Обманутые ожидания

— Мелкий, я в ночную, — убито хрипит сестра из динамика телефона. — Или в суточную, хуй его еби, тут жесть. Какие-то сраные демонологи призвали пол адского легиона вместо трех чертенят и… — на заднем фоне кто-то кричит, сестра чертыхается, шумно вдыхает. — Короче, деньги знаешь где, пожри что-нибудь с утра, да? — Мне ебаных двадцать… — Не матерись, — перебивает она, Ной фыркает. — Отбой, не скучай. Скучать не приходится. Он редко балуется домашними проектами, но препод по теории маг полей обещал автомат и рекомендации тому, кто притащит больше десяти кристаллов с теми самыми полями разных направленностей. Ной не сильно хорош во всем, кроме иллюзий, защиты и некоторых разделов боевой магии, но он старается как может и выкладывается почти до самого дна. Итог долгого-долгого вечера: еще три кристалла вдобавок к двум уже стоящим на полке. Те два — Ной сделал в самый первый день, а потом забыл про чертов проект напрочь недели на три. Пять дней осталось. Ной закатывает глаза, легонько бьет себя кулаком в лоб, вздыхает и идет в душ. Пять дней — и минимум пять-шесть кристаллов. Один-два в день — это же реально? Реально, да. Струи бьют по лицу, вода затекает в нос, он отфыркивается, трясет головой. Семинары. Он не помнит расписание семинаров, но в дни, когда они есть — один уже будет успехом. После семинаров себя бы до дома донести, а уж магичить еще что-то… — Бля, — проникновенно говорит Ной светло-зеленой плитке на стене, выключает воду и вылезает из душа. В запотевшем зеркале вместо лица — пятна. Черное — там, где волосы, бежевое и самое большое — само лицо и плечи, проступающий сквозь спадающую дымку зеленый — глаза. Ной не ждет, пока прояснится, вздыхает снова, чистит зубы и идет спать. Ему не спится. Подушка слишком тонкая, слишком горячая, слишком не так проминается. Он взбивает ее и ложится снова, потом приподнимается и взбивает опять. Еще под одеялом жарко. Еще затекает рука и ноет спина. Все ноет. Ной ноет. Руку на член он кладет натурально от отчаяния. Лениво дрочит, проводит пальцем по уздечке, морщится, потому что получается почти слишком сильно, убирает руку. Вздыхает снова, сгибает колени, проводит пальцами по соску, поглаживая едва ощутимо. Приятно. Затылок утопает в подушке наконец-то ровно так, как надо, одеяло под поясницей эту самую поясницу разминает и снимает усталую боль, а по телу прокатывается легкая дрожь предвкушения. Он потирает сосок пальцами, сильнее, прикрыв глаза, чувствуя каждое прикосновение теплыми искрами, собирающимися в паху. Ласкает другой, прикусив губу, неровно дыша и жмурясь. Член дергается, наконец-то полностью вставший. Бедра тоже. Дергаются вперед, словно пытаясь трахнуть пустоту. Ной хрипло смеется, сжимает сосок пальцами, тянет и стонет. Спать уже не хочется — хочется кончить. Он снова кладет руку на член, сжимает, дрочит, слегка поворачивая кулак в конце и хватая воздух ртом. Замедляется, оказываясь слишком близко, ускоряется снова, когда оргазм отступает. Дразнить себя — приятно и привычно, Ной задыхается, Ной стонет, потому что сегодня можно, потому что сестры нет — Великая мать, зачем он вообще о ней вспомнил? — смеется, сжимает себя крепче, собирает яйца в горсть другой ладонью, нежно перекатывает, ощущая, как они сжимаются, как тепло, обещанием растекается по позвоночнику. Он убирает руки, вжимается затылком в подушку, запрокидывая голову, и стонет почти жалобно. Потом будет лучше, он знает, но сейчас — сейчас кажется почти издевательством над собой. Ной щипает сосок и резко выдыхает, потому что член дергается снова, истекая смазкой. Проводит по ней пальцами, размазывая по головке и животу, берет ствол в ладонь, сжимает, тяжело дыша. Открывает глаза и смотрит вниз. Головка блестит. Ной двигает рукой, она исчезает в кулаке и появляется снова, еще более красная, еще более блестящая. Он повторяет и повторяет, дыша все чаще, дыша все тяжелее. Повторяет и повторяет, пока вдруг, в своем туннельном зрении, не замечает, что вторая ладонь лежит на животе. Это импульс — это не что-то сознательное. Сознательно он бы не сделал этого никогда. Заклинание срывается совершенно само собой, без его ведома, без его