд с экрана гаджета на опешивших парней. Красноволосый подавился своим пивом, остальные удивлённо вытаращились на лицо младшего. Повисла напряжённая тишина. Его прямолинейность их удивляла всегда. Но больше шокировала та простота и тот пофигизм, с которыми Чимин мог говорить о неприемлемых в культурном обществе вещах. — Ну и кто это? —практически мгновенно подаёт голос один из знакомых Пака, что сидел в относительной близости к блондину. За ним резво подтягиваются и остальные ранее не вовлечённые в этот разговор люди. Уже спустя всего лишь полминуты на мальца смотрят больше десяти пар заинтересованных глаз. Малознакомые ребята барабанят ладошками по столу, мол «барабанная пауза», ожидая заявления Чимина, остальные их подбадривают и перешёптываются, делятся друг с другом предположениями, косо поглядывая на Пака. Плевать. Он без толики стеснения поднимается со своего места, балансируя ногами на мягкой плоскости кровати, под лепет и гомон и односложно отвечает на провокационный вопрос. Без объяснений и предисловия называет имя. А в воздухе повисает тишина. Гробовая. Близкие друзья Пака переглядываются и тяжело сглатывают, остальные жгут глазами дыры в мальчишке, пока девчонка, которую притащил сюда один из корешей Чимина, не озвучивает свои мысли. — Да ты просто конченый человек, — брезгливо отрезает она и тушит своими наманикюренными пальчиками тонкую клубничную сигаретку о ножку стула. И сразу же ловит несколько осуждающих взглядов. Не туда лезет, понимает это сразу. — Как и все вы, уёбки, — со смешком отвечает Пак, игнорируя очевидное осуждение со стороны. Он твёрдо уверен в том, что «его» люди останутся с ним и примут любое его проявление. Поймут, даже если он вдруг заявит, что нашёл себе пятидесятилетнего любовника, поймут даже в том случае, если Чимин станет виновником чьей-то смерти. Или даже своей. Мальцу нет дела до тех, кто готов противно кривить рот лишь из-за того, что Пак трахается с тем, с кем он хочет. Это его личное право и его личная жизнь. Былая тишина сменяется постепенно нарастающим гомоном людей. Кому-то нетерпится сказать своё «фу» на знакомство с теперь уже открытым геем, кто-то выгораживает Чимина и объясняет особо брезгливым, что это совершенно естественно и совсем не дефектно. А кому-то просто всё равно. Они продолжают залипать в гаджеты, изредка сканируя взглядом растормошённых людей, и без интереса ловят отдельные фразы, чтобы быть в курсе происходящего. Пак в том числе. Он молча наблюдает за тем движем, что постепенно увеличивается в просторной студии, и с насмешливой улыбкой победителя закидывает в рот хрустящие рисовые чипсы. Воспринимает происходящее больше как комедию. Относится с небывалой простотой. Чимин давно хотел признаться своей компании, что он бисексуален, но не видел веских причин для внезапного каминг аута. Этот факт казался ему таким же простым и незаурядным как и то, что на завтрак он ел сырный кимпаб с тунцом и кукурузой. Ему казалось странным, что в двадцать первом веке люди способны унижать друг друга из-за ориентации, но он не собирался перекраивать чей-то тип мышления и ломать чужие установки, наработанные годами. Ему было всё равно на их мнение. Его волновало лишь то, что до Юнги эта информация могла дойти от левых источников, исковерканная до безобразия и преувеличенная. Но он знал, как этому помешать. Хоть и не хотел с этим шагом торопиться. Я, кстати, по парням, Юн. 12:28 Отправляет блондин на телефон брата, не задумываясь, и закусывает нижнюю губу. Младший глубоко уверен в том, что Юнги от него не отвернётся даже под дулом пистолета, но знает, что парню потребуется время, чтобы принять и эту сторону младшего. Ему хватило месяца и двух недель на осознание того, что Тэхён гей, но наверняка потребуется большее количество времени, чтобы смириться с мыслью, что он сам не первый год спит в одной кровати с парнем, который чувствует влечение к людям своего пола.

