Обманутые ожидания

Вчерашний день возвращается обрывками, потом полностью, Ной блаженно улыбается, не открывая глаз. Перекатывается на спину, запускает руку под футболку и водит пальцами по животу. Плоскому, но не совсем. Если бы это было не заклинание, он бы даже не заметил, но воплотившиеся чары изменяют ощущение прикосновений там, где на его кожу наслоилась магия, там, где уже — незримо — что-то увеличилось. С одной стороны, Ною не нравится приглушенность. С другой — это подтверждает, что чары работают. Что живот растет. Что иллюзорная беременность, ну. Есть. Ной садится на диване и трет глаза. Хочется еще спать, но он и так вчера вырубился слишком рано и больше не хочет пропустить ни минуты, если может не пропускать. Он встает, отмечая, что изменение веса пока незаметно и не мешает. Делает кофе, умывается, чистит зубы, проверяет телефон, убеждаясь, что сестра не звонила, и все это — держа руку на животе, потому что не может от него оторваться. Немного тянет ускорить процесс. Пропустить первые, скучные месяцы и перейти сразу к пятому, проверить, помогли ли справочники целителей, получилось ли у него правильно передать движения плода в рамках иллюзии. Ной запрещает себе делать это, пьет кофе, завтракает, и уговаривает сам себя, что у него не будет другого шанса пережить это так полно. Ну и делал бы тогда восемь дней, а не четыре, почти обиженно думает Ной, возражая сам себе же, вздыхает и мягко надавливает на живот. Кажется, он стал больше, но прошел едва ли час, так что скорее всего именно кажется. Все еще счастливо улыбаясь, Ной звонит сестре и сообщает ей, что еще жив, квартира еще стоит, а подозрительных прыщей не обнаружено. Он включает видео и демонстрирует ей все свои зубы и довольное лицо, сестра хохочет и скалится тоже, не подозревая, что он сделал, не подозревая, что задница Ноя все еще саднит, соски так чувствительны, что болят даже из-за прикосновения ткани, а руку с живота он убрать не может и не хочет. Трогает, сам в себя не веря. Гладит. Сестра отключается, совершенно довольная, Ной еще какое-то время смотрит в экран, потирая живот и продолжая улыбаться. Наверное, надо сходить в магазин, думает он, и стыдное предвкушение жаром поднимается по спине и шее. Мать Великая, он действительно выйдет из дома — таким? Ной смотрит вниз. На задранную футболку, на ладонь на плоском — ну, может, чуть менее плоском, чем вчера, — животе. Все равно не выдает его состояние. Черт. Да, да, он выйдет. Ной одевается. Подумав, задирает футболку и заклеивает соски пластырями. Подушечки тоже трут, но так их хотя бы не задевает постоянно ткань, и дискомфорта становится чуть меньше. Ной смотрит на себя в зеркало, держа руку на животе, поглаживая сквозь футболку. Облизывает губы, проводит по едва ощутимому изгибу пальцами в последний раз и решительно застегивает рубашку. Наверное, думает он, уже обуваясь и накинув куртку, стоило надеть худи, то, которое с карманом спереди. Потом думает, что тогда спалился бы точно. Он бы не смог перестать себя трогать. Ной слабо улыбается, хватает рюкзак, сует в карман ключи и телефон и выходит из дома, захлопнув за собой дверь. На улице никто на него не смотрит. Люди идут мимо, как сам Ной идет мимо них, рассеянно скользят взглядом по всему, ни на чем не задерживаясь, и кажется, что все приснилось. Кажется, что заклинания нет (Ной проверяет, оно на месте), что он ничего не сделал и все совсем как обычно. Только нет. Все совсем по-другому. Магазин, который любит Ной, недалеко от станции, а перед ним торговые ряды, именно те, мимо которых Ной ходит каждый день. Сегодня он идет медленнее, сегодня он не краснеет и не отводит взгляд, потому что он и так красный как рак, потому что ему и так стыдно и страшно, а еще отчаянно, безбашенно весело. Он сделал это — и он