решения. Срывается, падает, впитывается и воплощается. Ной больше не видит члена, не видит красной и блестящей головки, скрывающейся в кулаке, не видит собственных бедер. Ной видит живот и свою руку на нем, Ной чувствует этот живот, чувствует свою ладонь, под которой остатки натекшей смазки, и он размазывает ее, и это — это последняя капля, последнее, чего ему не хватало, потому что ощущений вдруг слишком много, потому что он раскрывает рот в беспомощном — и беззвучном — крике, задыхается и кончает, заливая спермой собственную ладонь. Глаза закрываются сами собой, и он дрочит себе во время оргазма, а яйца поджимаются, выплескивая новые и новые порции, и когда каждое прикосновение становится почти болью, Ной разжимает ладонь и почти бездумно вытирает ее о живот. Растирает, гладит. А потом осознает, что делает. Стыд накрывает резко: Ной жмурится, кривится, развеивает заклинание, тянется за салфетками и хватает горсть, опрокидывая коробку. Морщится, торопливо вытирая себя, чувствует, как горят уши, горят щеки, горит все, прижимает кулак ко рту, пытается успокоиться и забыть, забыть, забыть. Образ — стоит перед глазами. Ной идет в душ снова, стоит под горячей — почти кипятком — водой, долго стоит, долго подставляет ей то лицо, то макушку. Ной жмется в плитку лбом, позволяя воде обжигать плечи, Ной кусает губы и пытается оттереть с себя несуществующую грязь. Не помогает. Когда он выходит, его почти тошнит от жары или волнения. Ной пару раз плещет в лицо уже холодной водой, быстро вытирается и возвращается в кровать. Ничего не было — решает он, закрывает глаза и утыкается носом в подушку. Ничего не было. Самовнушение не помогает тоже, но он все равно засыпает (под утро), все равно просыпается (по будильнику), запихивает в себя какой-то йогурт, запивает его остывшим, оставшимся со вчера кофе и бежит в академию, не позволяя себе думать. Почти получается. При виде витрин, правда, окатывает уже не стыдом, а почти отвращением, и Джессу он отвечает невпопад, забыв даже поздороваться, и на парах старается не отсвечивать, уткнувшись в конспект, где в этот раз нет ни каракулей ни единого слова. Ной не может учиться. Ной не может думать. Иногда кажется, что он не может даже дышать. — Что-то случилось? — спрашивает Джесс, и Ной мотает головой, неопределенно тыкая куда-то в направлении запакованных сэндвичей. Девушка за прилавком сдвигает брови, но, когда он не уточняет, просто дает — практически кидает в него — один из. Ной кивает, хватает стакан с кофе и уходит. Что ему достался тот, что с рыбой и яйцом, он замечает только за столом, кривится, вздыхает. — Дай сюда, — обреченно как-то доносится сверху, и невскрытый кошмар исчезает, а на его место ложится стандартный с ветчиной и сыром. Ной поднимает голову, Джесс ухмыляется, показывает язык и садится напротив. — Что с тобой не так? — Все нормально, — бубнит Ной. Потому что, ну. «Кажется, я извращенец», — совершенно не то, что он хочет произносить вслух в переполненном кафе. Даже не так. Это вообще не то, что он хочет произносить вслух. Никогда. Никому. Особенно Джессу. — Да, да, — откликается тот с набитым ртом. — Я вижу. — Ты сделал кристаллы профессору Роджерсу? — божественно меняет тему Ной, распаковывая дар Джесса (или Великой матери). Получается, и правда, неожиданно божественно, потому что лицо друга вдруг проясняется, тот выдыхает и закатывает глаза: — Богиня, так бы сразу и сказал! — холодная ладонь ложится на лоб, по телу прокатывается импульс силы. — Ну и нахрена ты так старался? Сказал бы, я бы… — Я хотел сам, — мямлит Ной, восторженно визжа внутри. Сила, на самом деле, тоже помогает. Может, это просто усталость. Пустота там, где он привык ощущать свою магию. Ной встряхивает головой, улыбается — и, кажется, в этот раз получается почти не вымученно. — Я сделал пятнадцать, — гордо (и ему есть чем гордиться) сообщает Джесс. — Могу успеть еще парочку, давай помогу? Проф не проверяет, чьи. — А я нахрен забыл и у меня только пять, — сознается Ной. Джесс не уговаривает его согласиться, потому что он и не отказывается. Джесс провожает его почти до дома, поэтому Ной даже не замечает привычных и ужасающих витрин, не спотыкается взглядом о