***

Тэхён пар. Он умер морально и прямо сейчас умирает физически. Он не хочет есть, постоянно хочет спать и пить. Жажда и желание опорожнить мочевой пузырь преследуют его буквально на протяжении всего времени, а ему лень подняться. Режущего чувства нет, боли — тоже, есть пустота, вакуум. Тэ думает написать Чонгуку, чтобы обсудить события прошлого вечера, но осознаёт, что навязывание с его стороны ещё сильнее оттолкнёт от него мужчину. Ему не остаётся ничего, кроме ожидания, долгого и чрезвычайно скучного, что скорее всего ничего не принесёт, останется той же безрезультатной тратой нервов. Ему не дали надежду на счастливое продолжение, но и не позволили задуматься о том, что эта история закончена. Тэхёна оставили промеж двух бритвенно-острых лезвий, между которыми метаться ему не нравится. Он не хочет давать волю эмоциям, это наивысшее проявление слабости, но и не хочет держать их в себе. Ким поправляет на худом теле бесформенную оверсайз толстовку с цветастым принтом любимой группы и накидывает капюшон на лохматую голову, не расчёсанную уже второй день. Он слепо скитается по углам, избегая общения с одногруппниками — глаза бы его их не видели —, и проверяет мобильник каждые пять минут. Подрываются от любых новых сообщений, что поступают ему от энных лиц, и раз за разом всё больше разочаровывается. Надежда исчезает, сыпется рисовым зерном сквозь расставленные пальцы. Руки чешутся написать Чонгуку самостоятельно, излить мужчине свои чувства, попросить приюта у чужой души, но Ким одёргивает себя. Однажды он уже потерял гордость перед этим мужчиной, но дважды свою ошибку он не повторит. Насколько бы сильно не хотелось получить ответ от этого человека. Похуй. Ким греет отчего-то продрогшие руки в растянутых карманах и прячет глаза от искусственного света. Роговицу жжёт от попадания на неё даже слабых лучей. Брюнет слушает ненавязчивую музыку и практически не смотрит вперёд. В настоящий момент он не живёт, а двигается на автопилоте. Ждёт, когда сможет отпустить всё и вдохнуть наконец полной грудью. — Блять, Тэ, на тебе совсем лица нет, — подмечает недавно появившийся Мин и слабо хлопает ладонью по руке приятеля. Тот кривится и поджимает плечи, без слов запрещая к себе прикасаться. Выстраивает невидимый барьер, лелея внутреннего ребёнка, что боится сейчас взаимодействовать с окружающим миром. Даже с Мином, насколько бы к нему не тянулась сейчас душа. — Всё так же, как и всегда. Я не хочу говорить на эту тему, Юн, — коротко отвечает Ким и вновь заглядывает в тёмный экран телефона под предлогом проверки времени. Новых сообщений нет. — Нам пора идти. Пара начнётся через несколько минут. Мину не остаётся ничего, кроме немого согласия. Он пропускает мальчишку вперёд в аудиторию и неторопливо движется следом, словно личный телохранитель, разгоняя от хмурого мальца людей. Сегодняшняя пара к радости младшего проходит в лекционной. Ким облегчённо вздыхает и спешно движется к заднему высокому ряду, даже не вынимает наушники. Он при любом раскладе не сможет сейчас сконцентрироваться на информации, что продиктует группе лектор, поэтому рассчитывает выпросить конспекты у вечно милосердного Юнги. Знает, что ему не откажут. Записи Мина, стоит подметить, всегда удивляли младшего. Он писал быстро и чётко, буква к букве, идеально разборчиво и красиво. Его почерк был неизменно восхитителен. Корректором он практически не пользовался, ошибки допускал чрезвычайно редко. То ли из-за влияния внутреннего перфекциониста, то ли из-за нетерпимости к своим недочётам. — Вскоре был открыт оптический театр, где с помощью праксиноскопа демонстрировали покадровые фильмы, — вещает преподаватель по истории анимации, пока люди в аудитории помечают что-то в тетрадях и делают себе краткие заметки. Тэ даже не пытается создать видимость работы, ему не за чем. Парень слушает музыку и не вникает в тот шорох, что доносится со стороны лектора. Он в очередной раз переключает попсовую надоедливую песню, случайным образом попавшую в его плейлист, и отчего-то внезапно виснет. Знакомый ритм тягуче вливается в ушную раковину, скользит по коже и проникает в голову, словно дурь. Эта песня играла, когда Чонгук впервые сказал Тэхёну, что его любит. Она играла, когда Чонгук ласково гладил недоступного подростка по голове, обещая ему помочь понять его эмоции. Играла, когда Ким был под эгидой кормящей руки Чон Чонгука, что оберегал своё tesoro от любых внешних проблем. Дыхание на мгновение перехватывает. Сердце то ли перестаёт биться, то ли бьётся настолько