Мимикрия.

Тэхён лежит, едва ли проснувшийся, в мягкой постели Чонгука и сонно потирает глаза. Рыжие солнечные лучи обнимают неуютную комнату и лижут медовый бархат кожи молодого Кима. Они освещают вставки из благородного дерева и мутно бликуют на вымытых до скрипа стеклянных поверхностях. Дорогой интерьер переливается и искрится в утреннем свете постепенно просыпающегося Инчхона. Чонгук лежит на противоположной от мальца части кровати и нисколько не увлечённо листает новостную ленту, скользящим взглядом вырывая из контекста отдельные фразы, чтобы быть в курсе событий. Гук выглядит куда лучше, чем вчера. Он успел надеть чистый комплект домашней одежды, смыть с себя въедливый аромат пионов и освежиться, пока разнеженный Тэ, укутанный в тяжёлое одеяло, отсыпался и отдыхал после вечерних событий. Сейчас глаза старшего, тёмные и отчего-то уставшие, с особой нежностью переключаются на молодое тело неподалёку, а губы трогает едва ли заметная глазу улыбка. С каждой новой встречей Чонгуку всё тяжелее понимать собственные эмоции, что вяжутся в тяжёлый ком где-то под рёбрами. Он уверен в этом взбалмошном кучерявом парне, что с животной прытью отдаёт всего себя их пылким взаимоотношениям, но нисколько не уверен в себе. — Моя душа, — так бархатно, что становится тепло, — мой любимый мальчик. Чон кончиками пальцев трогает вьющиеся локоны до сих пор наполовину дремлющего Кима и оставляет невесомый поцелуй на его виске. Мальчишка чувствует это и улыбается, словно объевшийся сметаной кот, льнёт макушкой к кормящей руке старшего. Он оставляет трепетные поцелуи-бабочки хаотично на теле доминанта и вдыхает глубоко в лёгкие аромат начисто вымытой кожи. Запах Чонгука и любимого им ливанского мыла дурманит лучше всякого опиума. Тэ щурит глаза, пряча лицо от солнечных лучей, и утыкается носом в широкую шею Чона. — Доброе утро, Тэхён, — негромко произносит мужчина своим сиплым баритоном. Этого хватает, чтобы мурашки, собравшиеся между лопаток, врассыпную разбежались по всему телу мальца. — Доброе утро, Чонгук, — улыбчиво тянет Тэхён вполголоса и разминает затёкшие конечности. — Как спалось? — Да так, будто меня в душу оттрахали, а потом доказали, что у меня её вовсе нет, — почему-то беззлобно отвечает и посмеивается своей же простоте. Чон, заметивший, как мальчишка щурит глаза, прикрывает их своей ладонью, защищая его от назойливых солнечных лучей, и оставляет беглый поцелуй на его сухих губах. Тот тихо смеётся и не позволяет старшему отстраниться, прытко продолжает поверхностный ненавязчивый поцелуй, наслаждаясь присутствием родного человека, и вновь практически проваливается в сон. Он ощущает, как мягко его обнимает воздушная перина и ласковые руки любимого, и забывается в тактильном экстазе. Тэ уже не помнит, что было вчера. Но парень знает, что сегодняшний день точно будет лучше. Ким прикрывает глаза и вжимается в крепкое тело Гука. Мычит и льнёт к нему, трётся щека о щёку и не сдерживает улыбки. Сейчас не может. — Ты же весь измученный, куда лезешь? — усмехается старший и массирует подушечками пальцев кожу его головы, слабо тянет его за корни волос, напоминая, кто какое место занимает в их иерархии. — Мне плевать, Чон. Я хочу. — Что хочешь? — Твой грёбаный член. Тэхён давно знает, как вполоборота завести старшего. За несколько лет их регулярных сессий он изучил все погрешности в стальной выдержке непробиваемого Чон Чонгука, вычислил все его вербальные и невербальные стимулирующие точки. И dirty talk был и остаётся одним из самых удобных ключей. В отношении обоих парней. — Моя шлюшка соскучилась по хорошему проёбу? — пока ещё смешливо подхватывает идею Чонгук, но уже ощущает слабую тяжесть в паховой области. Ладонь младшего нагло минует эластичную ткань белья и цепко обхватывает пока