вышел после. На улицу. Как будто это нормально, как будто он не сделал ничего такого. Ной украдкой, через карман куртки, рубашку и футболку трогает живот. Опять кажется, что он стал больше. Ною немного жаль, что это просто самовнушение. На дверях самого дальнего, самого запрятанного в жопе рядов недалеко от поворота, где, как иногда кажется, не ходит никто кроме Ноя, магазина товаров для беременных переливающаяся наклейка с надписью «распродажа», вокруг которой куча переливающихся сердечек, звездочек и восклицательных знаков. Ной моргает, застигнутый врасплох собственным желанием зайти, а продавщица машет ему, черт знает как разглядев через двери. Ной вертит головой, но вокруг больше никого. Ной указывает на себя пальцем в немом вопросе, продавщица кивает и машет рукой снова, заходи, мол. Ной медленно и глубоко вдыхает, прикрывает на миг глаза и решительно толкает тяжелую дверь. Нет ни грома, ни молний, ни ангельского хора, ни провала в бездну. В магазинчике пахнет вещами, бумагой и чем-то сладковато-приторным, продавщица смеется, машет снова: — Я тебя испугала? Ной жмет плечами, понятия не имея, что ответить. Оглядывается: ряды вещей, много табличек с размерами скидок, пара колясок поодаль и стеллажи с кроватками и еще непонятно чем. — Вам помощь нужна? — спрашивает Ной вместо ответа, потому что, ну, на нем не написано, что он беременный (пусть и иллюзорно), и он не может найти ни одной другой причины, по которой эта женщина могла его позвать. — Великая с тобой! — она смеется. — Нет, мы закрываемся просто, а я тебя и раньше видела. Студент же, да? — Ной тупо кивает. — У тебя еще сестра есть, как же ее… — Клара, — говорит Ной. — Да, Клара, — продавщица улыбается. — Хорошая девочка, за перчатками к нам иногда заходит. Я тебя чего позвала, — она манит его ближе и кивает на полки. — Ты не смотри, что «для беременных», нормальная одежда, а мы не распродадимся до конца аренды. Возьми сестре и себе что-нибудь, а? — Да у меня… — начинает Ной, но в горле встает ком, в груди сжимается, а в животе трепещет. — Богиня! — женщина смеется и машет рукой. — Да забудь ты про деньги! Все за склад меньше платить, а я к дочке все равно поеду, — она смеется снова. — Не поверишь, внук родился. — Поздравляю, — деревянным совершенно голосом говорит Ной. Он смотрит по сторонам, и глаза разбегаются, но на самом деле уцепиться не за что. Ной не хочет платьев. Не хочет. Ной не хочет делать вид, что он женщина, это — по телу пробегает дрожь настоящего отвращения — его ни капли не привлекает. — Вы уверены? — с сомнением уточняет Ной, вдруг обратив внимание на платье, которое совсем не выглядит, как «для беременных» и наверняка пойдет сестре. — Да, малыш, — продавщица улыбается, подходит и подталкивает его в сторону полок. — У тебя размер какой, кстати? — У меня? — тупо переспрашивает Ной, успев протянуть к платью руку, но не успев даже его коснуться. — Тут не только женское есть, — Ной вздрагивает. — К поясам придется привыкнуть, конечно, но дома поносишь в крайнем случае, а на кофтах вообще не написано, — продавщица подмигивает. — Те на которых написано, я тебе не положу. Ной сам не понимает, почему говорит ей размеры. Он как будто заколдован: ходит по рядам, выбирает сестре платья и пару рубашек, потом еще три свитера и леггинсы, которые тоже выглядят совершенно обыкновенными. Ной тащит это на кассу, продавщица смеется, добавляет несколько ночных сорочек, снимает со всего магические метки, рассовывает по пакетам, а потом протягивает ему вместе с еще двумя. Что в них — он понятия не имеет. Ной пока просто радуется, что на пакетах нет ни блядских аистов, ни младенцев — никаких рисунков. В памяти оживает член на футболке парня из секс-шопа, и Ной содрогается всем телом. — Спасибо, — неловко бормочет он. — На