Мимикрия.

Gryobanye blyat' vyhodhie. Учёба помогала Юнги бороться с навязчивыми мыслями, отдых же заставлял его тонуть в событиях дневной давности и невзрачных стенах небольшой холодной студии, лишившейся уюта с уходом оттуда младшего брата Мина, дарившего этому месту какой-никакой свет. Крепкий кофе без сливок и сахара, сэндвич с тунцом, промозглый ветер через приоткрытую форточку — цикл повторяется из раза в раз, а по вискам набатом стучит густая тревога, лавинообразно паразитирующая в заполненной черепной коробке. Его брат — гей. Действительно гей. Трахается с парнями. Долбится в задницу. Спит с ним в одной кровати уже несколько лет, словно нет в этом ничего противоестественного и аморального. Да что за чертовщина? Мин зарывается в волосы пальцами и шумно дышит, совершенно дикими глазами таращась в угол полупустой комнаты. Он не понимает, отчего у него так сильно бьётся сердце за клеткой из рёбер, поэтому глушит боль горьким кофе кружка за кружкой и сносит свою тахикардию на запредельное количество кофеина в организме. По венам вместо крови тугим потоком бьёт щемящая боль — почему так колит? К Тэхёну, чтобы обсудить насущное, сейчас не попасть, а других людей в его близком кругу никогда и не было — ему всегда хватало этой кучерявой бестии. Поэтому справляется Юнги один, как делал всегда. Не бежит от проблем, а позволяет им альфа-лучами проходить через себя, поражая на своём пути жизненно важные органы. Сердце и так уже ни к чёрту, пусть и остальной организм канет за бесполезной мышцой. Хуже не будет. Глаза бьются об углы комнаты, то и дело наталкиваясь на вещи, связанные с братом: стопка манги, пустые упаковки из-под рисовых медовых чипсов, диски из-под игр, бережливо упакованные в специальные пластиковые кейсы. Здесь всё пахнет им. Каждый угол помечен мальчишкой, в каждом углу он оставил жизнь. Юнги безвольно облокачивается на спинку дивана и закусывает губу. Ему важен Чимин, но он не сможет принять чувства этого мальчишки. Младший ведь только прошёл через пубертат, это всего лишь последствия всплеска гормонов, юношеский максимализм, мальчишеская взбалмошность. Блондин нормальный, откуда в нём может быть это? Наиграется и выкинет мысли о гомосятине из своей головы, его нормально воспитали родители. Его отец — человек слова, мужчина с тяжёлым характером и стальными принципами. Не мог он воспитать педика. Пак не мог оказаться таким. Мерзость. Юн мажет глазами по столу и натыкается и на ноутбук своего младшего. Наскоро смачивает сухие губы остриём языка. «Я сплю с другим человеком. Он трахает достаточно хорошо, чтобы я был полностью удовлетворён». Слова брата всплывают в голове сами собой, а совесть даёт заднюю. Однажды он уже прошарил личные переписки брата, сделать это второй раз будет куда проще. Правила морали уже не ебут, доверие ещё с прошлого раза подорвано. Хуже не станет. Мин не знает, что именно правит им: любопытство или ярость? Но он открывает аккаунт брата и наскоро вводит пароль со стикера, до сих пор висящего на видном месте. Чимину было не до того, чтобы отдирать эту наклейку, он даже не задумался об этом, когда ненадолго перед отъездом в лечебницу попал домой. Перед глазами всплывает страница с, как минимум, сотней активных чатов, а Мин скептично изгибает бровь. Как можно было забыть, что Чимин — клинический игроман, который в сети проводит времени втрое больше, чем в реальной жизни. В закрепах висят всего несколько чатов, один из которых принадлежит отцу блондина, а два оставшихся Юнги внимательно сканирует и, сдавшись, поверхностно прочитывает. Ничего приметного он не подмечает, пока не переходит в диалог со вторым человеком. Аватарка у него отсутствует, в нике стоит точка — к чему такая скрытность? Он переходит в раздел с вложениями и едва ли не давится свежезаваренным кофе. Там Чимин. Много Чимина. Совершенно нагого, похабного, фотографирующегося в раздевалках магазинов и общественных туалетах торговых центров. С припущенными штанами и блядушным прогибом, со слюной на подбородке и едва ли трезвой улыбкой. Блядство-блядство-блядство. Мин чувствует непонятный жар где-то ниже трахеи. Знакомый, но незнакомый. И продолжает листать фотографии, шумно выдыхая. Надо бы закрыть вкладку и выйти с аккаунта Пака к чертям собачьим, но старший уверяет себя в том, что бегство от проблемы — безответственность. А просмотр обнажённых фотографий брата, значит, — вполне ответственный поступок. Даже мудрый! — Да что за… — тянет Юнги, осознавая, что у него встал. Встал не на девчонку из порно и не на откровенный постер, а на его младшего брата, с которым он живёт плечом к плечу не первый год. Он откидывает назад голову с раздражённым мычанием и запускает ладонь под шелестящую ткань домашних шорт. Похуй. Он дрочит не на своего брата, а на его тело, это не считается инцестом. Его вообще не привлекают парни, просто так совпало. Может, это вообще утренний. С небольшим запозданием.

