Мимикрия.

— Почему ты не предупредил о своём уходе? Мы звонили тебе сотню раз, где был твой телефон? — голоса Госпожи и Господина Ким звучат даже слишком грозно. А Тэхён щетинится, изо всех сил не подпускает родителей к себе, приподнимая к ушам плечи, словно так ощущает себя на грамм безопаснее, защищённее. Он забылся, разнежился и заснул дома у Чонгука. Обнаружил густую охапку уведомлений и пропущенных вызовов от предков лишь под ночь, когда нехотя поднялся из тёплой постели, чтобы отлить. Тогда же, бегло предупредив сидящего за документами Чона, мальчишка под его удивлённый взгляд сорвался к себе. Гук предложил докинуть его до дома, на что мелочь категорично покачала головой, остерегаясь казусов. Меньше всего ему сейчас хотелось разогревать конфликты с родителями, что знать не знают об отношениях своего сына с одним состоятельным мужчиной. Или уже не отношениях — Тэхён и сам не понимает, что происходит между ним и Чонгуком, но цепляется за любую возможность сбережения тех остатков близости. Отговорка сама собой всплывает в голове, а ком тревожности сглатывается вместе со слюной. Взгляд возвращает былую твёрдость. Он не мог допустить того, чтобы правда просочилась, потому играл даже слишком хорошо, изображая скучающую невовлечённость. — Я у одногруппника был. У нас проект общий горит, мам, — со своей будничной прытью произносит младший Ким, поддерживая установленный родителями зрительный контакт, и скрещивает руки на груди. Не расколется, не дождутся. Отношения с Чонгуком он охраняет трепетно, по-родительски бережливо, не позволяя никому узнать о его сакральном. Поэтому механизирует свои движения, не выдавая замешательство, и смотрит с вызовом, стараясь поверить своим же словам. Говорит безапелляционно, наскоро формируя в своей голове наиболее простое и убедительное оправдание своей пропажи. — Мы не слышали от тебя ни про какие общие проекты! Почему ты не предупредил нас, Тэхён? Твоя взбалмошность тебе же боком и выйдет, — пыл в родительском голосе не спадает. Дерьмо. — Я забегался, дел была уйма с горкой. Мне и сейчас нужно за домашку садиться, поэтому мозг не еб… не доставайте меня короче. Я пошёл, — произносит Тэ, ускальзывая от подзатыльника и умело маневрируя между телами родителей, чтобы перебежать в свою комнату, но оказывается остановленный твёрдой отцовской рукой. И досадливо мычит, закидывая от раздражения голову назад. Всё же на этот раз он влип. — Мы с тобой не договорили, молодой человек. Как ты можешь себя так распутно вести? Тебе уже не шестнадцать, Ким Тэхён! — активно жестикулируя, прикрикивает отец, на что его сын только скалит зубы. Его не напугать криками. Он стойко вынесет, не побоявшись коснуться пальцами языков пламени чужого гнева, а слабину покажет уже в комнате. Когда зароется лицом в подушку и бесшумно закричит от очередного бессилия. Тэ имеет достаточно хорошие отношения с родителями, он ссорится с ними редко, но метко. Так, что до битой посуды доходит — на счастье. — О чём нам ещё говорить? Да, пап, я буду держать телефон поближе, чтобы не пропустить ваш звонок. Вы довольны? — он закатывает глаза и ждёт, пока рука поднимется с его плеча, но чуда не происходит. Приходится и дальше стоять на том же месте, с двух сторон прожигаемый злыми родительскими взглядами. Скопленная за клеткой из рёбер агрессия потихоньку достигает своего предела. — Ты слишком часто стал задерживаться у своих дружков. Сегодня даже Юнги не знал о твоём местоположении! — Пап, перестань, — уже с надрывом. — Домашний арест, Тэхён. Ты не выйдешь за пределы этого дома без нашего ведома. Я уже установил на твой мобильный локатор, чтобы знать, где ты и с кем находишься. Гнев, что лавинообразно захлестнул Тэ в ту же секунду, невозможно описать словами — сокрушительный. Он возмущённо раскрыл губы, словно рыба, не зная, что ответить