Мимикрия.

— Он спит, Тэ, всё хорошо, — уверяет мальчишку отчего-то чересчур спокойный Хосок, а сам лениво трёт пальцами переносицу, заведомо готовый к очередной истерике мальца — на эмоции тот не скупится, дарит их миру щедро даже когда пытается скрыть свои внутренние терзания. Ненавязчиво, порой закрыто и камерно, но всё равно вместе с углекислым газом выдыхает ощутимую нервозность. А Чон, слишком зрелый для ребяческого максимализма и пустых страданий, старается усмирить мальчонку, но смотрит на него без укора. Ребёнок ребёнком в свои двадцать с небольшим, что с него взять. Прошло порядком получаса с момента, как Чонгук, успокоенный, как выяснилось, своим старшим братом, отмахнулся от предложенного чая с успокаивающими травками и провалился в глубокий сон. Тэхён так и остался сидеть на дорогом паркете цвета mahogany у королевских размеров постели своего бойфренда, разглядывая умиротворённое лицо на чёрных простынях, пока его не прогнал оттуда старший Чон — ему стало откровенно жаль перенервничавшего пацанёнка, что сейчас стеклянными глазами пялил на младшего брата Хосока — вцепился в него, как клещ энцефалитный, честное слово. Только он не кровь сосёт, а энергию. И, скорее, даже не он, а из него. Выпивают всё, восполняя собственную пустыню, и выкидывают на регенерацию, чтобы позже возобновить цикл. Была бы его воля — Хосок забрал бы мальчишку под своё крыло и вправил мозг младшему брату. Но импульсивное желание перекрывал разум, что кричал очевидное: не время действовать вслепую. — Так что с Чоном произошло? — У него такое бывает, всё в порядке. Набери мне, если это вновь произойдёт при тебе, и передай трубку ему. Ничего катастрофического, не паникуй только, — произносит Хосок, выводя для мелюзги номер своего мобильного на старой визитке брата, и закуривает тонкую сигаретку прямо тут, даже не выходя на лоджию. Странные эти Чоны, копоть на потолке останется ведь. — Нет. Я хочу знать, что с ним произошло, мне не нужны эти ваши шаблонные «Всё хорошо», «Всё наладится», — его бровь ползёт вверх, а губы кривятся пренебрежительно. — Я не ребёнок. Я могу узнать, что происходит с моим парнем. — Тэхён, ты ещё многого не понимаешь. Я и не могу рассказать тебе личную информацию Чонгука, он не оценит. Ты же знаешь его, — произносит старший и приободряюще похлопывает мальца по руке, пока тот щетинится и подтягивает к подбородку плечи — уже сродни рефлексу. — Он сам расскажет тебе всё, когда очнётся. — Я могу остаться здесь? Может ли он? Родители наверняка волнуются, мальчонка точно не знает — мобильник не проверял — но уверен, что пара пропущенных вызовов там точно есть. И воспитательный пеньдель, вернувшись домой, он получит точно. — Проснётся он уже расслабленным, поэтому, полагаю, да. Но мне уже пора выезжать, я ненадолго к нему заскочил, — неопределённо машет в воздухе папкой с документацией, показывая одну из основных причин (вне)планового визита, и неспешно движется в сторону входной двери. — Стой, подожди. — Слушаю тебя, Тэхён, — произносит, не останавливаясь. — Ты знаешь, почему тут пахнет пионами? Хосок плавно тормозит — он вообще всё делает без спешки, даже как-то манерно — и отчего-то сочувственно смотрит на парня. Не с той жалостью, с которой смотрят обычно на травмированных спортсменов и закончивших блестящую карьеру бизнесменов, нет. Он смотрит на него, как на немощного и жалкого, и это вызывает у Тэхёна раздражение. Мальчонка ответа на свой вопрос не получает — дверь захлопывается. А он уже и не ждёт. Поджимает губы и кидает неопределённый взгляд на Чонгука, что даже во сне, совершенно расслабленный, выглядит как-то недружелюбно. Кто же тебя настолько обидел? Больше всего Тэ ненавидит сочувствие. Жалеют жалких, а он себя таковым не считал никогда — хранил свою честь, а позор быть настолько униженным широко обходил. Но с Чонгуком другим быть и не получается. Либо жалкий, но рядом, либо гордый, но порознь — и как тут выбирать? Так и болтается гордо-жалкий между Чонгуком и его отсутствием.