беременных, которых развелось невменяемо много. Джесс прощается на предпоследнем перекрестке, Ной машет ему рукой и на автомате бредет домой, чтобы подняться в свою комнату, посмотреть на кровать и отчаянно покраснеть. Потому что каждая секунда «не было» вдруг оживает в памяти. Потому что в штанах вдруг оживает член. Ну что за нахуй? Дрочить он, конечно же, не собирается, и — победа! — не дрочит. Делает еще два кристалла, потом дрожащими руками, не попадая по кнопкам, варит кофе, употребляет его, обжигаясь, но не останавливаясь, и идет спать. Сначала читать, вернее, но слова на странице сливаются во что-то невообразимое. Ной старательно пытается понять процесс создания многокомпонентной иллюзии хотя бы по схемам, но спустя час плюет, откладывает книгу, с задумчивостью смотрит на дверь ванной, прощает себя за нежелание чистить зубы, щелчком пальцев выключает свет и закрывает глаза. Схемы снятся. Они пляшут и наслаиваются, строгий голос профессора комментирует каждое передвижение, Ной пытается разглядеть в этом беспорядочном систему, но не может. Никак не может. Профессор грозит пальцем, и схемы исчезают, из радужного тумана выплывает лаборатория зелий, все столы которой девственно чисты. Ной идет по классу, но никого не может найти, Ною зачем-то очень нужен котел и горелка, но шкафы пусты тоже. В последнем — он находит манекен с игрушечным младенцем на руках. Пластиковые глаза моргают, Ной отшатывается. Манекен отнимает младенца от груди и протягивает ему. Ной мотает головой, пятится назад, пока не врезается бедрами в стол. Едва не падает, хватается за край руками, опускает глаза вниз — и видит живот. Свой, чужой, беременный. Футболка натягивается на нем, идет складками, оттопыривается на пупке, а на груди мокрое пятно. Ной кричит. И просыпается. Членом можно забивать гвозди. Ной хнычет едва слышно, закрывает лицо руками и сглатывает слюну и слезы, сглатывает до тех пор, пока не перестает хотеться плакать. Что с ним не так? Великая мать, ну что с ним не так? Еще безбожно рано, а член уже опал, поэтому Ной быстро-быстро принимает душ, чистит зубы (наверное, за это черти и покарали кошмаром), одевается и крадется на кухню едва ли не на цыпочках. Зря, на самом деле, потому что сестра так и не вернулась. Ной заваривает успокаивающий чай, переливает из чайника в огромную — и совсем она не гигантская! — чашку, возвращается в комнату и садится искать. Логика говорит, что пугающее следует просто разобрать и препарировать, чтобы понять его природу. Законы магии говорят, что все известное — можно изменить. Даже это. По крайней мере, Ной надеется. Просторы всемирной паутины, ожидаемо, говорят ему самые противоречивые вещи. Где-то такое называют извращением, где-то нормой. Он находит осуждающих и ужасающихся, находит увлеченных тем же самым. Находит картинки и видео, от которых краснеет, и другие, из-за которых набранный в рот чай едва не оказывается на клавиатуре, а уже выпитый в унитазе или на полу. Находит инструкции, от которых бросает в холодный пот. Истории, от которых бросает в холодный пот. Находит и те — от которых становится жарко. Ной чистит историю, закрывает браузер, отодвигает недопитый чай подальше и на негнущихся ногах возвращается к кровати, чтобы в нее упасть, закрыть лицо руками и в эти руки застонать. Он извращенец, ладно. Их, извращенцев, много. Большая часть, правда, — нелестно для Ноя — предпочитает вот эту всю историю с животами на других, а не на себе. Большая часть вообще предпочитает только смотреть. «Я хотел бы попробовать, — пишут люди, — но это как-то отвратительно, когда не на экране, нет?» Нет. В этом-то и проблема. Да. В этом проблема тоже. «Бля! — пишет кто-то, и ее сообщение до сих пор стоит у Ноя перед глазами, синие буквы на бледно-зеленом фоне борды. — Это просто ебанутые извращенцы! Мой парень уговаривал меня завести ребенка, я думала он меня любит, а потом пришла домой, а он с животом и дрочит! Конечно, я его выгнала, но теперь не знаю, как доверять людям! Уроды!» Это сообщение — и много-много поддерживающих комментариев внизу. Ной жмурится, трясет головой, представляет, что было бы, если бы тогда, вечером, к нему заглянула сестра, если бы