Мимикрия.

Чимин стоит, словно к земле прирос, и теребит пальцами шелестящую полиэстровую поверхность пуховика. Тело дрожит, а он промозглый ветер обличить пытается, словно его это вина. Блондин тупит взгляд и не знает, что ответить на эти слова брату. «Мне нужны были деньги» — звучит так, словно Пак заправская шлюха, готовая раздвинуть ноги, лишь заслышав шелест парочки миллионов вон в толстом бумажнике, но ведь это не так. Он спит с Чонгуком, потому что любит секс, а у этого секса к тому же есть очевидная выгода — ему готовы оплатить обучение, куда на бюджет пройти практически невозможно, а продолжать терроризировать отцовский кошелёк просто напросто стыдно. Это не деловые отношения, где за сладкую ночь ему на счёт перечисляют круглую сумму, нет. Они, скорее, что-то около любовников. Что-то одновременно чуть меньшее и чуть большее, чем любовники. Блондин выдыхает свою нервозность, смаргивает секундное замешательство и старается говорить спокойно. Его флегматичность и вечно безэмоциональное лицо тому содействуют — его постоянный козырь. — Это моя личная жизнь, Юнги. Я могу спать с тем, с кем я захочу, и ты на это никак не повлияешь. — Ты не можешь спать с больным на голову ублюдком, который, к тому же, является парнем Тэхёна, — Мин закипает, это видно по резкости, с которой он произносит слова, и дёргающейся верхней губе. Пак уже выучил все «распальцовки» своего брата. — А ты не можешь мне запрещать с кем-то трахаться. Захочу — хоть самого твоего Тэхёна прокачу на члене. Хватит мне указывать, что делать, ты уже достаточно всего наворотил, чтобы подпортить мне жизнь. Мин на секунду виснет, осмысляя слова, сплошным потоком вывалившиеся изо рта младшего, и вздёргивает брови. — Закрой свой поганый рот, Чимин, — цедит сквозь плотно зажатый ряд зубов и отворачивается, — и возвращайся обратно в свою палату. Через двадцать минут у тебя капельница. — И это всё, что ты мне скажешь? Мин, хотевший провести этот диалог совершенно иначе, только поджимает губы. Он хочет сказать «нет», но не может. Сегодняшний разговор обречён на недосказанность. — Уходи. Я не стану повторять. Уйти? Хорошо. Он уйдёт, ему несложно. Пак разворачивается, с характерным шелестом накидывая на голову объёмный капюшон, и, поскрипывая редким снежком, идёт к пятому входу, откуда быстрее всего можно добраться до своей палаты. Наверняка Черён уже заскучался. Глаза бьются о ровные углы геометричного здания, что снаружи выглядит куда приятнее, нежели внутри: корпус наркологии облицован перманентно вымытым тонированным стеклом. Простые формы, благородный серый цвет, бетон и синтетика, стилизованная под общее настроение вентиляция. Наружность лечебницы напоминает инчхоновские бизнес центры, но уступает по количеству этажей, внутрянка же, не менее богатая, кричит о том, что это место — далеко не хостел. Больше всего Чимина убивает запах и отношение персонала, обилие техники и медицинских принадлежностей не так гнетёт. Если к первому возможно привыкнуть, второе с каждым днём всё больше давит, заставляя ощущать себя немощным. Эта гипертрофированная забота, чересчур мягкая речь и обращение, словно с людьми неисправными, доводит до белого каления. Он ненавидит это всеми фибрами души. Ему здесь душно. Путь до палаты, что занимает чуть больше минуты, кажется Чимину странным. Именно странным, а не каким-то ещё. Словно с места главного героя его сместили, понизили до безликого npc, который просто выполняет свою функцию. А Пак даже функции своей не понимает, ещё и эмоции стопорятся, словно их зажёвывает из-за своего изобилия. Совершенная пустота. Он смотрит, как мелкие хлопья снега падают на его белые ресницы, и морщится. Надо бы застегнуть куртку, но пальцы продрогли настолько, что он не может нащупать ими бегунок: они не гнутся и сильно потеряли в чувствительности. А Юн смотрит вслед брату и держит себя, чтобы не сорваться за ним рысцой, словно лев, завидевший свежее мясо. Огонь доходит до фильтра, обжигая пальцы, и парень с тихим «айщ» бросает на припорошенный снегом газон бычок. Пора ехать. Но, кажется, не домой. Вернее, не к себе. — Ты чего такой потерянный? Морда ещё более недовольная, чем всегда, — спрашивает Черён, завидев до костей промёрзшего Чимина, и просовывает ему тёплое полотенце — их только принесли из стирки. Пак не отвечает, замерев на месте. В эту секунду кажется, что парень даже не дышит, чересчур неподвижным тот выглядит сейчас. Не слыша минутой ранее гам широко отворившейся двери, Черён подумал бы, что это голограмма с гиперреалистичной графикой. Чимин с полминуты смотрит нечитаемым взглядом на красноволосого, у которого рука уже затекла держать махровую