здоровье, — продавщица широко улыбается, Ной улыбается ей в ответ и собирается уходить, когда она окликает его снова. — Послушай, а ты маг? — Да. На самом деле, если он сможет чем-то ей помочь, он будет счастлив. Она же, ну. Помогла. Подарила. Очень хочется как-то вернуть доброту. — А сестренка твоя? — она кусает губы. — Она перчатки покупает, не целитель ли? — Вам нужен целитель? — быстро спрашивает Ной в ответ и добавляет. — Она ассистент, да. Работает в центральном госпитале. — Как хорошо! — продавщица вдруг куда-то убегает, Ной слышит шум, звон, шелест, а потом та возвращается с коробкой, которую перематывает клейкой лентой и ставит в пакет. — Тут лекарства и витамины всякие, я хотела пожертвовать госпиталю как раз, ты ей передашь? — Да, — растерянно повторяет Ной, берет и этот мешок и наконец уходит. Ни в какой магазин он не идет, конечно же. Идет домой, нагруженный ворохом пакетов, ощущая себя так, словно одним из этих пакетов его шибанули по голове. Сваливает все на диван, разбирает сперва те, которые для сестры, осторожно все развешивает, очищает и гладит чарами. Платья правда красивые и — Ной случайно глядит на ценник и краснеет — ужасно дорогие. Почти пол ее зарплаты. Вот уж воистину сама Великая мать его туда привела. Закончив с вещами сестры, Ной задумчиво смотрит на остальное. Коробка… интригует. Пакеты — интригуют вдвойне. Одежда для беременных мужчин, он о таком даже не думал, но теперь, когда оно лежит у него дома, у него на диване — как остаться равнодушным? Ной заглядывает в первый, достает худи. Совершенно обычный, только качеством, наверное, лучше, чем все что есть в его шкафу. Потом еще один, потом свитер. Все они, ну, оверсайз? Свободные, проще говоря, но никак — ничем — не похожие на что-то для беременных. А чего он ждал-то? Дырки под живот? Ной хихикает, достает еще несколько футболок, на одной из которых провокационная надпись «угадай, что внутри?», убирает опустевший пакет и принимается за второй. Вот там не кофты. Там штаны. И штаны отличаются. Ной смотрит на широкую резинку вместо пояса — над поясом — и сглатывает, ощущая, как горят щеки. Он представляет это на себе. Не сегодня — завтра. Послезавтра. Представляет — и краснеет еще сильнее, дрожит еще сильнее. Проводит пальцами по животу сквозь одежду, кладет на него ладонь. Ной хочет примерить. Конечно же, он не переодевается. Просто разбирает пакет до конца, и если кофты — все, кроме провокационной футболки, идут в шкаф, то штаны он оставляет валяться на краю кровати. Он попробует позже, когда живот станет больше, заметнее. Позже. Ной облизывает губы, трет низ живота, ищет нож для бумаги и клейкую ленту, а потом возвращается в гостиную. Коробка манит его. Раз та женщина хотела передать ее сестре, там должны быть не только обычные лекарства, там должно быть и что-то с магическими компонентами. Ной вскрывает ее осторожно, смотрит на небрежно сваленные коробочки, переложенные специальной бумагой стеклянные флаконы. Объективно, он держит на коленях очень много денег. Нет, Ной не собирается это все продавать, он реально отдаст сестре коробку с ее содержимым, а уж передаст она госпиталю, загонит куда сама — не его проблемы. Просто… он сначала посмотрит. Большая часть названий ни о чем ему не говорит, но вот коробочки с мазью для стимуляции лактации он узнает и бессовестно откладывает в сторону не половину даже — все. Если что, подсунет сестре потом, скажет, отдельно валялись. Да она и не спросит… Ной вздыхает, трясет головой, старается не задумываться. Дальше идут какие-то витамины, потом — одинокая бутылка лосьона от растяжек с магическим компонентом (Ной не трогает его: во-первых, ему не надо, во-вторых, он сам маг), больше витаминов и средств от тошноты, от боли, от всего на свете, но разрешенных для беременных. Сбоку