увидела, как он… Отвращение к себе такое сильное, что сводит живот, он сворачивается в комочек, натягивает на себя одеяло и кусает губы беззвучно всхлипывая. Он не такой, нет. Он нормальный. Он всегда был нормальным. Разве не был? Разве нет? «Все из-за тебя», — хочет написать Ной Миранде, уехавшей бывшей, но, конечно, не пишет. Но хочет очень. Если бы она была здесь, если бы она не свалила в погоне за хрен знает чем на другой конец света, разве все это бы с ним случилось? Сука. Ной вздыхает, вытирает слезы, умывается снова и собирается на учебу. Возможно, так и попадают в зельевары. Они-то там нихуя не извращенцы, что вы! Дохуя экономисты, зато, судя по всему… Торчки ущербные. С этой мыслью — или мыслями — он живет днями и ночами. Улыбается сестре, смеется над шутками Джесса, заигрывает с девушками и учится, учится, учится. Джесс помогает с кристаллами (не сильно, но!), так что Ной сдает не десять даже, а целых двенадцать, получает вожделенный автомат и заверения, что рекомендательные письма написаны будут, долго прыгает от радости в коридоре и на радостях же попадает на самую натуральную оргию. Ну. Если вас больше троих, это же оргия? Ной считает, что да. Единственное, чего не ощущает Ной на протяжении всех этих дней — это удовлетворения. Ладно, спокойствия и удовлетворения. Ладно, мысли никуда не делись, фантазии никуда не делись, никуда не делись сны. Он больше не ищет свою извращенскую болезнь в сети, но картинки-видео-сообщения все еще стоят перед глазами. Он понятия не имеет, что еще там было, он не хочет знать, но он не может не вспоминать. Нельзя развидеть, так сказать. Нельзя развидеть. — Выглядишь лучше, — говорит Джесс однажды с утра, Ной криво ухмыляется и закатывает глаза. — Мы сдались, — он тянет друга за собой, медленно идет к основному корпусу, пиная самые крупные кусочки гравия. — Промежуточные позади, гип-гип, ура! Звучит, даже на взгляд самого Ноя, кисло. — Итоговые впереди, — в тон отвечает Джесс, и Ной жалобно стонет. Ной жалобно стонет еще неоднократно в этот день, продолжает, когда день заканчивается, потому что сестра, свято верующая, что никакие чары уборки не заменят пару человеческих рук, вооруженных тряпкой, заставляет, собственно, убираться. Ной продолжает стонать и в душе, потому что спина отваливается, а потом падает в кровать, закрывает глаза и прекращает стонать. Закрывает глаза — и начинает думать. Он пробовал секс. Все еще хорошо, просто, теперь не совсем то. Он пробовал разный секс, пробовал много секса, пробовал секс с разными людьми (и только Великая мать или Князья Ада знают, как он заебался в процессе, потому что учебу никто не отменял, а «затрахался» не оправдание ни для кого). Он пробовал ходить домой и в академию разными дорогами, чтобы не видеть чертовых витрин, но натыкался на новые. Пробовал не думать и не вспоминать, но все равно вспоминал. Возможно, думает Ной, пиздец надо возглавить. Что, в конце концов, в этом такого? Ну, ладно, допустим его возбуждают животы, как у беременных. Бывает? Бывает. Допустим это работает в том числе, если живот на нем самом, но если ему нравится смотреть и трогать, то так и должно быть, логично? Логично. Возможно, это не то увлечение, в котором он сознается любой партнерше (не сознается никому!), но если никто не знает, то… — Я просто попробую, — шепчет Ной в подушку и встает. На кухню он крадется только чтобы проверить, спит ли сестра, и та спит, оглашая кухню и гостиную храпом, который сам по себе должен быть суперсилой. Ной хихикает себе под нос, хватает кружку с недопитым соком, раз уж пришел, и возвращается к себе. Комната за время его отсутствия не изменилась, что странно, учитывая осведомленность этой комнаты о том, что он собирается сделать. Ной ставит кружку на стол, глубоко вдыхает, медленно выдыхает и начинает раздеваться. Очень спокойно и очень размеренно, складывая каждую вещь, как не складывал никогда — да никак он не складывал, кидал, как придется! — подолгу думая, а помешают ли ему, например, носки. Логика и разум говорили «нет», но Ной все равно их снимает. В одних трусах Ной садится на кровать, критически эту кровать оглядывает, встает снова, достает смазку (зачем?), коробку