***

Чонгук пробегает глазами по Инчхоновским высоткам, одинаково серыми фракталами раздвоившимся за окном, и выдыхает сквозь расслабленную полосу губ сигаретный дым. С двадцать шестого этажа особенно интересно наблюдать за копошением города-милионника, человеческий муравейник перманентно подвижен. Чон барабанит пальцами по стеклу кофейного столика в сантиметрах от пустого бокала. Мысли путаются, но он сейчас думать и не хочет. — Tesoro, мальчик мой, — полупьяно произносит Гук, набирая знакомые цифры, и усмехается. Он звонит Тэхёну только тогда, когда в слюни пьян. А малец неизменно берёт уже спустя первый гудок, не заставляя ждать. Преданный. — Ало? — слышится сонное. Спал? Так рано ведь для сна. — Тэ, мой маленький, — начинает Чон наполовину разборчиво. — Ты пьян, Чонгук, — слышится неуверенное. — Я выпил совсем немного, мальчик, не надо кукситься. Ты приедешь ко мне? — Приехать? — в голосе отчётливое удивление, — но я не могу, меня не пустят родители. — Разве ты не достаточно самостоятельный и взрослый, чтобы самому решать, куда ездить, а куда — нет? Давит, точно зная, что точку воздействия выбрал правильную — Тэ всё сделает, чтобы доказать свою самостоятельность. Он чересчур ценит личную свободу. — Я не шлюха, чтобы приезжать по первому твоему велению, Чон, — хо-хо, у мальчика режутся зубки? А голос-то дрожит предательски. Ничего страшного, и не таких приручали. — Ты не шлюха, ты моя маленькая шлюшка. Я не обязательно буду тебя трахать, как ты не поймёшь? Но, если захочу, то, конечно, сделаю приятное нам обоим. Я жду тебя у себя через сорок минут, сбегай в душ. — Гук, перестань мне приказывать. — Повтори, — в голосе слышится сталь, а на обратной стороне доносится испуганный вдох Тэ. Мальчик уже промаринованный, готовенький. — Гук… — Я знаю своё имя, Тэ. — Я приеду. Канарейка сама летит в свою золотую клетку. Не пришлось даже давить. Чонгук сбрасывает вызов и откидывается на кресло, которое приятно похрустывает под телом покрытием из натуральной телячьей кожи. Он тушит бычок в тот же пустой бокал с влажным от вина дном и прикрывает глаза. Видения из прошлого в последнее время с небывалой частотой его преследуют, а он всё цепляется за тот луч света, что однажды его спас. И теперь он еженедельно трахает этот луч, наслаждаясь его молодым телом. Это не растление неопытного мальчишки, это духовное успокоение — разные ведь вещи? И сейчас, когда на душе чересчур неспокойно, надо выжать из своего света всё. Это давно утвердивший себя метод. Ведь любая жизнь — мимикрия под социальные стандарты. А если самые негуманные вещи подвести под общепринятые нормы, они станут допустимыми? Уже стали. Примерно тогда, когда Тэхён предложил переступить через БДР, а Чонгук позволил себе задуматься. Нет, не согласиться, всего лишь задуматься, но это уже прыжок в бездну. А засасывает бездна нещадно. Мужчина ждёт приезда своего Tesoro и попутно стягивает футболку. Жарковато. Для своих лет он выглядит даже слишком хорошо — подтянутый, поджарый, загорелый. От пупка до лобка идёт полоска тёмных волос, лицо извечно гладко выбритое. Ниже груди странная надпись, которую Тэхён никогда даже не пытался перевести — не знает он этого языка. И дата рождения Тэ, но отчего-то с другим годом. Нет, Чон набил её задолго до их встречи, но молодой Ким часто шутит на этот счёт. Узнать, что означает эта дата, уже даже не пытается — ему не отвечают, а он