отцу на его слова, и уставился на родителей стеклянным взглядом. Ему, чёрт возьми, двадцать один. Он уже год как совершеннолетний и абсолютно дееспособный. С какого чёрта о нём пекутся, словно о немощном? Раздражает. Он уже собирается сказать что-то колкое в ответ, по-обычному сострив, но получает звонкую пощёчину на первое же матерное слово, и мир вокруг отчего-то меркнет, становится тише и ощущается слабее. Пацан на пару секунд дезориентирован. Удар был слабым, но парня от него будто бы оглушило. Звуки плохо доходят до него, словно отпружинивают от барабанной перепонки обратно, не проходя вглубь, а жар импульсами обжигает безжизненное лицо. Ему хорошо знакомо это чувство, даже слишком. Он вспоминает тяжёлую руку Чонгука, что любит бить его именно так, по щекам, считая это жестом наиболее унизительным. И робеет, ощущая знакомое тепло, горящим бензином льющееся в груди. Это безумие. Это, блять, ненормально. Но у него прямо сейчас стоит. Это прикрывает плотная не обтягивающая ткань, но Тэхён чувствует себя совершенно голым перед этими людьми. Он срывается с места и бежит в свою комнату, едва ли не запинаясь по пути о Вакха — любимого пса, с любопытством наблюдающего за хозяином. Предки провожают его непонятливыми взглядами, мать — особенно серьёзным, как она смотрит на мальца практически всегда. Отец Тэ импульсивен, порой слегка агрессивен, в остальном человек житейский, по-простому добрый. Его эмоциональность редко приносит сыну неудобства, и те редкие случаи, когда он поднимает на него руку, нисколько не обижают и не подрывают безусловное доверие. Дисциплинарная пощёчина — это ведь нормально? Мать Тэ — напротив. Она обманчиво спокойна, но зачастую лишь внешне. Только домашние знают о том, к каким гестаповским методам способна прибегнуть эта женщина, когда на кого-то злится. Если отец восхищается этим качеством, то младший Ким, несмотря на двадцать один год нахождения в непосредственной близости, до сих пор не привык к деспотичности собственной матери. Он, наверное, даже любит её. Но не настолько, чтобы жертвовать своим комфортом ради их частого контакта. Он влетает в свою комнату и падает головой в подушку на кровати, что установлена в углу стандартной подростковой комнаты. Интерьер остался неизменным со времени переезда сюда — комната не пестрит детскими обоями с персонажами из мультсериалов, но и не до конца подходит для повзрослевшего парня. Есть в ней что-то слишком наивное, что передаёт дух его «надцатых» годов: стикеры с Риком и Морти на торцевой части стола, подростковая манга на полках, баскетбольное кольцо над входной дверью. Так или иначе, Тэ давно к ней привык и смирился, не требовал у родителей другого за ненадобностью, глубоко уверенный в том, что совсем скоро из родительского дома ускользнёт. Ему идёт третий десяток — пора бы. Парень наскоро включает телефон и по памяти набирает знакомые цифры, поленившись забираться в телефонную книгу. У него есть лишь один человек, кому он готов доверить терзающие его мысли. Он в действительности хочет отца? Что за грёбаный бред, разумеется нет. Ким больше склоняется к тому, что Чонгук его «якорил», из-за чего любые побои вызывают у него эрекцию, но это же дичь какая-то, а Тэ совершенно нормальный. — Мелкий, мне сейчас ебать как неудобно, — спустя несколько долгих гудков слышится раздражённый голос Юнги и, кажется, невнятный бред Чимина на заднем плане. — Да ты задрал. Перезвонишь, — бросает трубку младший Ким и поджимает губы, заворачиваясь в плотное одеяло. Грёбаный отстой, ещё и поделиться новостью не с кем. Он, ещё раз пробежав глазами по записанному контакту в своём телефоне, отчего-то задумывается и записывает новое «Форсети» вместо былого «Юнги». Так лучше, роднее. И уходит в мысли о пощёчине и постепенно опадающем стояке. Блять, да что с ним, чёрт возьми, не так?