активно, что Тэ не может отличить отдельные удары; парень ощущает лишь то, как изнутри оно таранит рёбра, словно пытается выбраться наружу. И его это бесит. На пальцы находит настойчивый тремор. Достаточно сильный, чтобы телефон едва ли не выпал из трясущейся руки. Ким всегда был уверен в своём психологическом здоровье и не знает, как ощущается паническая атака, но по проявившимся симптомам может предположить, что это она. Брюнет стирает со лба холодный пот и, невысоко подняв руку, быстро удаляется из аудитории, путаясь в своих ногах. Ему нужно элементарно дойти до туалета. Там он сможет привести себя в порядок, освежить лицо и мысли и вернуться на пару в приемлемом виде. Это не так сложно. Тэ обречённо хватается за стену и сжимает в напряжённой ладони ткань свой толстовки в районе груди. Дышит через раз, пропуская воздух сквозь плотно зажатые зубы, и сдерживает вымученный стон. — Ты не сможешь молчать вечно, Тэхён. Объясни, отчего ты шарахаешься, как в задницу ужаленный, — за спиной слышится серьёзный голос, отдающий и бархатом, и сталью. Это был Юнги. Его можно было узнать ещё по тяжёлым шагам, слышавшимся откуда-то сзади, но Ким едва ли обратил на них внимание. Не в этом состоянии. Он на автомате разворачивается и стеклянными глазами впивается в лицо напротив. Не перечит, не спорит, не пытается оттолкнуть. Не скрывает боли, запрятанной глубоко под толстой коркой язвительности. Смиренно раскрывает перед своим другом карты, загнанный в тупик. По ощущениям на живую соскабливает с себя слой кожи. — Мы расстались, Юн. Вчера. Ты это хотел услышать? — Мин, готовый ко всему, кроме этого, удивлённо округляет глаза и делает шаг назад. Бежит шокированным взглядом по пацану, что стремительно гаснет прямо на его глазах, и не знает, что отвечать на эти слова. Юнги бегло считывает эмоции, замершие на лице друга. Тэ не шутит. — Он сказал, что не любит меня. Не любит совсем. Даже как puta sucia, — произносит Ким на корявом испанском и досадливо поджимает губы, лишь бы не закричать прямо в коридоре этого грёбаного университета. Эти стены чересчур давят, заставляют чувствовать себя неуютно. Сейчас этот эффект усилился втрое. — Как кого? — Блять, да забей ты, — завывает Тэ и скатывается полусогнутой спиной по плоскости стены, лицом утыкаясь в собственные колени. Его мелко трясёт, голос резко скачет от высоких частот к низким, а слова страшно путаются. Он слишком часто в этом состоянии. Настолько часто, что самому от себя противно. Что за грёбаное дерьмо, он не хочет быть слабым. Юн твёрдо берёт его за руку, поднимает и ведёт, игнорируя усиленные попытки сопротивления, к двери мужской уборной, до которой осталась пара шагов. Ослабленный стрессом и недоеданием Тэ не сможет сейчас померяться силами с крепким и физически подготовленным Мином. Старший сам не знает, с какой целью, но он подводит убитого горем пацана к ровному ряду раковин, резким движением сдёргивает с него широкий капюшон, поднимает его лицо и силой принуждает Тэ взглянуть на себя. Видок по правде отстойный: под глазами залегли тёмные круги, чуть округлое некогда лицо схуднуло, юношеский румянец сменился на минорную бледность. Мин кривится и споласкивает белую кожу водой, забивая болт на то, что брызги попадают младшему и в нос, и в глаза, за подбородок задирает лохматую голову ещё выше и цедит другу на ухо твёрдым монотонным голосом, чтобы вбить ему в голову эту информацию. — Этот кусок дерьма не заслуживает ни твоих слёз, ни подобного твоего состояния. Ты Ким, блять, Тэхён, и ты не будешь убиваться из-за старого урода, который любит играться с молодыми парнями, — контраст его ласковых поглаживаний по голове и твёрдого голоса отчасти делают своё дело. Младший через слово, но слышит его. Осознаёт, вникает, понимает всё, хоть ему и не становится от этого легче. Но станет потом. — Ты не будешь гоняться за человеком, что готов оставить тебя одного, когда ты эмоционально погряз в дерьме. Ты, мать его, не станешь этого делать. Или ты не тот Тэхён, которого я знаю. — Я не буду за ним бегать, — произносит младший под пристальным взглядом Юнги. — Я не буду. — Не буду, — будто вопросительно повторяет Тэ, выискивая реакцию в чужих глазах, но видит лишь терпеливое ожидание. Понимает, что от него требуется что-то помимо этого, но не понимает, что именно. — Мне не всрался человек, что смог так со мной поступить. Я плюну ему в лицо, если он хоть раз попробует приблизиться ко мне, — произносит Тэ, а Юнги усмехается куда-то в сторону. Он достучался до своего друга.

