Обманутые ожидания

Ной повторяет. О, Ной повторяет это более, чем один раз! Вечером, когда сестра звонит и скороговоркой сообщает, что остается в ночную, обещая себе, что ну это-то точно конец. На следующее же утро, потому что сестра еще не вернулась, а прошедший вечер и сны — практически вынуждают. Однажды ночью, когда сестры опять нет, а он просыпается разморенным и возбужденным, и Ной не сознает это, но накидывает чары едва ли не раньше, чем запускает руку в трусы, накидывает и стонет от этого дополнительного веса, от упругой мягкости под пальцами. Проблема не только в том, что это не заканчивается. Проблема в том, что он хочет больше. Раньше было проще. Он запрещал себе об этом думать — и все равно думал, но не делал. Тогда нет, теперь да, и то, что казалось выходом, оказывается дверью в Ад. Вернее, той винтовой лестницей, что за ней рисуют в книгах. Ной стыдит себя, но это уже не работает, не так, как раньше. Нет, стыд, паника, они по-прежнему с ним, все еще стягивают узлом живот, все еще заставляют гореть щеки и уши. Он все еще кусает губы, отводит глаза и старается не смотреть, старается не пялиться на беременных и чертовы витрины, старается не выдать свое уродство случайной оговоркой, старается встречаться — или хотя бы трахаться — с обычными девушками, которых предпочитал раньше. Ной очень старается. Ничего не помогает. Не получается — теперь — не думать. Сеть и поиски в ней все еще под запретом, но разве это может остановить воображение? Ной понятия не имеет на что дрочат другие такие же уроды, но его собственные фантазии непостоянны и разнообразны. Они приходят во снах, о которых он потом старается забыть. Он не позволяет себе воплощать их, ни одну из них, он по-прежнему просто раздевается, ложится на спину и кладет руку на член, не меняя даже позу, но знает — он знает — это вопрос времени. Когда он сломается. Когда он сдастся. Во сне у него живот. Не у какой-то девушки (или парня, Великая мать, он пережил бы парня!), не у кого-то из знакомых или родни, не у манекена — у него. И, самое худшее, во сне он не трахается. Не дрочит. Во сне он просто живет. С этим четыреждеблядским животом. Ходит с ним по улицам, читает книги, поглаживает его и придерживает как бы между делом. Во сне он с животом на лекциях и в кровати, в кафе и на кухне за столом. Во сне он разговаривает с Джессом, положив руку на явственный даже под одеждой изгиб, осторожно опускается на колени в зале призыва, чтобы начертить схему, и профессор поддерживает его, потому что, ну. Живот. Чертов проклятый живот. Почти каждый блядский день Ной просыпается с ощущением потери. Почти каждый блядский день ловит себя на том, что держит ладонь даже на собственном плоском животе (которым когда-то так гордился и страдал ради него в зале едва ли не сутками). Почти каждый блядский день Ной заканчивает тем, что торопливо дрочит, кусая подушку и держа вторую руку не на груди — на наколдованном животе. Он даже не раздевается, опасаясь, что сестра все-таки зайдет, и остро радуется, что все домашние футболки и без того были растянутыми и безразмерными. Резинка боксеров, правда, не выносит таких изменений размеров, и несколько пар оказываются болтающимися на нем, словно он похудел. Ной откладывает их в другой ящик и надевает аккурат перед тем, как сдаться своей болезни. Своему уродству. Своим порывам. Великая мать, пожалуйста. Пусть уже отпустит. — Я на сутки, мелкий, — говорит сестра вечером, Ной вздрагивает и отрывается от книги. Она уже одета и нетерпеливо постукивает по полу каблучком. Отчего-то это смешно. Однокурсницы Ноя стонут, как это неудобно, не носят и осуждают, так сказать, а сестра — наоборот. Надевает при каждом удобном случае, чтобы снять через полчаса добравшись до госпиталя. «Зато красивая», — как она однажды сказала. Ной тогда сдержался и не спросил, прилагалось ли к шпилькам кружевное белье. — Ужин завтра заказать? — Мелкий! — сестра закатывает глаза. — Пожри где-нибудь просто, я там дрыхнуть останусь, вернусь