и не лезет. Минуты тянутся долго, лениво, ну и пусть. Хотя бы не летят. Чон даже успевает задремать, как слышит привычное копошение в коридоре и ловит себя на вопросе «кто?» Вот умора. Пора бы браться за дело, бессознательное-то по версии Фрейда не врёт. Он ждёт своего мальчика, какое здесь может быть «кто»? Здесь может быть только «Тэхён», который уже своей неуклюжей походочкой проваливается в комнату и тупит взгляд, озадаченный чужой отстранённостью и смущённый своей резкостью. Тут же вытягивается по струнке и пытается сделать серьёзное лицо — что за ребёнок? Трахнуть бы этого ребёнка, прямо с порога натянуть. Но мышцы слушаются слабо, координация после выпитого тоже хромает. Поэтому Чон двумя пальцами подзывает мальчишку к себе, не поднимаясь с места, а тот безропотно идёт. Шуганый весь, но так храбрится. От матери, что ли, влетело перед выходом? Она у него коза та ещё, уж Чонгук знает хорошо. — Зачем ты меня позвал? — А зачем ты приехал? — резонно спрашивает Чон, а Тэ хмурится и поджимает губы. Милый мальчик. — Я не хочу с тобой трахаться. И вообще. Чёрт, да почему ты со мной обращаешься, как с игрушкой какой? Надо — зовёшь, не надо — на улицу чуть ли не голышом выгоняешь? Я тебе вещь? — мозгоёбство Гук не любил никогда, но сегодня разрешил Киму покапризничать, пропуская мимо ушей чужие слова. — Ты вообще меня любишь? — Я люблю, что ты меня любишь. — МЕНЯ, Чонгук. Меня ты любишь? — А ты? Любишь себя? — совсем расслабленно. А Тэ уже практически трясётся от эмоций, так и не получивший желанного ответа. Он отворачивается и поджимает губы, складывает руки на груди, а в глазах такой страх стынет. Животный, живой, болезненный, дикий. И Чонгук внезапно кривится, опускает взгляд, но процесс уже запущен — не остановить. Сам с таким взглядом стоял, приходилось. Сам абстрагировался и жался в угол, только бы защититься. Не от любимых рук — от обидчиков. А что хуже? И почему его присутствие не подавляет, а вызывает новый приступ? Анальгетик Тэхён уже не спасает от душевной боли? Бред какой-то, это его личная панацея, такая лирично грустная сейчас, красивая. Хочется сфотографировать. 20 лет назад. — Правда пидор, что ли? Вот уродство, — мерзко хихикает пятнадцатилетний парень с противной щербинкой между зубов и землистым цветом кожи. Они все выглядят болезненно, этот детдом никогда не отличался хорошими условиями — скрипучие кровати, зелёная плесень в углах грязных туалетов, пресная еда и частенько ржавая вода. Он пинает колено Чонгука, заставляя его широко раздвинуть ноги, пока два других мальчонки помладше удерживают его сидящим на полу с убранными назад руками. — Блять, да у него стоит! — слышится звонкий голосок, а общая ванна тонет в издевательском смехе. Все тычут своими короткими детскими пальчиками на стоящий член Гука и угарают отвратительно громко, а тот рычит и сводит колени, скалится. Чонгуку 12. И он правда не хотел ни на кого пялиться. Он не контролирует свою физиологию, но как объяснить это ребятне? Никак. И похуй на этих мразей, он и так бы не стал перед ними объясняться. Между ног прилетает чья-то лодыжка, а Чон скулит подбитым псом, сгибается в три погибели от нестерпимой боли и жгучего стыда. — Я не пидор… — рычит забито, смотря исподлобья на своего палача. Ему не верят. Он и сам знает, что это ложь. А там, внизу, так ужасно неприятно болит. Настоящее время. — Гук? — Тэхён, уже не обиженный и не