***

Очередной день в «изоляторе», как его прозвали Черён с Чимином, даже не сговариваясь друг с другом, тянется тягуче и медленно, словно задубевшая на морозе жевательная резинка — крайне туго. Пак своевременно принимает лекарства, что приносит ему симпатичная медсестра с неприятно высоким голосом, рубится в игры на своём стареньком psp, ест пресную похлёбку и спит по расписанию — и всё под монотонный бубнёж этого неугомонного соседа-снегиря. Блондин заметил, что Черёну даже не требуется ответ на его частые реплики, ему нужны только уши, что хотя бы на 10 процентов из 100 способны слышать, и всё на этом. Он балаболит обо всём на свете, забавно покачиваясь на кровати в позе лотоса, делится сплетнями и водит в их с Чимином палату парней из соседней. Паку бы возмутиться и прогнать лишний источник шума, но те их правда выручили, если таким словом можно назвать то, что эти лбы помочились за мальчишек в баночки, чтобы анализы были кристально чистыми — это является гарантом скорейшей выписки парней из этого места. Блондина в один момент даже перестал раздражать голос местного шута. Было в этом парне что-то простое, лёгкое на подъём — этим он напоминал Паку его друга. Такая же красная шевелюра и идиотская лыба, разве что у Черёна этого волосы куда ярче окрашены, аж в глазах рябит от обилия цвета. Больничные стены давили не меньше прежнего. Несмотря на стерильную чистоту, здесь было некомфортно. Запах болезненности и медикаментов и неприятно-жалостливо-непонятные взгляды медсестёр делали это место непригодным для долгого здесь существования. Здесь хочешь не хочешь, а начнёшь ощущать себя больным. Чимин даже не стал разбирать привезённую ему братом сумку с вещами — не хотел, чтобы его шмотки пропахли больницей. Он высвободил только зарядник и пронесённую ему братом пачку рисовых чипсов — приятный жест, но злость на Юнги никуда не делась. Разве что совсем немного. — А ещё он однажды запихал в рот лампочку и попытался…! — как всегда без устали балаболит Черён, активно при этом жестикулируя, а Пак слушает его вполуха, занимаясь своими делами, но суть рассказа кое-как улавливает. — Да ну? — фыркает парень, имитируя удивление, и продолжает рубиться в свои стрелялки — никогда не надоест. За дверью слышится ровный отстук каблучков молоденькой медсестрички, которая вполне себе приятная девчонка, когда молчит — ну на кой чёрт Бог наделил такую славную оболочку таким противным голосом? А затем, когда дверь в их палату открывается с тихим «вшшшш», к ровному стуку добавляется ш-шершавое ш-шуршание бахил, дополняя полифонию. «Целый ансамбль», — фыркает Пак мысленно и поднимает взгляд, готовясь увидеть очередного приятеля Черёна, что умудрился тайком протащить им крафтовое пиво. Но, в противовес тому, видит своего брата и, нисколько не ожидавший такого сюжетного поворота, роняет челюсть на пол. — Чимин… — начинает Юнги устало, но его перебивает Черён, донельзя рассерженный тем, что его историю нагло прервали. И братья синхронно переводят взгляды — один удивлённый, другой заёбанный — на красноволосого. — Столько кровищи было! А ты с таким спокойным видом, словно ничего и не произошло, — возмущается снегирь безучастностью Пака, а Юнги, кажется, седеет из-за этой реплики мальчугана. — Крови? — серо уточняет Мин, глядя на брата, а тот, с минуту обрабатывающий информацию и не понимающий такого удивления брата, наконец понимает, что к чему. И едва ли не падает со смеху, но умудряется выдержать безучастное лицо, мол, да, всякое бывает в жизни. Даже глаза меланхолично прикрывает — вот ведь актёрище! — Конечно крови! Он кровью харкался, кажется, целый час. Думали всё, кокнется дурак, но обошлось чудом! — продолжает Черён в красках описывать свои похождения с энным приятелем, размахивая руками, вдохновлённый таким заинтересованным слушателем, а Юнги аж присаживается — колени вмиг осиновыми прутьями подгибаются, отказываются держать на себе вес тела. Смотрит совершенно