две большие коробки, которые Ной оставляет напоследок, но кроме них — остаются еще восемь коробочек поменьше, две из которых Ной, краснея, откладывает себе. Это впитывающие накладки на соски, и Ной не уверен, что они пригодятся, но совершенно не хочет покупать сам, если что. Магические стимуляторы фертильности Ной оставляет, где были, а вот на последнюю коробочку смотрит долго, задумчиво, с бешено частящим сердцем и почти не дыша. Это. То самое. Те чертовы пилюли, про которые он читал. Внутри все переворачивается, Ной хочет сунуть коробочку обратно, но почему-то все не убирает, а просто смотрит на нее. Потом смотрит на срок годности (еще три года). Потом переворачивает обратно и снова тупо пялится на название. Это такой пиздец. Ной не хочет матку. Ной не собирается их принимать, не собирается вставлять в задницу свечи, не собирается потом рожать отпрысков всяких магических тварей и растений, ходить беременным ими — и рожать. Ною нахрен не нужны эти пилюли, но почему-то он откладывает их к мазям и накладкам, достает большие коробки, видит что в них те самые свечи, проверяет количество и тоже откладывает одну себе. Это, убеждает он себя, унося отобранное к себе в комнату и убирая вглубь комода, просто на всякий случай. Это ни к чему его не обязывает, он же не вскрыл ни молокоотсос, ни чертовы бусы. Не вскрыл — и не собирается. Он не вскроет и это, не будет глотать пилюли, никогда не возьмет в руки свечи, он просто подержит их у себя и сдаст в какой-нибудь госпиталь анонимно через пару месяцев. Так и будет, говорит себе Ной и сглатывает, так и будет. Так и будет. Ной заклеивает коробку, закинув в нее найденный в комоде витамин Д, ставит ее обратно в пакет и уносит к окну, приклеив сверху записку для сестры, что это и зачем, на случай, если она вернется, когда его не будет дома, или на случай, если он про чертову коробку просто забудет. Потом садится на диван, откидывается на спинку и просто лежит, закрыв глаза и медленно поглаживая живот сквозь одежду. Иногда кажется, что это уже какое-то провидение. Вот это все: живот, его извращенные, вдруг открывшиеся пристрастия, статьи, случайно попадающиеся аптеки-магазины-люди. Все. Как будто Великая — или Князья Ада — подталкивают его к единственному решению, которое их устроит. Ной не подталкивается. Ной решительно не собирается делать того, что он не хочет делать. Решительно. Но пилюли и свечи в коробку все-таки не возвращает. Они дорогие. Они ужасные. Если — если! — ему все-таки захочется когда-нибудь, зачем-нибудь попробовать, Ной совершенно не желает покупать их сам. Пусть полежат. С тяжелым вздохом, Ной встает, снова обувается, снова накидывает куртку и все-таки идет в магазин, но в этот раз быстрым шагом и практически не глядя по сторонам. Новизна от выхода в таком состоянии — в его положении, думает Ной и краснеет — уже прошла, спала, поэтому он обращает на людей не больше внимания, чем обычно, не разглядывает витрины и все вокруг. Разве что действительно больше не краснеет при виде манекенов с животами. Наверное, думает Ной, потому что у него есть свой. Он на миг прижимает к нему ладонь, но быстро убирает, чтобы казалось случайным. Ну, или скоро будет. Тележку он наполняет быстро и не задумываясь, пробивает на кассе самообслуживания и тащит продукты домой в одной руке, второй набирая сообщения Джессу. Тот не отвечает, но Ной все равно не убирает телефон, смотрит в экран, будто это может на что-то повлиять. Таинственным образом, но влияет, всегда влияет. Сначала сообщения наконец оказываются прочитанными, потом появляется значок, что Джесс печатает. «До вечера свободен? — спрашивает тот в ответ на его предложение прогуляться, Ной отвечает «да». — Офигенно, — пишет Джесс. — Я зайду за тобой в районе семи, ок?» «Ок», — набирает Ной в