***

— Чим, я дома. Прости, что задержался, я купил тебе медовых чипсов, — кричит Юнги и снимает, наступая мысками на пятки, с себя кроссовки, откидывает их куда-то в сторону, к остальным парам зимней обуви. Проходит порядком минуты, но ответа не следует. Парень легкомысленно делает вывод, что мелкий сидит в наушниках, поэтому вешает на крючок шерстяное пальто и быстро проходит внутрь. Юн возвращается домой поздно, как и обещал, но застаёт только бардак, оставшийся после компании парней, и абсолютное отсутствие младшего брата. Мин оперативно проверяет каждую комнату, но безрезультатно. Чимина совершенно точно нет дома. Утром он не предупреждал брата, что сегодня ночью будет отсутствовать. Мобильник Юнги проверить не успел, слишком забегался с Тэхёном, который попросил довезти его домой. Благо сейчас малец мирно спит у себя. Мин наскоро достаёт телефон из своих зауженных брюк и ищет нужный диалог. Раздражённо вздыхает из-за бесполезной горы рекламщины, смахивая в архивную папку очередное «выгодное предложение» от своего оператора, и наконец находит нужный чат, скользит глазами по значку уведомления. Всё же Чимин отписался ему. Юнги облегчённо выдыхает и переходит в чат, чтобы узнать, где и с кем сейчас его младший братец. Бежит глазами по краткому посланию, что оставил Пак, и на секунду замирает. Он шальными глазами перечитывает полученное сообщение ещё несколько раз, чтобы убедиться в том, что не ошибся, и гасит экран гаджета. Напряжённо потирает переносицу двумя пальцами и пялит в пустоту перед собой, пытается сложить все детали пазла, чтобы понять, что и когда успел упустить. Он не мог не замечать этого всё это время. Он не мог не знать о том, что его младший брат нетрадиционной сексуальной ориентации. Юнги спал в одной кровати с геем, ел с ним из одной тарелки на протяжении нескольких лет. Просто, блять, отвратительно. Чимин не шутник и не пранкер, он никогда таким не увлекался. Подобные заявления он всегда делал прямо и откровенно. Как и сейчас. Юнги опускается на кровать и набирает выученные наизусть цифры в ожидании объяснения или хотя бы гудков. Но получает ожидаемое «абонент временно недоступен, перезвоните позже». Уебанство. Какое же, блять, уебанство.