ещё вялый член доминанта, мелко поддрачивая его у основания, чтобы быстрее добиться нужного результата. Чон расслабленно откидывается спиной на подушки и прикрывает глаза, даёт своему младшему на это утро полный карт-бланш. — Блядь маленькая, — на выдохе, с обожанием рассматривая мальца. С этого ракурса его движения выглядят ещё похабнее: Тэ с широко разведёнными коленями стоит на четвереньках, умело прогибая спину в области поясницы, и слабо качает задницей. Он гладит пальцами уже наполовину вставший член и уверенно тянет вниз оба слоя одежды, высвобождая эрегированный орган. Носом мальчишка зарывается в короткие паховые волосы, жадно втягивая слабый аромат мускуса и пота, а Чон сверху посмеивается над чужой раболепностью. Ему нравится природный запах его мужчины, насколько бы мерзким это не считалось в обществе. Он готов вылизывать его с головы до пят даже после трудового дня без душа. — Конченый извращенец. Давай лучше языком, — и Тэ охотно слушается, у него нет выбора перечить. Он оставляет влажные разводы от слюны на чужом лобке и мокрыми небрежными поцелуями поднимается вверх по стволу, что продолжает наглаживать ладонью. Густо сплёвывает на головку и широко слизывает пенистую жидкость, устремив глаза к лицу доминанта, как его учили в самый первый раз. Чон сгребает в кулак кучерявые волосы и больно тянет парнишку ближе, ниже, ощутимее, пока он не понимает, чего от него требуется, и не впускает в податливо раскрытый рот влажную головку. Тэхён всегда сосёт со смаком. Вбирает поглубже, до самой глотки, пока не начинает давиться, и полирует языком вкусный венистый ствол. А Чон облизывает плотоядным взглядом эти припухшие красные губы, пошло бликующие в утреннем свете, и, кажется, ловит зрительный оргазм. По острому мальчишечьему подбородку крупными пузырями течёт взбитая во рту слюна, а в уголках глаз собираются слёзы. Но Тэ продолжает. — Достаточно. Раком. Ягодицы раздвинуть, — буднично произносит старший и с полным удовлетворением наблюдает за тем, как оперативно сбрасывает с себя тряпки и группируется в нужную позицию младший. Эта поза, несмотря на то количество адской дичи, что пробовали эти двое за несколько лет тематических взаимоотношений, до сих пор смущает Тэ. Ким упирается лицом в матрас, балансируя на мягкой поверхности, и усердно разводит пальцами обеих рук ягодицы, открывая чужим глазам слабо пульсирующий и гладко выбритый анус. Гука всегда вставлял вид призывно открытой дырки. Он чувствовал особое подрывающее любую выдержку возбуждение, когда малец стыдливо раскрывался перед ним и с картинной невинностью слабенько покачивал бёдрами. Чонгук выдавливает на отверстие лубрикант прямо из упаковки и наслаждается тихим шипением нижнего — гель очевидно прохладный. Двумя пальцами мужчина старательно растирает смазку по сфинктеру, что туго пропускает внутрь несколько фаланг, а затем загоняет жидкость внутрь, чтобы промаслить мальчишку со всех сторон. — Я не трахал тебя всего ничего, а твой зад уже девственно узкий, — комментирует происходящее старший и жадно мажет губами по худым упругим ягодицам. Со стороны нижнего раздаётся тихий скулёж, подкреплённый хлёстким ударом по заднице, а мысли Гука стремительно плавятся от этих звуков. Похоть нарастает и липким слоем обволакивает черепную коробку изнутри, не позволяя ничему забраться в голову распалённого верхнего. Пальцы туго проходят внутрь и ощупывают изнутри горячие бархатные стенки, постепенно расширяя их. Чон знает, что Тэ, этот ебливый мазохист, любит пожёстче. Он бы не причитал даже в том случае, если бы старший порвал его и взял на сухую, но сегодня настроение у Гука другое. Он заботливо растягивает под себя доступный вход двумя пальцами и по смазке прокручивает их внутри, разводит на манер ножниц, чтобы