с утра. — Мужика себе завела? — невинно спрашивает Ной, сестра закатывает глаза снова, бурчит что-то себе под нос и хлопает дверью. Видимо, завела. Ной улыбается, откладывает книгу и потягивается, довольно выдыхая. Тишина. Целый день тишины, официально разрешение просра… потратить немного денег в ближайшей бургерной — и все это в выходной. Никаких пар. Никакой сестры. Тишина, покой и вкусная жрачка — разве не мечта? Мечта… он барабанит пальцами по столу и воровато оглядывается. Нет, мать Великая, что за чушь! Сестра только вышла, а он уже… Время тянется невыносимо медленно, за окном темнеет, начинает накрапывать мелкий и противный даже на вид дождик. Ной надеется, сестра под него не попала, и думает, что в такую погоду хорошо лежать в ванне, открыв окно, а не бегать по улицам. Ной то и дело поглядывает на телефон, ожидая звонка, но тот все не звонит. Не звонит. Ной берет его с собой и идет в большую ванную, наскоро проходится очищающими чарами по всему, убирает кучу банок, расставленных сестрой по всем плоскостям, открывает оба крана, делая воду достаточно горячей, но не кипятком, и вставляет пробку. Ванна наполняется медленно, он сидит на бортике и бездумно скользит по воде пальцами. Почти медитативное движение, почти усыпляющий шум. Резкая трель телефона заставляет его вздрогнуть. Ной отвечает, выслушивает стандартное: «Доехала, работаю, не разнеси квартиру», — отшучивается в ответ, желает сестре удачной смены и вешает трубку. Выключает воду, чтобы не затопить соседей, приоткрывает крошечное окошко наверху и выходит, чтобы отнести телефон. Еще, наверное, налить чай. Еще, наверное, взять книжку или планшет, да? Ной бросает телефон на диван, останавливается посередине комнаты и долго стоит с закрытыми глазами, убеждая себя, что это худшая идея из всех возможных идей, что он окончательно сошел с ума, что так нельзя — нельзя, Великая мать, нельзя! — и что это вообще чушь. Полная чушь. Ной терпит бесславное поражение. «А давай послезавтра? — пишет он Джессу. — Сестра уехала, хочу просто выспаться и почитать». «Ок, отдыхай», — отвечает его лучший и всегда понимающий друг, и Ной теряет последний разумный довод. Сутки. У него есть сутки. Целые сутки. Это пройдет, думает он, раздеваясь. Ну побалуется на час дольше, на полчаса, но стоит кончить — и станет противно. Он снимет заклятье если не сразу после, то минут через десять, когда возбуждение спадет окончательно. Снимет заклятье, проклянет саму эту идею и забудет об этом. Будет еще в ночи строчить Джессу «нет, давай все-таки завтра» и смеяться над самим собой. Так и будет, думает Ной. Так и будет. Кидает трусы на кресло к остальным шмоткам, стягивает носки, бросает их на пол, берет заранее подготовленный халат, перекидывает его через руку и шлепает обратно в ванную. Халат ложится на столешницу у раковины, будто всегда там был. Ной снова настраивает воду, чтобы ванна наполнилась окончательно, умывается и чистит зубы под плеск воды и шум дождя, а потом закрывает все краны и смотрит в зеркало. — Ты официально ебанулся, — торжественно говорит Ной отражению, которое совершенно жалобно улыбается в ответ и всем собой словно бы требует: не медли. Ной вздыхает, на всякий случай хватается за столешницу и творит привычные, доведенные уже до автоматизма чары. Заклинание впитывается, воплощается, и он едва не падает, удержавшись на ногах чудом. Вес непривычный и неожиданный, спину дергает, Ной трет поясницу свободной рукой, изо всех сил опираясь на другую и с открытым ртом глядя вниз. Стоя — это по-другому. Во-первых, он не видит собственных ног. Судорога отпускает. Ной неуверенно — как в первый раз — касается живота, ведет ладонью, надавливая и оглаживая. Великая мать, он и правда сошел с ума. Совершенно. Полностью. Как ему может нравиться это? Как он может по этому тосковать? Как он может так отчаянно этого хотеть? Ной вдыхает с присвистом и выдыхает со всхлипом. Живот под пальцами теплый и упругий, пупок манит коснуться и пощекотать, тяжесть