***

— Зачем ты приехал туда? — Чимин наклоняет голову вправо и с нового ракурса смотрит на сводного брата, что излучает сейчас чистую агрессию. Его аура в этот момент, кажется, была осязаемой, материально ощутимой, но блондина это не пугало, скорее наоборот. Его тянуло к этому неисчерпаемому источнику энергии, несмотря на высокие шансы обуглить пальцы над открытым пламенем. Манило к этому светилу, словно мотылька к включённой лампочке. Прошло всего полчаса с момента, как Пак пришёл в себя, и все эти полчаса братья сидят в абсолютной тишине, гипнотизируя друг друга нечитаемыми взглядами. Чимин сидит на кровати, скрестив под собой ноги, а старший стоит перед ним, грозно нависает. Давит авторитетом. — Зачем приехал туда ты? Не хватает эмоций, хочется жизнь угробить? И что, блять, было в самом конце? Отвечай мне, Чимин, сейчас вопросов у меня побольше твоего. — Я сказал правду, что с того? Ты нравишься мне, Юн, — он говорит об этом просто, как и привык, и смотрит прямо в глаза брату. По ощущениям, словно в бездну заглядывает, норовя провалиться в зияющую пустоту. Он и не против сорваться с этого обрыва. А Мин задыхается от странного ощущения — сердце очевидно пытается раздробить ему рёбра, настолько быстро оно бьётся, а в груди расползается что-то приятно-тёплое. Старший сносит это на злость. По-другому быть не может. — Грёбаный педик, — цедит Мин сквозь зубы, а блондин лишь коротко кивает, утыкаясь в энный мессенджер. Он выглядит так, будто ему плевать, и это зарождает в Юнги новую вспышку щемящей злости. Старший хватает брата за загривок и поднимает на ноги. Тот лениво откидывает телефон обратно на их общую кровать и скрещивает руки, флегматично наблюдая за всплеском эмоций родного человека. Пусть покричит, ему полезно. — Ты издеваешься надо мной? Это глупая шутка? — истерично кричит Юнги, пока Чимин, крепко зафиксированный в его руках, расслаблено выслушивает претензии — он заведомо был готов к этому, легко просчитал последующую реакцию брата. Читаемо, даже забавно. — Ты домогался до меня, когда мы спали? Лапал меня? Блять, ёбаная мерзость, — он откровенно орёт, на что Чимин слабо гладит его ладонью по руке. Этот жест не вызывает в старшем отвращения, но он всё равно пренебрежительно кривит губы, точно его сейчас вывернет от этого касания. Приятного касания. — Я не трогал тебя, Юнги. Я сплю с другим человеком. Он трахает достаточно хорошо, чтобы я был полностью удовлетворён, — Чимин вскидывает бровь, наблюдая за тем, как Юн переваривает полученную информацию. Это в очередной раз выбивает землю из-под ног. Это в очередной раз пробуждает едва ли уснувший вулкан, что смертоносным пеплом заносит приоткрывшиеся створки сознания. Спит с другим человеком. Его младший брат не только гей, но и зданеприводный. И он, мать его, с кем-то спит. — Так тебя, мразь, трахают на стороне? Настолько наркота ум разъела? Я тебя в рехабе завтра же закрою, может хоть там из тебя эту дурь вытравят, — после этих слов взгляд Чимина меняется, но понять его всё равно непросто. Он делает скупой шаг назад, но смиренно тормозит, остановленный руками старшего брата, и смотрит на него из-под светлой чёлки. То спокойствие, что плескалось под паутинкой его ресниц, дало трещину. — Я не пойду туда, — голос блондина звучит твёрдо. — О, поверь мне, у тебя не останется выбора, — цедит старший. Чимин напуган, хоть и не показывает своей реакции. Он видел таким Юнги лишь единожды, когда тот крупно поссорился с матерью, и закончилось это слезами родительницы и избитыми о стену кулаками Мина. У него вена на лбу и шее вздулась от напряжения, лицо заметно покраснело, а слова сквозь ряд зубов выходят надрывисто, шипяще — это в действительности жутко. По правде говоря, Мин Юнги подсознательно сам корит себя за такое поведение, но по-другому он сейчас среагировать не мог. Он, извечно спокойный, сейчас совершенно не может себя контролировать, насколько бы не хотелось выпустить из капкана своих рук зашуганного младшего. Чимин, казалось, уменьшился в размерах, по-другому его абсолютную беззащитность в этот момент не объяснить. Весь сжался, осунулся, из-под светлой чёлки непонятливо смотрит на