быть уверенным, что извращённо изгибающийся под ним Ким подготовлен к его размеру. И уже после, пристроившись сзади, наконец вводит внутрь пока что одну только головку. Тэ судорожно сжимает в пальцах нежную ткань простыни и вдыхает через рот. Размер у Чонгука внушающий — Тэхён едва ли может обхватить ствол так, чтобы его достаточно длинные пальцы сошлись. — Трахал бы тебя и трахал, детка, ты такой горячий сейчас, — шепчет Чонгук на ухо разморенному сабу, а тот уже и не воспринимает любую поступающую ему информацию. Его чёрные зрачки расширенные и совершенно пустые, по подбородку тонкой полосой стекает вязкая слюна, рот расслабленно приоткрыт, а плечи устало дрожат. Его кожа, в лучах утреннего света напоминающая персиковый марципан, уже мокрая от пота. Лопатки напряжённо сведены вместе, а ладони продолжают послушно раздвигать ягодицы, требуя большего. Чон глубже загоняет член в горячую узость и гортанно рычит, пока нижний задушевно стонет под ним, толкается задницей назад, стараясь принять размер верхнего полностью. — Глубже, Чон, глубже, — уже не в себе шепчет пассив и совсем по-собачьи скулит, когда крупная ладонь накрывает его больно стоящий текущий член. Тэхён пытается толкаться и в горячую ладонь, и назад, чтобы умело насаживаться на член доминанта, но его колени постепенно слабеют и трясутся с большей силой, а способность контролировать работу мышц сходит на нет. Чонгук подхватывает его под пояс, осознавая, что мальчишка в шаге от отруба, и жёсткими толчками доводит до разрядки обоих. Тэ обмякает в руках доминанта и совершенно пьяно улыбается, а Гук, с должной осторожностью подняв тело мальчишки на руки, несёт его в ванную, отделанную цветным мрамором. Ким никогда не отличался феминностью и округлостью изгибов. Он молодой и угловатый, худой и достаточно сухой, обычный парень, недавно отошедший от пубертата. Но мужчину привлекало даже это. Он видел особую прелесть в том, что в его руках не феминизированная кукла, а бойкий пацан. Его вставляло то, что он прогибает под себя личность, а не безвольную шлюху. — Я и сам могу помыться, — лениво произносит Тэ, а Гук лишь закатывает глаза и опускает мальчишку, чтобы самостоятельно настроить воду. В этом плане он неисправим. Ему необходимо позаботиться о своём нижнем после любого полового акта.

***

Сильные руки с проступающей синевой вен сжимают кожаную баранку руля. За окном заряженной бэхи, разогнавшегося до 230-ти, сливаются в единый луч череда новостроек утреннего пейзажа Инчхона. По правой стороне высокая монорельсовая дорога, по левой — кислотные банеры с жвачкой для мозга рядового потребителя и реклама, наложенная поверх рекламы рангом пониже. Людей привлекают светом и цветами, простотой восприятия и надёжно сокрытыми подводными камнями; маркетинг в этой местности процветает. Рёв мотора и звук скорости глушат, а дорогая туфля из кожи крокодила вжимает в пол педаль газа, чтобы эта детка рычала громче и щекотала слух убаюканного звуками своей тачки водилы. На переднем пассажирском, лениво откинувшись на кожаное кресло, сидит молодой Ким Намджун. Он умело перебирает своими паучьими пальцами по клавиатуре новенького макбука, удобно размещённого на обтянутых офисными брюками ляжках, и со слабым интересом бежит глазами по столбцам с последними показателями. Острые линии графиков методично ползут вверх, протыкая верхи, процент чистой выручки увеличивается, но напарников преследует дерьмовое ощущение. Чуйка ещё никогда их не подводила. — Твой братец просто монстр. Количество прямых продаж ещё никогда не росло настолько стремительно. Я не успеваю проверять наши склады, — подмечает Джун, наблюдая за постепенно возрастающим числом на горящем экране. Хосок лишь косо ухмыляется, резко выруливая вправо — тачку слабо заносит