***

Проходит порядком часа с того момента, как Юнги привёл Тэхёна домой и с позволения Госпожи Ким уложил мальца спать — он всегда отрубался куда быстрее, когда в непосредственной близости маячил близкий друг. Предки пацана всегда хорошо относились к Юну. Они своими глазами видели, как этот парень влияет на их сына, и даже близко не препятствовали их общению. Со временем старший стал частым гостем в доме семейства Ким. Родители Тэхёна быстро привыкли к его визитам и не удивлялись, когда Юнги в очередной раз забегал забрать Тэ на пару или просто посидеть с ним, чтобы обсудить спонтанную чушь. Они с первых встреч чувствовали, что дружба двух парней — это надолго, и их родительское чутьё нисколько не подвело. Тэхён приподнимается на локтях, чтобы смочить сухое горло водой, и замечает загоревшийся экран телефона, лежащего на тумбе рядом. Он потирает пальцами и щурит сонные глаза, чтобы привыкнуть к свету, и заглядывает в гаджет, рассматривая дисплей на предмет новых уведомлений. Входящий вызов. Какой чёрт додумался звонить поздней ночью без предупреждения. Тэ даже не читает имя, он быстро нажимает на «принять», включает громкую связь и гасит экран, чтобы не ломать лишний раз глаза. Падает головой обратно в подушку и раздражённо начинает диалог. — Что, блять, может понадобиться ночью? — ворчливо тянет Тэ. Он готовится засыпать абонента порцией язвительных фраз, пока не слышит на обратной стороне хриплое «кхм-кхм». До боли знакомое. И сразу же замолкает, молясь всем богам, чтобы это оказался другой человек. Или наоборот. Он смахивает это на собственный сдвиг по фазе, глюк, связанный с пережитым стрессом, и откидывает мысли об одном единственном человеке. Брюнет держит самого себя на коротком поводке, чтобы не сорваться и не впустить в свою голову мужчину, и успешно справляется с этим. Другое сейчас не нужно. — Тэ, мой маленький, — голос Чонгука звучит совсем пьяно, но очень мягко. Настолько мягко, насколько он не звучал даже в самом начале их пути. Тэхён обеими руками зажимает себе рот, чтобы не издать лишнего звука, и не верящими мокрыми глазами смотрит на экран, вычитывая на нём чужое-родное имя. — Ты же понимаешь, что я говорил всё совсем не серьёзно. Я же тебя люблю, дурачок. Знаешь, как я люблю тебя, — невнятно бормочет Чон слишком далеко от динамика, но Тэ всё прекрасно слышит. Он беззвучно пускает первую слезу по щеке и плотно сжимает зубы. Малец прокатывает в голове события сегодняшнего дня, ставит на повтор разговор с Юнги в туалете и прикрывает глаза. Он должен доказать себе, а затем и другу, что не позволит этому дерьму его доломать. — Ты не любишь меня, Чонгук. А я, надеюсь, в скором времени тоже не буду тебя любить. Это изначально было ошибкой, — Тэ говорит уверенно, насколько этого позволяют ему дрожащие руки и комок где-то под трахеей. Он не лелеет свои внутренние надежды. Вырезает их из себя с мясом, отдирает с кожей, чтобы избавиться от мерзкого ощущения неопределённости. — Я люблю тебя, Тэхён. Пожалуйста. Умоляю, мой мальчик, — у Чона чересчур заплетается язык, но Ким всё равно разбирает каждую его фразу. Но не понимает. Ничего, — Приезжай ко мне завтра. Или сейчас. Хочешь сейчас? Давай, моё сокровище. Тэхён не понимает, зачем мужчина делает это. Малец думает снести поведение Чонгука на пьяный угар, но не хочет. Ему мерзко, но он практически счастлив. Гук звучит отвратительно, а выглядит и пахнет наверняка ещё хуже, но Ким, несмотря на свои догадки, надевает поверх домашней хлопковой рубашки тёплую толстовку и крадётся из дома тайком от родителей. Они просыпаются позже, чем Юн забирает младшего на учёбу, поэтому вряд ли почувствуют что-то неладное. Не должны. Ключ тихо проворачивается в скважине, лифт доходит до нужного этажа, а сердце бешено бьётся. Не нужно было этого делать.

***

Такси уже подъезжает к нужной высотке, отделанной благородным камнем, а Тэхён наскоро суёт водителю трясущимися пальцами купюру из дальнего кармана. Он выскакивает, не дождавшись сдачи, из салона автомобиля, и резво бежит ко входу. Все действия происходят совершенно на автомате, Тэхён даже не запоминает, как добрался до нужной двери. Консьерж, лифт, этаж, 777, ключ-карта, запах пионов. Мальчишка вбегает в просторную гостиную, а затем заворачивает к скучной спальне. Мальборо без кнопки. Дым, кажется, оседает в лёгких, но Тэхёну хочется ещё. Он обходит кресло, где сидит пьяный мужчина, и присаживается перед ним на колени, не дожидаясь соответствующего указания. Как старший всегда любил. Ладони