стеклянными глазами то на красноволосого, то на своего блондина, и вдруг без лишних колебаний крепко прижимает брата к себе, лбом утыкая его в своё плечо. Чимин больно бьётся кончиком носа о ключицу брата и, не сдержавшись, всё же заливается беззвучным смехом. Плечи трясутся от начинающейся истерики, руки дрожат — а Мин на слёзы всё сносит. Всё, заключает для себя Юнги. У брата уже нервный срыв, непереносимость лекарств, и вообще кровью хлещет… почему-то. Загубил он парня, засунул не пойми куда. Бестолочь, ещё и старшим братом себя называет! — Чим, я бы никогда тебя сюда, если бы знал, что всё так выйдет, — начинает Мин со всей своей зрелой серьёзностью, запуская пальцы в блондинистые волосы, чтобы успокоить брата. А тот отчего-то пуще прежнего трясётся — жар у него, что ли? А вдруг, приступ какой? Стоит позвать врача, но старший цепенеет с братом на руках. А Черён всё сидит на краю своей кровати, вытаращив глаза, и наблюдает за открывшейся сценой. Глупые они, что ли? Он им такое рассказывает, а они обжимаются, словно места на больничной койке мало. — Ну и потом Хон в больничку слёг, в порезах же всё нёбо было, — подытоживает парень, а Чимин, весь в слезах из-за безудержного смеха, заходится очередной волной. Парня аж скручивает. — Какой Хон? — в непонятках спрашивает Юнги, медленно поворачиваясь к красноволосому. — Ну, тот, который лампочку в рот засунул. Потому ещё плевался кровью. Ты не слушал меня, что ли? — раздосадовано мурлычет мальчуган, а до Мина внезапно доходит. Чимин поднимает покрасневшую мордаху, уж слишком сильно желая запечатлеть реакцию брата, а тот сидит с лицом-кирпичом, никак ситуацию не комментируя. Ну вот что за уебанство-то, а? — На территории нельзя курить, Юн, — с ехидной улыбочкой поднимает брови Чимин, на что брат только фыркает, затягиваясь своими тонкими ментоловыми. По покрасневшей коже акупунктурными иглами разросся мороз, щиплет, но ему плевать. Пак метафорически согревает его своим нахождением рядом (а физически, вашу ж мать, что за холодрыга!), большего ему и не нужно. Они, обменявшись немыми взглядами, пришли к общему решению прогуляться по территории лечебницы. При Черёне откровенничать — дело гиблое, всему отделению наркологии растрещит, ещё и сам дополнит, поэтому небольшой садик со старой, но ухоженной беседкой, — наиболее рациональный для них вариант. В это время мало кто выходит на улицу, холод стоит жуткий. — Плевать, Чим. Нам нужно обсудить кое-что. — Здесь не о чем говорить, Юн. Не лечится это, серьёзно тебе говорю. Да, вот такой вот я. Пидор, петух, как хочешь зови. Не перекроить уже, это в заводской системе прописано, — едва ли не на пальцах поясняет брату спокойный Чимин, пару раз прокрутивший этот разговор у себя в голове. Чем ещё ему было заниматься, когда он оказался запертым в палате с ненормальным? Только планировать скорое будущее. — Стой, Чим, я не про это, — пытается вклиниться Мин в монолог брата, но тот старательно воспроизводит вслух речь, что, кажется, заранее сочинил и пару раз отрепетировал. — Ты книгу зачитываешь или со мной общаешься, радио мелкое? — Тэхёна же ты принял? Меня тоже примешь. Да, пусть мои чувства и невзаимны, переживу я это. Главное, чтобы отношения между нами не испортились, а влюблённость эту дурную я загл… — Зачем ты спишь с Чонгуком? У Юнги лишь этим получается заткнуть бесконечный поток слов со стороны Чимина, а тот, кажется, на секунду уходит в астрал. На периферии сознания мальчонки маячит глухая паника, а тело, где каждое хитросплетение мышц вмиг обросло свинцом, столбенеет. Его руки не его, его ноги не его. И сам он сейчас не он — так бы хотелось, чтобы это оказалось правдой. Блондин поднимает пустой взгляд на лицо Юнги и, что самое страшное, не находит там осуждения. Только отчаянье, грусть и, кажется боль. Не умеет он читать по глазам, половину очевидно додумывает, но нет там ни злости, ни разочарования. Лучше бы кричал. — Откуда ты знаешь?