с характерным визгом шин о холодный асфальт, а Намджун чертыхается себе под нос, едва ли не опрокинув гаджет с двадцатый раз перезагруженной страницей на главном экране. — Не знаю, на что этот парень ориентируется, но практически каждый его прогноз сбывается. Показатели впрямь перестали скакать по достижению семи нулей. Всё идёт стабильно, — озвучивает свои мысли старший Чон, заглядывая в монитор, и слабо открывает окно, чтобы выбросить дымящийся бычок. — У товара высокая ликвидность, было очевидно, что мы уйдём в жирный плюс. Но он непонятным образом заранее вычислил все будущие точки застоев и даты выстрела проекта, — размышляет Нам, переключая вкладки, чтобы свериться с имеющимися данными, и утвердительно кивает сам себе, убеждаясь в ранее сказанных словах. — Чем, кстати, этот парень занимается там? Он давно не заезжал в бизнес центр, я практически забыл его вечно угрюмое лицо, — прикрывая ноутбук, спрашивает Джун у сконцентрированного на дороге Хосока. Тот лишь фыркает и слабым взмахом головы сбрасывает с глаз выпрямленную чёлку. — Наверняка снова блядствует. В прошлый раз, когда приезжал к нему, я застал его с каким-то пидорковатым мальчонкой, — тянет мужчина и поглаживает руль, перестраиваясь в другую линию, чтобы в последствие прибавить скорости. — Я думал, эту дурь из него выбили ещё тогда, — кривится Намджун и получает ощутимый подзатыльник от напарника, после чего примирительно поднимает руки вверх, — да чего сразу бить? — Я сейчас из тебя «эту дурь» выбью, Джун. — А куда делся тот, что постоянкой у него был? Они же несколько лет что-то мутили. — Я не спрашивал. Возможно расстались, возможно ещё чего. Я не буду копаться в его грязном белье и тебе делать этого не советую. Ты и сам знаешь всю ситуацию, — отрезает Хосок, перебивая напарника, и вновь резко сворачивает, словно мстит ему за ранее сказанные слова. Джуна снова заносит в сторону, а Чон усмехается в кулак. Хосок и Чонгук близки с самого детства, годы только поспособствовали укреплению их братских отношений. Лишь в последнее время между ними возникли слабые разногласия, но Гук, несмотря на это, продолжает помогать старшему с его бизнесом, а тот, хоть и незаметно, но заботится о своём младшем. Молча, но ощутимо. В традициях их семьи.

***

— Да где ты, блять, находишься, — утробно рычит разъярённый Юнги, что всю ночь практически не смыкал глаз. Он успел позвонить Чимину больше тридцати раз и оставил ему около пятидесяти сообщений, но не получил за всё время ни одного короткого ответа. Мин печатал ему и ставил получасовые таймеры, чтобы хоть немного поспать, а затем вновь проверить мобильник на наличие ответа от него. Брат до сих пор не вернулся, а Юн не имеет даже малейшего представления о том, где в настоящий момент носит этого светловолосого чёрта. Он может прохлаждаться у друзей, чей адрес Мину неизвестен, или в одном из полюбившихся районных клубов, где часто собирается вся компания неугомонного блондина. Спонтанное скитание по этим точкам в конечном итоге с большей вероятностью ничего не принесёт Юнги, но у него вряд ли остаётся выбор — до мальца он сейчас не дозвонится. Парень никогда не получал от брата подобных сообщений и всегда был предупреждён, когда младший уходил на ночь с друзьями. Он хочет верить в то, что это был всего навсего неудавшийся пранк, но Чим не походит на человека, что тратил бы своё время на подобное. Старший неуверенно косится назад, за своё плечо, сканируя покрасневшими глазами ноутбук своего брата, и тяжело вздыхает. Нет. Не хочет. Мин ни разу за всё время их совместного проживания не копался в вещах Чимина, но сейчас в этом он видит единственный выход из сложившейся ситуации. Ему лишь нужно узнать местоположение своего младшего, чтобы забрать его и наконец обсудить