словно напоминает — все реально. Ной поднимает голову, осторожно разворачивается и смотрит в зеркало. В зеркале он. Только с животом. Бледный и испуганный, с расширенными глазами и приоткрытым ртом, растрепанный и трогающий этот самый живот. Ной неуверенно отпускает столешницу, пошатывается, но находит равновесие и отступает на шаг. Член стоит. Ну, в этом он и не сомневался. Член стоит, прижимаясь к животу снизу, а сам живот — он огромен. Больше, чем думал Ной, глядя на него в постели. Наверное, как у беременной, месяце на седьмом или восьмом. Надо будет поискать, но это он сделает позже. Ной кладет одну ладонь сверху, как тогда, в самый первый раз, как во сне. Кладет вторую снизу, поддерживая и сжимая. Поднимает глаза и понимает, что он в зеркале баюкает свой живот, как беременные. Даже стоит так же, как те манекены в витринах, чуть изогнувшись и опустив голову. Член дергается от этого осознания, Ной стонет и трет живот сильнее. Ванна, да, ванна. Три шага к ней — это сложно. Три шага к ней — это подвиг, потому что вес и правда незнаком, потому что Ной никогда не ходил так не во сне, а в реальности. Потому что ему кажется, что он вот-вот кончит, каждый из этих шагов. Но он доходит, он не падает, он осторожно, придерживая живот, перелезает через бортик беременной уткой и ложится в воду. Это хорошо. Это очень хорошо и очень ужасно одновременно. Вода теплая и приятная, она согревает и утешает, она скрадывает часть веса и расслабляет каждую мышцу, даже те, о существовании которых Ной и не подозревал, но вместе с тем — это ванна. Она маленькая. Ной не может не видеть свой — наколдованный! — живот, не может его не замечать. Ной пытается поднять глаза, но ровно на той стене, которая напротив, которая за краном и лейкой, сестра повесила зеркало, и отражение в нем — хуже, чем просто смотреть вниз. Отражение в нем — это практически непристойно. У Ноя там — развалившегося в воде и безнадежно беременного — взгляд, как в порно, зовущий и с поволокой. У Ноя там — потемневшие от возбуждения и напряженные соски, заметная даже из-под воды эрекция и приглащающе (Великая мать, он не может их сдвинуть, не с таким животом!) раздвинутые ноги. Ной стонет. Ной закрывает глаза. Это была плохая идея. Это была очень-очень-очень чертовски плохая идея. А еще — ванна, оказывается, слишком узкая, чтобы дрочить. С животом. Ной стонет снова, облизывает губы, гладит живот, сжимает его, сдвигается, почти уходя под воду, но тот все равно торчит из воды, блестит. Капли скатываются по коже, Ной размазывает их ладонью, растирает, тяжело и часто дыша. У отражения приоткрытый рот, полузакрытые глаза и подрагивающий член. Ной тянется, изгибается так, что это почти больно, но достает до него рукой. Сжимает, и становится чуть легче. Выпускает, потому что это все еще до ужаса неудобно, и он шлепает по животу, влажно и тяжело. Ной всхлипывает дрожа, откидывается, устраиваясь поудобнее, закрывает глаза, пытаясь успокоиться. Под шум дождя почти получается. Но дождь льет и льет, а живот все еще на месте — тяжесть все еще на месте — и не замечать его просто невозможно. Ной отчаянно хочет кончить, хочет потрогать себя, хочет почувствовать хоть немного облегчения. Но он не может, а каждый взгляд только делает все хуже. Неважно даже: в зеркало или на себя. Он выглядит беременным. Ной позволяет себе додумать эту мысль, наконец-то, к сожалению, позволяет. Он выглядит по-настоящему беременным, он чувствительный — Ной прикасается к соску и резко выдыхает, непроизвольно выгибаясь, — как, наверное, становятся чувствительными беременные. Великая мать, да он едва может ходить без помощи! Эта мысль открывает новый поворот на лестнице в бездну. Все внутри скручивает стыдом, Ной сжимается, подтягивая колени и обнимая живот, но все равно не может не представлять обернувшиеся вокруг него чужие руки. Не может не представлять, как кто-то — не он сам — гладит его вот так. Как кто-то прижимается сзади, целует в шею, поддерживает, потирает