старшего, ожидая своего приговора. И вдруг срывается. Вырывается из рук, распихивая чужие ладошки локтями, и бежит ко входной двери. Только не рехаб. Только не эта ёбаная дурка. Руки судорожно тянутся к дверной ручке, пока запястье не накрывает крупная ладонь брата. — Отпусти. — Ты никуда не пойдёшь, Чимин. — Я сказал тебе отпустить меня. Убери руку, — уже с раздражением говорит Пак, пока его внезапно не заламывают, сводя оба запястья у него за спиной. Мальчонка брыкается, пытается отпихнуть от себя на минуту обезумевшего старшего брата, но оказывается крепко зажатым у стены. — Куда ты собрался бежать? Ты только отошёл от наркотического угара, — практически спокойным голосом говорит Юнги, а Пак рычит, досадливо поджимая губы. У Мина давно не срывало так крышу — жуткая картина. Совсем скоро он прийдёт к брату с извинениями, а пока что нужно спокойно пережить его внезапное безумство. Тихо и смирно, не рыпаясь. Принимая как должное. Стивен Кинг говорил, что доверие невинных — самый полезный инструмент лжеца. И Чимин, лохматый и бойкий, в глазах старшего сейчас был этим самым лжецом. Он же сам, отталкиваясь от контекста, «невинный» — бредово. Юнги старался не контролировать жизнь мальца, верил его частым «немного выпью», даже не догадываясь, что вместо саке подростки делят кредиткой грамм. Ему противно до скрежета зубов, ему отчего-то больно и дико обидно. Сейчас он ощущает себя особенно мягкотелым и уязвимым — как позволил кому-то так просто собой крутить, утаивая очевидную правду? Ему хотелось рвать и метать, бить, но не Чимина. Бить его вшивую компанию, тех людей, что поставляли дурь детям, но не его. — Я отправлю тебя под капельницу на пару дней, чтобы вывести из твоего организма то дерьмо, что ты в него накачал, — уже спокойнее говорит Мин, пока блондин тупит взгляд. — Остальное мы обсудим с тобой уже позже. — Я хочу обсудить это с тобой сейчас. — Что тебе непонятно в слове «позже», Чимин? — произносит Юнги даже слишком холодно, а у младшего по коже мурашки бегут. Он быстро кивает и выпутывается из чужих рук, чтобы упасть обратно на кровать. Хочется поговорить, но страшно лезть к брату, когда он такой. Хочется в лицо заявить о своих чувствах, но страшно увидеть в родных глазах осуждение. Да плевать. Он дрожащими руками включает psp и тупит взгляд.

***

Это был единственный их конфликт за тот день, после которого они сосуществовали, как и прежде, редко перекидываясь фразами и занимаясь своими делами. Оба ощущали заметный дискомфорт. Что-то будто бы было не так, как прежде. Юнги открыто, не боясь того, что услышит брат, обзванивал наркологические клиники Инчхона, сравнивая предложенные варианты, а младший в это время сидел безмолвно, тихо, словно и неживой он. Блондин свободолюбивый, об этом знали все его знакомые. Заточение в клетке с неисправными торчками казалось ему каторгой. Зачем ему лечиться, если он не болен? Наркомана исправит только смерть, а он и не наркоман вовсе. К чему эта видимость нормальности? Мимикрия под общество. Мимикрия под общество. Ему понравилось, как это звучит. Три слова ёмко описывают все его попытки подогнать себя под критерии «нормальности». Он наскоро набрал это словосочетание в заметки телефона и продолжил залипать в окно, не вылезая из прочного пузыря мыслей. Ему было, о чём сейчас подумать. В конечном итоге он всё равно оказался в палате. Выглядела она, стоит отдать должное выбору брата, не так тошнотворно, как могла бы: она напоминала комнату в не самом дерьмовом общежитии, была достаточно свободной и светлой благодаря окнам с выходом на принадлежащий лечебнице участок. Пахла хлоркой и медикаментами, аптекой и чем-то таким болезненным, неприятным. Была до скрипа чистой и практически пустой, в ней находились только две больничные кровати с бирюзовым постельным бельём, стоящие на противоположных концах палаты, две тумбочки из какого-то светлого дерева, небольшой стол с паролем от вай-фая и шкаф для одежды. У входа в комнату налево по короткому коридорчику находился санузел, благо в каждой палате он был свой собственный, не совмещённый для всех больных — этому Чимин бы не обрадовался. Его раздражал тот факт, что он