неожиданную новость. Он не собирается делать ничего, что могло бы в последствие разозлить Пака. Придвинув к себе чёрное компьютерное кресло, Юнги наскоро усаживается на него и неуверенно открывает крышку ноута. Пароль от аккаунта младшего перманентно висел на стене, записанный на жёлтом самоклеящемся стикере круглой формы, поэтому сложностей с разблокировкой не возникло. Чимин никогда не прятал от брата ничего, потому что был глубоко уверен в том, что к его личным вещам сожитель никогда не притронется. Но доверие паренька по вынужденным причинам придётся подорвать. Юнги бежит шальным взглядом по перепискам в популярном мессенджере и выискивает нужные ему данные. Он впитывает всю найденную информацию и, кажется, уже подбирается к тому, ради чего рылся в чатах своего брата. Обсуждение встречи, просьба переночевать, список алкоголя. Адрес. Нашёл. Это здание находится всего в паре кварталов отсюда. Юнги не думает. Он наскоро надевает на ноги свои массивные мартинсы, накидывает на плечи кожаную куртку и пулей вылетает из квартиры, едва не забыв закрыть за собой дверь.

***

— Да ты профан. Смотри, как это делается, — в снятой на пару ночей просторной квартире стоит страшный гомон. Люди мечутся по разным сторонам, словно муравьи в общей земляной куче, и безобразно громко галдят. В углу двое парней приходуют дыры одной крикливой брюнеточки, на кожаном диване в отрубе лежат перепившие парни, что отрубились первыми, а за столом, густо заполненным едва ли тронутыми снеками, удобно устроились несколько парней, что делят дорожку дури на двоих. Вместе с ними и отрешённый Чимин, в чьей голове по ощущениям гудит мультизвуковая атомная бомба. Мир вокруг для него троится, делится на спектры, а блондин нечитаемым взглядом провожает знакомые-незнакомые лица. Он видит все объекты со всех сторон, слышит все голоса сразу, но не разбирает ни одного. Его ноги ватные и гнутся, в его голове влажное липкое облако, а его руки принадлежат не ему. Мысли поочерёдно сменяют одна другую, но ни одна из них не приобретает даже относительно материального характера. Это белый шум, это полный дефолт работы мозга, это не Юн и не его друзья. Всё слишком нереально. Он без эмоций смотрит на свою руку, что зависла в воздухе, и смаргивает это видение. Мир вокруг — компьютерная графика, а её создатель очевидно долбил лсд. — Я получше тебя могу, — отвечает парень, которого взяли на слабо, и опустошает очередную стопку с соджу. Пак без интереса рассматривает, чем занимаются те бездари, и кривится. Он считает алкоголиков убожеством. Терпеть не может пьющих людей. — Чима, догонешься? — от мыслей Пака отвлекает красноволосый, что щёлкает пальцем по зиплоку с чистой дурью и ухмыляется. Блондину поебать. Он кивает как-то помято, словно его голова внезапно потяжелела, и дожидается, пока длинные пальцы приятеля сделают ему тонкую белёсую тропу. А затем практически падает головой в стол. Опорно-двигательный аппарат сейчас подводит, но обдолбанного в слюни Чимина в меньшей степени это волнует. Он вдыхает порошок и чувствует, как его носоглотку привычно обжигает. На слизистой остаётся электрический-металлический привкус, а в голову даёт с новой силой. Он смеётся, опрокинув затылок назад, или это вовсе не он. Звук, словно из-под толщи воды. Находится везде и близко, но глубоко, приглушенно, очень плоско и не по-настоящему. Всё происходит понарошку. Девчата стреляют сигаретки у друзей Чимина, что время от времени проверяют состояние приятеля, и с разрешения самых вменяемых подсаживаются к парням. А блондину уже похуй. Его зрачки сейчас шире амбиций этих курочек, их присутствие здесь не решает. Решает лишь крик «Чимин, это к тебе» и повисшая тишина с противным шелестом перешёптываний на фоне. Паку стоит больших усилий, чтобы