обхватывают противоположные локти, спина ровная, словно натянутая тетива лука, только глаза смотрят не в пол. Они с немым вопросом заглядывают в лицо в усмерть пьяного Чонгука и пытаются найти там ответы на интересующие вопросы. Но никак не могут обойти мильтисистемные замки, перекрывающие доступ к чужому разуму. Мужчина реагирует не сразу. Он с интересом рассматривает парня, что в очередной раз самостоятельно подписался на верную гибель, и совсем невесомо трогает шершавыми подушечками пальцев мальчишеский подбородок. Крутит голову Тэхёна, как ему вздумается, рассматривая юношескую красоту пацана, и тянет губы в непонятной улыбке. — Тэхён, мой мальчик, — он не в адеквате, но его слова звучат настолько искренне, что в грудине собирается то ли боль, то ли тепло. Что-то на грани. От него за версту разит выпитым белым сухим, на его теле та же футболка, но с пятном у левого плеча, а уголки губ нервно дёргаются. Он выглядит по-настоящему скверно. Но Тэхёну не противно. Он игнорирует запах, игнорирует заплетающийся язык парня. Малец трётся щекой о его бедро на манер собачонки и со всей своей незрелой наивностью смотрит ему в лицо снизу вверх. Не осуждает, не злится, не бесится. Просто не понимает его истинных чувств и намерений. Оттого и больно. Чонгук зарывается рукой в волосы брюнета и расчёсывает их пальцами. С нежной улыбкой провожает каждый доверчивый взгляд. Эта младенческая преданность Тэхёна завораживает. Он полностью в руках Гука, он принадлежит ему, он дышит им. Он слушает его дыхание и исполняет его приказы ещё до их прямого обозначения. И всегда абсолютно верно. — Ты любишь меня? — произносит Тэ, наблюдая за молчаливой игрой Чонгука, и ждёт. Смиренно, не шевелясь и практически не дыша. Слизывая эмоции с лица Гука, что лишь сегодня он показал напрямую, хоть и не в полной мере. Мужчина смеется. Он упирается лбом в руку, локоть которой вжат в подлокотник кресла, и отчего-то не сдерживает своей улыбки. Полумрак комнаты не позволяет в достаточной степени вглядеться в мимику старшего, чтобы понять, горькая это была усмешка или презрительная, но Тэхён, кажется, не хочет знать правду. Малец топит свою свободу в чёрных чернилах чужих зрачков и в тысячный раз за эту секунду обещает себе держаться за этого мужчину. Или держаться от него подальше. Он в него болезненно и надолго. — Ты не любишь меня, — утверждает на этот раз Тэхён, своими руками притягивая ладонь Гука к своему лицу, чтобы оставить дрожащий поцелуй где-то на сгибе безымянного пальца. Он даже не ждёт ответа. А Чонгук и не отвечает. Он вновь смеётся, прикрывая лицо согнутой в локте и упёршейся в подлокотник кресла рукой и заходится, кажется, в беззвучной истерике. Ким не понимает. Он не и не должен. Парень устало прикрывает глаза, потакая нарастающему шуму в ушах, и покорно трётся о тыльную сторону ладони доминанта, признавая своё обозначенное место. Здесь, в его ногах. На этом тёплом полу, на дорогом итальянском паркете, который они случайно поцарапали во время одной из сессий. Здешние стены помнят каждую их игру. Тело Тэхёна тоже. Его торс, бёдра и задница уже как несколько лет не заживают от интенсивной порки. Новые шрамы появляются поверх старых, но это приносит мальчишке особое мазохистское удовольствие. Он хочет видеть, насколько сильно принадлежит Чонгуку. — Возможно даже ненавидишь меня. Но это лучше, чем простое «не любишь». Я хочу быть самым ярким пятном в твоей жизни, — парень не фильтрует свою речь, он прямо и доступно выдаёт всё, что генерирует его голова, и продолжает хаотично размещать поцелуи на белой коже его руки. — Я хочу вызывать у тебя эмоции. Я хочу чувствовать, что не пустой для тебя. Ответь мне, Чонгук. Ответить что? — Ты ничего не знаешь, Тэхён. Niño estúpido. Не нужно говорить. Ты можешь поцеловать меня или, может, отсосать, если в таком состоянии у меня встанет. Но не говори. Давай, подними на меня свои глазки, — слова лениво и совсем неохотно льются изо рта Чонгука, пока тот, неумело управляя руками из-за количества выпитого, излюбленно хлопает непонимающего младшего по щекам. Парень не понимает, чего не знает, но он надеется, что сможет дойти до истины. Ким не может решить, шаг это вперёд или назад в отношениях с Чонгуком, но его мучают совершенно непонятные эмоции. Это неправильно. Всё, что происходит, абсолютно дефектно и противоестественно. Но сворачивать с проложенной дороги уже некуда. Да и Тэхён не продержится даже двух суток без этого мужчины. Он послушно закрывает свой рот и опускает голову.