с салфетками (пригодится), полотенце и телефон. Бросает на кровать их, потом забирается сам и замирает сидя по середине. Беспокойство плещется в животе, сжимает мышцы, заставляет кусать губы. Ной с силой проводит пальцем между бровей и убеждает себя успокоиться. Это контролируемый опыт. Он не делает ничего ужасного. Ничего. Он просто накинет на себя одно заклинание (для более старших курсов, между прочим, а у него получается!), посмотрит на результат, возможно, подрочит, развеет заклинание — и это все, наконец, развеется вместе с ним, как страшный сон. Звучит, как план, но Ной отчего-то сомневается. Сам не зная, в чем. Заклинание срывается с пальцев отработанно и четко, в этот раз не само собой, а по его приказу. Падает на кожу (совсем как тогда), впитывается, воплощается. Ной вздрагивает — живот, вот он. На месте. Округлый, упругий. Хочется сказать: «совсем, как настоящий», но нет, Ной теперь видел много фото и знает, что настоящие животы в большинстве своем выглядят не так. Как будто у людей нет денег на волшебные крема или косметическую магию. Может, и нет. Ною бы тоже не хватило, не будь он магом сам. Мысли забираются куда-то совсем не в ту степь, Ной беззвучно хихикает и осторожно трогает наколдованный живот одним пальцем. Кожа пружинит, проминается, он чувствует каждое прикосновение, но как сквозь резину. Почти секс в презервативе. Ной хихикает снова, кладет на округлость всю ладонь, гладит. Это мило. Это приятно. Внутри все равно все сжимается от стыда, и щеки горят, но в этот раз — это не бездумно, поэтому Ной может себя контролировать. Он выпускает поднимающуюся панику беззвучными — и думается, жалобными, — смешками, слишком быстрым и шумным дыханием, неуверенными прикосновениями. Трогает, гладит, сжимает. Думает, что можно сделать его еще больше (как у той девушки тогда, в ту чертову ночь, с выпирающим пупком и почти видимой тяжестью), но отгоняет эту мысль, потому что от нее на спине выступает холодный пот. Потом снова возвращается к ней, потому что, ну, ему интересно, и Ной никогда — никогда! — не собирается это повторять. Корректирующее заклятье впитывается, и Ной действительно хорош в том, чем собирается заниматься всю свою жизнь, оно идеально: живот округляется, выступает пупок, появляется вес, как будто… как будто… Ной отдергивает руки, зажмуривается, падает в подушки, прижимает к глазам пальцы и медленно дышит, чтобы не закричать. «Не заканчивай эту мысль, — говорит он себе. — Не надо». Ной не самый послушный мальчик, но себя он слушает всегда. Паника отступает, и он открывает глаза, прислушивается к отголоскам храпа, чтобы убедиться, что сестра все еще спит и не ворвется к нему — вот такому — спасать от приступа неизвестной, но несомненно смертельно опасной болезни. Судя по звукам, оправдания, чтобы немедленно развеять чары и заснуть, у него нет, поэтому Ной осторожно опускает глаза и смотрит на собственный — наколдованный — живот. Ничуть за эти минуты не изменившийся. Наверное, думает он или то разумное и увлеченное магической наукой, что в нем осталось, можно добавить пару векторов и скорректировать потоки даже так, чтобы он шевелился. Ну, как у настоящих беременных. Ной видел в видео, а еще на манекенах в витринах совсем дорогих магазинах, где не экономили и приглашали специалистов по иллюзиям. Наверное, можно вложить больше сил или даже завязать чары на носимый источник и ходить так не часами, а днями. Делали же их на манекенах стационарными? Ной хмурится, припоминая схему заклинания, прикидывает, какие части надо изменить или добавить, а потом растерянно моргает, осознав, что, во-первых, он занят черт знает чем, а во-вторых, пока он этим черт знает чем занят, его ладони совершенно без его ведома вернулись на тот самый, наколдованный живот. Вернулись — и поглаживают. Трогают. Ласкают. Уже сам и сознательно Ной касается пальцем пупка и отдергивает руку, потому что это странно щекотно и отзывается теплом в паху. Кладет ладонь под грудь, где начинается изгиб. Думает, и добавляет вторую над сползшей резинкой трусов, трет, потому что живот получился и правда тяжелый, задевает черт знает когда вставший член, прикусывает губу и трет снова. В паху