временно заперт в рехабе, что для него — чуть более щадящее название дурки. Парень глубоко уверен в том, что дома справился бы с последствиями своего наркомарафона куда успешнее, чем здесь, в тесных больничных стенах, но решил не накалять их с братом взаимоотношения. Юнги так будет проще? Хорошо. Чимин перетерпит пару дней под капельницей в изоляторе, если это станет гарантом их скорейшего примирения. Намного больше, чем здешний интерьер, заинтересовал парня сосед по палате. Низкорослый парень с красными волосами в непропорционально больших наушниках, что отрешённо смотрел куда-то вперёд и подпевал случайному попсовому треку. Он был одет в цветную футболку с принтом какой-то подростковой музыкальной группы и свободные шорты, странные носки с надписью, которую Чимин не мог прочитать. Чудик представился как Черён, и только спустя минуту блондин подметил неладное. — Стой, Черён? Разве это не женское имя? — Конечно женское! Родители хотели девочку. — Ты ведь можешь сменить его, если тебе не нравится, что тебя кличут, как девчонку, — флегматично подметил Чимин, косо глянув на паренька. — Разве я хуже, чем девочка? — абсолютно серьёзно спросил новый знакомый, на что Пак, непонятливо изогнув бровь, отрицательно качнул головой. На лице красноволосого мигом возникла улыбка. — Вот видишь. Тогда зачем мне менять имя? В этом не было логики, как казалось блондину, но он решил не задавать лишних вопросов и не пытаться как-либо наладить контакт — он не пробудет здесь дольше пары дней. Наверняка этот Черён тот ещё психопат, в таких местах нормальных людей не держат. Только почему самого Пака сюда занесло? Грёбаный Мин Юнги должен был выбрать местечко получше для своего брата. — До тебя со мной жил ещё один парень, но он до последнего не хотел называть мне своё имя, — начал Черён вместо более тесного знакомства, активно привлекая внимание сожителя. — Так ты здесь уже достаточно давно находишься? Что за парень? — Он был влюблён в женатую медсестру, представляешь? — Чимин закатил глаза и фыркнул. Не любил этот парень сплетни, а такие сплетни не любил вдвойне. Перемывать кости за спиной у людей — не его прерогатива. — Он на твоём месте был, — заговорщицки улыбается и продолжает, — а ещё он недавно умер. Тут уже глаза блондина округлились, по размеру напоминая монетки в 500 вон, на лице застыл немой шок. Он быстро, словно ошпаренный, поднялся с заправленной койки, на которой удобно разлёгся, и только тогда услышал заливистый смех Черён. Разве можно смеяться в такой ситуации? — Ха-ха, ты чего такой дёрганный? Не в этой же палате этот чудик умер. Его тогда выпустили уже, — Чимин вскинул на него непонятливый взгляд, а красноволосый простодушно улыбнулся и выкрутил звук песни на всю, уплывая в свою вселенную. Эти несколько дней, думается блондину, пройдут отвратительно. Пак никогда не подумал бы, что так обрадуется внезапному приходу медсестры. Глаза мазнули по кольцу на её безымянном пальце, а затем с долей любопытства пробежалась по лицу — симпатичная. Интересно, это она? Блять, да что за мысли?

***

— Гук-и, ты планируешь с братом видеться или мне уже и не рассчитывать на встречу с тобой? — слышится из динамика микрофона, пока Чон, удобно устроившись в кресле кабинета, перебирает околоважные бумаги. В последнее время Чонгук погрузился в работу с головой, отчего-то проблем навалилось непосильное множество. Начиная от низкой эффективности работников нескольких ключевых отделов, заканчивая появлением на рынке сильного соперника. Тот только выбрался из памперса, а уже метит на вершину. До Чона ему откровенно далеко, но недооценивать конкурентов — удел глупцов. — Маршал, — звучит даже мягко, — у меня дни забиты. No hay tiempo. Не могу я сейчас выделить себе пару свободных часов, пойми ты. Чонгук и не вспомнит, когда начал звать Хосока Маршалом. Эта привычка появилась в глубоком детстве и актуальна для них по сей день. Для него это родное, тёплое душе. Его Mariscal. — Я подъеду к тебе завтра в пять, и чтобы в доме не было шлюх. — Я ненавижу тебя. — Я знаю. И обсудим, что у тебя там с работой, — мирно подытоживает Хосок, вслед за чем сбрасывает трубку. С ним невозможно спорить.