ткань, и внезапно подаётся вперёд. Уже похуй на последствия, просто хочется. Черён не успевает отреагировать, когда его губы накрывают чужие, и широко раскрывает глаза, когда его целуют по-животному пылко, грубо, буквально отнимая у него этот поцелуй. Секундное замешательство сменяется на милость. Парень откидывает в сторону полотенце, которое сейчас уж точно не в тему, и позволяет блондину делать то, что он задумал. На его лице даже не мелькает сомнение, снегирь обхватывает ладонью щёку Пака и углубляет поцелуй, но делает его чуть менее страстным и чуть более нежным, как любит он сам, не потакая Паковским прихотям. А Чимину явно плевать на изменения, он исследует остриём языка чужую ротовую полость и линию верхних зубов, где прощупывается слабое искривление — оба клыка под небольшим градусом симметрично наклонены к средней линии. Забавно, но ни капли не уродливо. — Зачем ты делаешь это, если не хочешь? — мурлычет Черён в миллиметрах от пухлых губ, всё так же не сопротивляясь напору нежных рук — до чего они красивы, когда так настойчивы. А Чимин не отвечает. Он, опьянённый досадой, кажется, только что осознал истинное определение безумия. И понял, что сам им является, никак иначе объяснить это иррациональное желание накинуться на соседа не выйдет. Пак, что уже успел расположиться на постели временного сожителя и нависнуть над ним, тягуче медленно поднимается, приседая, и трёт пальцами переносицу. Ублюдство-ублюдство-ублюдство. Что на него нашло? — Извини. Я не хотел тебя использовать. Вернее я хотел это сделать, но… но не хотел. Не хотел вот так. Извини, короче. — Там был твой брат? — Черён не выглядит расстроенным или злым, в нём видится только любопытство. Правда он, что ли, конченый в край? — Да, Юнги. — И он тебе нравится. — Тебе-то откуда знать? — спрашивает Чимин, но удивления не показывает. Со стороны, наверное, и правда виднее. Он где-то слышал, что человеческие отношения очевидны и прозрачны, если наблюдать за людьми, а не принимать непосредственное участие в их лобзаниях. Или Черён этот оказался слишком уж проницательным. — У тебя его фотография на обоях, — пожимает плечами красноволосый, а Пак едва ли не прыскает. Ну да, «со стороны виднее». — Как он тебя называет? — Не помню. Часто мелким зовёт, ласково может Чимой назвать. У нас нет каких-то особых прозвищ, этим он больше с Тэхёном балуется, его лучшим другом, — сам не понимает, зачем этим делится, но какого-то дискомфорта это не доставляет. Они вряд ли увидятся, когда завершится его «лечение», пусть знает всё, что захочет. Паку от этого ни горячо, ни холодно — никак, одним словом. — Тогда прикрой глаза, Чима, — шепчет Черён и, перебросив ноги с кровати на пол, медленно спускается на колени. А Пак, до которого чересчур долго доходила эта информация, внезапно опоминается. — Стой. Я не успел сходить в душ. — Расслабься, мне не противно, — произносит снегирь, уже расправляясь с чужой ширинкой. Безумие.

***

Тэхён и сам успел задремать, пока дожидался, пока проснётся Чон. Он давно утопил свою свободу на дне зрачков чужих глаз, но только сейчас задумался на тему того, было ли ему изначально это нужно. С какой целью он это сделал? Потому что любит. А что приносит ему эта любовь, кроме боли и разочарования? Это уже не любовь выходит, а херня какая-то. Но привязан он к Чону крепко, не оторвать. Даже с мясом не вырвать. И отношения их, если задуматься, никто и никогда не предавал, если не брать в расчёт те импульсивные слова Чонгука, которые наверняка правдой и не являлись. А как они могут являться правдой, если Чон время от времени с такой нежностью смотрит на младшего, что ноги подкашиваются? Ким не любит философствовать на тему своих чувств и эмоций, он в целом их слабо воспринимает, не различает и не торопится этому учиться, набивая шишки. У него крупный для его возраста опыт в отношениях, но все пробы были наивными и детскими, что назвать можно только кратковременными интрижками, не более. И все до одной с девчатами, хоть Тэхёна и тянуло больше к парням. Старался угодить предкам и не опорочить своё имя. Опорочить имя. Тогда у матери была крупная компания, которая отчего-то пошатнулась с появлением в семье маленького Тэ. Ким не видит в этом даже малейшей причинно-следственной связи, но ухудшения в финансовом плане и впрямь были, и были они ощутимыми. Если в раннем детстве его семья была баснословно богата, что, правда, помнит он смутно, то сейчас она на уровне «выше среднего». Возможно именно этим обусловлено предвзятое отношение Госпожи Ким к сыну, но ребёнок-то в чём виноват? Совершенно алогично винить в финансовых трудностях младенца. Не просил же