повернуть голову к проёму и попытаться сфокусировать взгляд на тёмном силуэте, замершем при входе. Кажется он направляется к нему. Кажется он зол. Кажется он безмерно хорош собой. Его резко хватает и волочет за шиворот молодой Леонардо Ди Каприо, не иначе. По-другому эту убойную красоту описать у парня не выходит. К нему пришло само божество. — Ты что, блять, забыл здесь? — кричит в лицо брату Юнги, которому сорвало все тормоза сразу же, когда он зашёл в это помещение. Мин тяжело дышит и сжимает напряжённой до дрожи рукой чужой воротник, грозясь порвать ткань. Он только-только осознал, что за дерьмо здесь происходит, и только разглядел бездонные зрачки этого ублюдка, что еле узнал человека, стоящего перед ним. Слабое освещение не позволило сразу понять, что именно вкачали в этого мальца, но старший потихоньку понял, какие вещества тот сегодня принял. Он посадит Чимина на цепь, если тот не сможет, будучи уже в адеквате, придумать адекватную отговорку своим сегодняшним похождениям. Злость множится и лавинообразно нарастает где-то за клеткой из рёбер, а сзади отдалённо слышатся чужие голоса. Мин слушает их лишь краем уха, ожидая ответа только от младшего, но в какой-то момент заинтересованно бросает беглый взгляд в сторону скучковавшихся подростков. — Ебать, это тот самый? — раздаётся откуда-то из толпы, а приятель Чимина, ещё не до конца упоротый, предупреждающе шикает в сторону, откуда прозвучал явно провокационный вопрос. Но это не останавливает поток разношёрстных высказываний, которые окончательно сбивают с толку без того обезоруженного Мина. Старший жмурится и потирает пальцами переносицу, досадливо поджимая губы. Не так он представлял эту встречу. — И Чимин влюбился в этого? — гогочуще раздаётся из толпы особенно громко, а Юн, кажется, на секунду теряется в пространстве, упускает все ориентиры. Он шальным взглядом смотрит на отрешённого Чимина, что слабо удерживает своё тело на ногах, перекатывается на мысках вперёд-назад и гипнотизирует зрачками по пять копеек чужое лицо, а затем переводит глаза обратно на пьяный молодняк. Что за ёбаный… — В кого он влюбился? — спрашивает старший сквозь зубы, практически уверенный в том, что поспешил со своими выводами — эти догадки слишком абсурдны, чтобы оказаться близкими к реальности. Но слышит практически сразу с нескольких сторон выбивающее почву из-под ног «тебя». Тебя. Тебя. Тебя? В него? В него. Влюбился, блять, в него. Мысли плотно набивают гудящую черепную коробку, но не спешат оттуда выходить. Опешивший Мин, что с каждой секундой теряет ушедшее в минус желание находиться здесь, за руку волочет своего брата из грёбаного притона и пытается наименее болезненно для себя осознать всё происходящее. Чимин заплетается в своих ногах, волочется крайне медленно и едва ли не падает, но старший не обращает на это внимание. Он сконцентрирован сейчас на другом. Не может быть такого, что всё это время он спал в одной кровати не только с парнем, которому нравятся парни, но и с парнем, которому нравится, блять, сам Юнги. Блондин за всё время их сожительства ни разу не проявлял признаков симпатии к брату. И ни разу не объявлялся домой упоротый. От него не пахло даже травкой, не говоря уже о том, чтобы он юзал что посильнее. — Куда ты меня ведёшь? — со смехом спрашивает Чимин, что сам время от времени останавливается, чтобы его посильнее дёрнули за запястье, и резвее двигается вслед за братом, норовя навернуться лицом в пол. Он тормозит у самой двери под удивлённые взгляды ребят, что частично успели разойтись по сторонам, и внезапно, нетрезво пошатнувшись, подаётся вперёд. Наваливается корпусом на брата, что удивлённо округляет глаза, и впивается в его розоватые губы своими под удивлённые комментарии со стороны. Юнги вновь умирает.