прыткий, трясёт Чонгука за плечо, но он не отвечает. Тяжело дышит и смотрит в одну точку, одними губами что-то шепча, не воспроизводя при этом ни единого звука. — С тобой всё хорошо? Я что-то сделал не так? 20 лет назад. — Смотрите-ка, наш пидорок свои гейские журнальчики задрачивает. Не хватило тебе наших уроков, глиномес? Или, может, он заднеприводный, — подросток упивается своей властью над зашуганным ребёнком и высоко поднимает глянцевый журнал. Тот принадлежит вовсе не Чонгуку, он даже в лицо его ни разу не видел, но кто ему поверит? Он пытается делать вид, что ему плевать, и не обращает внимание на попытку унизить. А потом в челюсть прилетает кулак. Во рту металлический вкус, а в ушах звенит. Его, временно дезориентированного, поднимают и кидают животом вдоль кровати, чтобы задница с ногами свисали на пол. И стягивают штаны. Сознание долго прогружает этот файл, постоянно стопорится, защищая детскую психику от болезненного опыта. А потом Гук осознаёт. Чон вскакивает, пытаясь отбиваться локтями, кричит, чтобы услышали взрослые. Но всё напрасно. — Не так же страшно было, пидорок? Чмошник малолетний, — елейно тянет парень, застёгивая свой дешёвый ремешок и ширинку. Чонгук не отвечает. Ему уже всё равно. Анус жжёт, потому что его ебали без гандона на дешёвом креме для рук с заканчивающимся или уже вышедшим сроком годности. Но и на это насрать. Уже на всё абсолютно похуй. — Распаковали нашу недотрогу. Настоящее время. Тэ, осевший в ногах у ног Чонгука, смотрит с ужасом в любимые глаза и не знает, что предпринять. Вызывать скорую? А чем та поможет? Это же явно что-то из разряда психиатрии, врачи тут бессильны. Всунут свой гадкий аспирин, затолкают свечку от температуры и уедут восвояси. А что тогда делать? Психологи вообще выезжают на дом? Надо найти номер, иначе кто-то из этих двоих сейчас определённо свихнётся. За размышлениями он не замечает сигнал, с каким обычно открывается дверь, и шорохи из прихожей. Тут кто-то есть? Но ведь ключ есть только у Чонгука и Тэ, нет? Грабители обычно не приходят с ключ-картами, это точно кто-то свой. Но кто? Мальчонка высовывается и сталкивается глазами с рослым парнем. Вытянутое лицо, глаза прямо чононвские. Может, родня? — Тэхён, ты? А, так вот чего Гуки трубку не берёт. Я тогда попозже заеду, только предупреди эту мелочь, чтобы перезвонил, — улыбается тот и хитро сверкает своей улыбочкой. Статный. Он знает Тэхёна? Откуда? И почему Чонгук мелочь. Слишком много вопросов разом — что это вообще за ерунда? — Стой, — неуверенно произносит и делает слабый выпад вперёд, пытаясь цепануть мужчину рукой. — М? — Там Чонгук. Сидит. Чонгуку плохо. Ты знаешь, что с ним? С Чонгуком, — невнятно произносит Тэ, часто-часто произнося имя своего бойфренда, всё никак не слепляя отдельные слова в цельную мысль. Но пришедший человек всё понимает. Мужчина кивает и, так не сбросив с ног обувь, проходит по известному направлению к Чонгуку. Гость он здесь явно не самый редкий, путь знает хорошо, несмотря на хорошую квадратуру квартиры. Тэ наблюдает и остаётся в стороне — сейчас он будет бесполезен. Как бы не хотелось ринуться к любимому, это будет лишним. Только помешает. А так тянет. — Маршал? Маршал? Кто это? — Todos los bastardos murieron. Mírame. Cree usted esto? Todos murieron. Y todavía tienes que vivir y ser feliz. Vamos, concéntrate en mí. — Sí. Они говорят на испанском? Что, мать вашу, происходит?