их Тэхён трахаться без презерватива. В спальне Чонгука слышится слабое копошение, а Ким, навострив уши, высовывается из-за дверного проёма, рассматривая силуэт потягивающегося мужчины. Сколько прошло времени? Часа четыре, больше? — Я вижу тебя, Тэхён. Выходи, Tesoro. От его «Tesoro» по спине бегут мурашки, а Тэ лыбится объевшимся сметаной котом. — Ты в порядке? Что тогда произошло? — начинает мальчонка, а Чон глубоко вздыхает и накрывает глазами веки. То ли не хочет говорить, то ли готовится. Если разговор и состоится, он явно будет непростым, но пацан от намеченной цели не отойдёт, правду получит. — Это не то, о чём я бы хотел с тобой говорить, Тэ. В привычной манере начинает Чонгук, а девственную тишину пустой квартиры внезапно рассекает глухой стук со стороны входной двери. Звонок есть, в конце-то концов, зачем дверь кулаками лупить? Оба взгляда с нескрываемым удивлением ползут к источнику шума. Мужчина кого-то ждёт? Вряд ли, время для встречи никак не подходящее. Чон кивает Тэ в сторону двери, чтобы тот открыл, и идёт умываться, а мальчонка по привычке безропотно плетётся к прохожей. Стоит только провернуть ручку и толкнуть её вперёд, как глаза натыкаются на обезображенное первородной яростью лицо. Да такой яростью, что кожа свечным воском плавится, под пламенем чёрных глаз вздуваясь пузырями ожогов. Что за бред. — Юн? — ожидаемо подтормаживает Тэхён, широко вытаращив глаза, и истуканом стоит на месте. Мысли вразнобой бьются о стенки черепной коробки и дребезжат, словно в пустом баке, но что-то вразумительное никак не выдают. Чон позвал его? Или зачем он здесь? — Ты зачем сюда пришёл? И откуда адрес Чонгука знаешь? — сыплет растерянный мальчонка вопросами, пока его за плечи сдвигают с места, чтобы пройти внутрь помещения. Мин всем своим видом даёт понять, что на разговоры с мелким сейчас не настроен. Запыхавшийся, злой и, кажется, даже слабо трясётся от негодования. Друг вмиг побледневшего Кима проходит глубже в квартиру и окликает её обладателя, на что тот не торопится отвечать. Лишь спустя секунд пятнадцать Чон выходит к парням с абсолютным непониманием на лице. То есть, не один Тэхён тут совсем не понимает, что происходит? — Объяснитесь, наконец, что вы тут устроили? — не выдерживает первым Чонгук, а позже, поймав рукой кулак Юнги, уворачивается от попытки себя ударить. А Тэхён отшатывается назад, в его глазах уже не удивление, а чистый шок. Что за… От Юнги не пахнет алкоголем, что тогда нашло на парня? — Ты, мразь. Нравится тебе мальчиков помладше трахать, да? — Юнги не кричит, но в фальшиво спокойном голосе его слышен металл, холод, какой до мурашек пугает. Чон слушает глухую истерику вполуха, нечитаемым взглядом глядя отчего-то на сжавшегося в углу Кима, а не на Юнги, словно передаёт тому суфлёрно, чтобы ничему не верил. А Мин продолжает, ему не нужно для этого разрешение. — Сначала Тэхёна ещё мальком к себе под крыло забрал, теперь Чимина ебёшь. Вставляет? А вставит, если в интернете твоё ебало в этом ключе засветится, биомусор? — практически рычит Юн. А Тэ, всё больше шокированный, переводит взгляд с друга на своего парня и обратно. Чимин? «Отдалённо пахнет пионами. Так же, как и в машине Чона, когда он забирал пьяного Тэ. Так же, как и в его постели, когда он пытался силой взять младшего. Фантомный запах мужчины преследует его даже тут?» Это был Чимин? Запах Чимина. Его духи. Ими густо пропитались стены дома Чонгука. Они спали? «И отношения их, если задуматься, никто и никогда не предавал…» Не предавал? А как по-другому назвать это, если не предательством? Ему же, считай, изменяли. В этом же доме, где у Тэхёна есть свой угол. Тэ не знает. Боль, что хлещется где-то под трахеей, почему-то глухая. На первом месте разочарование и раздражение, да такое, что бесит Чон до чёрных мушек перед глазами. Он подставлял свою задницу, свято веря, что эти отношения нужны не ему одному. Нет, он тоже получал от их сессий и половых актов удовольствие, использованным себя он не считает, но осознание того, что в их историю только он вкладывал такой смысл, убивает. Это уже не БДСМ с доверием, которому нет конца и края. Это игры одного полоумного. Ким поднимает взгляд на Чонгука, что изображает стену, и кривится. Противно. Он не хочет любить его, но любит сквозь отвращение. И обещает себе исправить это. Ключ-карта от квартиры и дома летит в ноги Чону, что безразличным взглядом смотрит на парней, а Тэхён, развернувшись, выходит из помещения. И по ступеням бежит вниз, слыша за собой топот одной пары ног. Это явно Юнги, никто другой не согласился бы бежать за ним вниз с двадцать шестого этажа, поэтому повода для беспокойства нет.