бедра, чтобы расслабить напряженные мышцы — Ной проводит по ним руками — кладет ладони на живот, легонько надавливает… Ной кончает с криком и даже не думает о том, что его могут услышать. Оргазм кажется бесконечным, все тело дрожит, а наслаждение накатывает волна за волной, пока он выгибается и стонет, растирая и сжимая живот, представляя другого сзади, представляя его прикосновения и его тепло. Реальность обрушивается шумом дождя и тихим плеском воды, в которую бессильно падает его дрожащая рука. Ной прикусывает губу и снова сворачивается, как может. Стыд в этот раз не вымораживающий — он жаркий, он растекается по щекам, шее и груди, сжимает живот мягкими судорогами, напоминающими пережитое наслаждение. Ной выдыхает, почти плача, обнимает живот и себя, раскачивается, как позволяет ванна. Он ебанулся. Он совсем ебанулся. Великая мать, куда его несет? Стыд отступает, не полностью, но достаточно, чтобы он мог вытянуться и закрыть глаза, все еще бездумно поглаживая наколдованное дополнение к себе. Ной ждет, когда стыд и презрение к себе нахлынут снова, вдвое более сильной волной, ждет, когда они заставят развеять заклятие, оттереть себя и сбежать, ждет — но этого все не происходит. Ему стыдно. Ему очень-очень стыдно, но он совершенно не хочет прекращать. Это ужасно. Ной с трудом поднимается — у отражения красные щеки и растерянные глаза — берет гель и моет себя, избегая наколдованного живота до последнего, а потом не в силах от него оторваться. Он водит пальцами по блестящей коже, размазывает пену и стирает ее ладонью. Становится под душ и гладит себя еще дольше, ощущая призрак подступающего возбуждения. Великая мать, серьезно? Усилием воли он заставляет себя вылезти. Опираясь о бортик, наклоняется и выдергивает пробку, вытирается, пока уходит вода, потом окатывает ванну из лейки и добавляет чистящие чары сверху. Видит Великая, сестра никогда не должна узнать, чем он тут занимался. Ной вздыхает, набрасывает на голову полотенце и тянется за халатом. Итак, проблема первая: у него больше нет талии. То есть, есть, но… завязанный пояс не держится, сползает. Ной завязывает его под грудью, над животом — и халат распахивается снизу, этот самый живот обнажая. Ной распускает узел, запахивает халат снова и завязывает пояс под животом, не удержавшись от того, чтобы на миг, но сжать его ладонями. В этот раз держится. Ной смотрит в зеркало и краснеет вдвое сильнее. Во сне он не краснел. Не смущался. Не стыдился. Во сне все было нормально. Это — было нормально. Ной прикрывает глаза, вздыхает и шлепает в кухню, поддерживая живот рукой. Ходить так, с этим весом, становится легче, привычнее. Он даже начинает находить удовольствие и в этом: ноющая поясница и дискомфорт словно напоминают о том, что он сделал. Напоминают о том, что он наколдовал. О том, как Ной выглядит сейчас. Кофе он ждет стоя рядом, поглаживая живот, прижимая ладонью халат под грудью и почти изумленно глядя на то, как это выглядит. Ной не видит ног, не видит вторую руку, не видит пояс. Какой же он огромный. Он обещает себе поискать картинки и статьи про беременных, чтобы убедиться, что не переборщил. Что ничего не напутал. Ной знает, что хочет этого не только поэтому. Ной старается об этом не задумываться. С кружкой он идет к дивану, ставит ее на столик, осторожно наклонившись, а потом садится — почти ложится — сам. Удовлетворенно стонет, потому что спина расслабляется, трет живот, потому что может. Мать великая, как это случилось с ним? Почему? Ной вздыхает, берет отложенную книгу и возвращается к чтению. Наколдованный живот, убеждает он себя, лишь приятное дополнение к вечеру. Он развеет его позже. Конечно, развеет. Ной гладит сквозь ткань вокруг пупка, спускается ладонью к боку, трет надавливая, потому что мышцы почти сводит. Потом кладет ладонь на низ живота над поясом халата, пристраивает книгу под грудью и погружается в нее, почти не отвлекаясь. Автор, мастер иллюзий, пишет увлекательно и просто, каждая методика понятна, у каждой