тяжелеет, по спине, от основания шеи к пояснице стекает жар, скапливается там, кажется, будто заполняет изнутри. Ной пытается приподняться, но ничего не получается. Живот мешает, и он такой тяжелый, и так похож на настоящий. Ной помогает себе руками: едва ли не перекатывается набок сперва, как черепашка, потом осторожно садится, опираясь на одну руку и поддерживая живот второй. Двигается он тоже совсем как настоящий. И выпирает так, что Ной едва может разглядеть собственные колени и совершенно не видит члена. Ной еле слышно стонет, садится уже полностью, раздвинув колени и обхватив живот руками. Поглаживает его, трет, ощущая каждое прикосновение, ощущая, как нарастает возбуждение и поджимаются яйца. Смазка валяется слева, но он знает, что течет, как сломанный кран, знает, что она не понадобится. Ной сглатывает, касается пальцами соска и вздрагивает всем телом — настолько это остро. Как будто… Не думай об этом. Нет. Нет! Все еще придерживая живот, он осторожно поворачивается, поправляет подушки, а потом медленно опускается в них спиной. Ерзает, устраиваясь поудобнее, не без труда поднимает бедра, стаскивает с себя трусы и отбрасывает их в сторону. Живот мешает. Живот бросается в глаза. От него так хорошо. Ной жмурится, гладит его, сжимает, запрокидывает голову, тяжело дыша и сдерживая стоны. Нельзя стонать. Нельзя быть слишком шумным, не когда сестра спит на диване через стенку. Ладно, через две, но у него уже был опыт, о котором не хотелось вспоминать! Ной прикусывает губу, берет член в ладонь и запрокидывает голову еще сильнее, дыша еще чаще, потому что каждый раз, каждый чертов раз, когда он дрочит, он задевает пальцами живот, потому что каждое это прикосновение будто посылает искры по позвоночнику, будто сжимает яйца в тисках. Ной сглатывает, приоткрывает рот и жалобно смотрит вниз. Живот. Выступающий пупок. Если не знать, что его рука там, что его член там, что его член стоит — невозможно догадаться. Ной сжимает себя сильнее, подносит вторую руку к груди и трет сосок, гладит его, сжимает и оттягивает. В какой-то момент он находит ритм — совершенно идеальный — от которого внизу все стягивает в узел. Ной разводит ноги шире, упирается задницей и ступнями в кровать и начинает трахать себя в кулак, вернее, успевает сделать два прерывистых движения, прежде чем сладкое наслаждение от пальцев на соске и тяжесть живота, которую он ощущает каждый миг, перекидывают его за грань. Он едва успевает заткнуть себе рот подушкой, когда кончает, потому что не может молчать, не может оставаться тихим достаточно. Оргазм долгий. Он такой долгий и такой сильный, что Ной едва не теряет сознание и долго хватает воздух ртом после, пытаясь вернуться в реальность. Первое, что он ощущает: ладонь на наколдованном животе, растирающую по нему сперму — и стыд. Развеять заклинание — почти неосознанный порыв. Ной с ним справляется, хоть и не без труда, берет салфетку, тщательно вытирает ладонь и себя, а потом долго на себя же смотрит, задаваясь таким глупым вопросом: что тебе в этом нравится? У него нет ответа. Сейчас — ничего. Кайф от оргазма сменяется стыдной прострацией, и хочется провалиться сквозь землю, и Ной совершенно не может сказать, что оно стоило того, хотя, кажется, завтра он подумает, что стоило. Завтра — Ноя передергивает — он захочет повторить. Зачем, зачем? Храп вдруг прекращается, сменяется кашлем и едва слышной возней. Ной развеивает заклинание в ту же секунду, одной рукой сгребает смазку и телефон под подушку, другой швыряет салфетки в открытый — спасибо, Великая мать, за лень! — комод, хватает трусы и натягивает их, параллельно натягивая сбитое в сторону одеяло на себя и полотенце. Он как раз успевает подгрести полотенце под себя и притвориться спящим, когда дверь приоткрывается. — Спишь? — слышит он шепот сестры долгими секундами спустя сквозь шум крови в ушах. Слышит и не отвечает. — Видимо показалось, — вздыхает она, закрывает дверь и уходит. Ной выдыхает. Сердце бьется так, будто вот-вот выскочит из груди, руки дрожат, а ресницы мокнут, и он сам не понимает от чего: от страха, от стыда, от облегчения? Великая мать, так нельзя жить. Так нельзя. Он больше никогда это не повторит.