рассмотрены и плюсы и минусы, в деталях объяснено, что может повлиять на эффективность заклинания, как сделать его сильнее, а как ослабить. Книга настолько хороша, что Ной с сожалением убирает руку с живота, берет телефон и начинает делать заметки. Потом книга заканчивается. Какое-то время он еще лежит, упорядочивая записанное и дополняя тем, что помнит из других источников, а после медленно садится, отложив телефон и помогая себе руками. Пьет остывший кофе, всерьез раздумывая здесь и остаться спать, но убеждает себя, что родная кровать всегда лучше. Ной встает со стоном, берет телефон, оставляет недопитый кофе — на утро — и бредет в собственную комнату. Ногой отпихивает к шкафу брошенные носки, ставит телефон на зарядку, достает одни из растянутых боксеров и безразмерную футболку, снимает халат, стараясь не смотреть на себя, и быстро одевается. Безразмерная или нет, футболка все равно натягивается на животе, задирается, оставляя снизу широкую полосу голой — наколдованной! — кожи. Ной рассеянно гладит там, пока ищет планшет, а потом забирается в кровать и залезает под одеяло. Развеять заклинание можно и чуть позже, разве нет? Беременность, вспоминает он, что хотел посмотреть. Вздыхает, закрывает глаза. Это чертовски плохая идея — и он это знает, знает! — но с другой стороны: разве все худшее уже не произошло? Вот он. Лежит. С этим животом. Уже лежит. Ну, посмотрит он немного, как это должно выглядеть в реальности, что изменится? Все, думает Ной. Ничего. Ной не знает, какой из вариантов правильный, но не может себя отговорить. Забивает запрос в строку и погружается в новые дебри. Это познавательно, на самом деле. Он читает про недели и триместры, разглядывает фото и видео, на ходу корректируя собственные чары, слегка изменяя форму (слишком круглый, отсоси, девушка-без-имени, с которой все началось), корректируя расположение (еще и слишком высоко!), добавляя немного веса, ориентируясь по таблицам из медицинских справочников. Технически — он ищет и это — Ной действительно может заставить живот шевелиться, может сделать это даже не расписанием, а случайным выбором моментов, но — это вызывает странное сожаление — сам Ной это будет только видеть, не чувствовать. Великая, что за бред! «Мужская беременность», — написано на ссылке внизу страницы. Ной смотрит на нее, краснея и сглатывая, смотрит, но не переходит. Стоило бы, наверное. Столько потраченного времени, а вдруг для мужчин все это выглядит и считается по-другому? Да какого черта? Мужчины не могут быть беременными — для начала! Ной гневно фыркает и решительно закрывает страницу, но планшет не убирает. Просовывает под одеяло левую руку, пристроив планшет под грудью, как до того — книгу, кладет ладонь на низ живота. Туда, где нет футболки. Туда, где в паре сантиметров полувставший член. Кладет — и думает, что надо развеять. Не дрочить, не дурить, не сходить с ума. Просто развеять — и никогда не повторять. Забыть, как страшный сон. Заставить себя забыть. Снова стать нормальным. Неужели он хочет, чтобы когда-то девушка — будущая — застала за таким его? Неужели хочет, чтобы выгнала, чтобы плакала, чтобы писала в сети посты, как тот? Чтобы кто-то знал, насколько он урод и извращенец? Нет. Конечно же, нет. Вот только… у Ноя нет девушки. Сестра не вернется раньше завтрашнего вечера даже если очень сильно захочет, а если и вернется, то, ну, Ной знает: худшее, что его ждет — бесконечный и бесконтрольный троллинг и еще куча историй про больных на голову укурков-зельеваров. Главное, чтоб не начала ингредиенты себе с его помощью добывать. Ной содрогается, морщится, трет живот. Не сейчас, решает он. Но и не дрочить. Может же он хоть раз не дрочить, будучи таким? Может разорвать эту порочную связку «живот-оргазм» в голове? Даже в мыслях звучит разумно, поэтому Ной откладывает планшет, щелчком пальцев выключает свет, устраивается поудобнее и решительно закрывает глаза. Стыдно признать, но про заклинание он просто-напросто забывает. Засыпает раньше.