ответ, смотрит на часы, а еще только три. Куча времени, чтобы убить. Куча. Разобрав пакеты и переодевшись в домашнее, Ной падает в диван с телефоном и планшетом в руках. Сначала, конечно же, переносит все свои вчерашние выкладки — воплотившиеся в лежащее на нем заклинание — в файл, перекладывает под женское тело, меняет разделы местами, чтобы выглядело, как будто он, наоборот, потом досчитывал вариант для мужчин. Отдельно описывает того самого иллюзорного ребенка и схемы его воплощения, думает и добавляет раздел с отсылками к целительским методичкам, которыми пользовался и подробно расписывает, какие группы мышц, в каких сочетаниях и в какие моменты будет стимулировать заклинание. На самом деле — Ной даже краснеет — результат похож едва ли не на выпускной проект. Ной гордится, и ему есть чем гордиться. Когда он отрывается от файла (и работы осталось еще дохрена), уже половина седьмого. Ной встает, потирает затекшую поясницу, потягивается и идет переодеваться снова, потому что Джесс скоро придет, а он нифига не готов. Ной достает из шкафа джинсы, долго смотрит на них, а потом вполголоса говорит: — К черту! — и кидает их обратно. И берет джинсы с кровати. Ярлычки он отрезал еще тогда. Садятся идеально — и идеально во всех смыслах, потому что Ной жалобно всхлипывает, Ной закусывает губу, Ной смотрит в зеркало и гладит себя по животу, который оказывается все-таки уже есть. Он маленький, да, он совершенно незаметный, но широкая резинка выделяет его и подчеркивает так, что этот изгиб, эту округлость не заметить уже невозможно. Ной кладет ладони по бокам, поглаживает, надавливая и тяжело дыша. Ной накрывает его ладонью, растопырив пальцы, потирает сосок сквозь пластырь и понимает, что забыл про мазь. Черт. Смотрит на часы — без двадцати. Что ж, он надеется, Джесс не придет раньше. На кровать он садится, потому что чувствует — знает — что это будет острее, чем вчера. Медленно отклеивает пластырь, заранее подготовив новый, но пока, конечно, оставив его на столе. Выдавливает одно деление в колпачок, выдыхает и прижимает его к левому соску — и вскрикивает, жмурясь. Больно, приятно, странно. Хорошо и плохо одновременно, обжигает, колет и саднит. Сосок ноет, вместе с ареолой. Хочется отдернуть руку — но Ной не отдергивает — и подуть на него, загладить, намазать чем-то влажным и успокаивающим. Ной ждет положенную минуту и старается не представлять, как это будет, если кто-то сейчас возьмет его сосок в рот, потому что скоро придет Джесс, а в штанах и так наполовину стоит. Ной медленно и осторожно отнимает руку с колпачком от груди, давит желание все-таки погладить сосок (рано!), снова наполняет на одно деление и прижимает к правому. В этот раз вместо вскрика вырывается что-то жалобное и неразличимое. Ной сжимает колени, сгибается, часто дышит, а из глаз текут слезы. Ной выдерживает минуту, дрожащими руками закрывает мазь и отбрасывает тюбик в сторону, падая на кровать спиной и прижав ладони к лицу. Очень больно. Очень-очень больно. Грудь горит. Соски покалывает и тянет, и это отдает куда-то глубже, опускается в живот и там тянет тоже. Ной тяжело дышит все невыносимо долгие минуты, а потом кладет пальцы на ареолы. Выдох вырывается изо рта влажным и хриплым стоном. Это настолько же хорошо, насколько было больно раньше. Ной жмурится, поглаживая и растирая, сжимая, хоть этого и нет в инструкции, соски пальцами, чуть оттягивая. Кажется, он может кончить только от этого. Он почти уверен. К моменту, когда он моет руки, умывается и уговаривает свой член успокоиться, уже без пяти. Ной клеит пластырь, шипя и морщась, натягивает первую попавшуюся футболку, накидывает рубашку, смотрит в зеркало и сгибается от смеха, прижав ладонь к животу. «Угадай, что внутри?» — говорит надпись. Ной потирает живот, слегка выгибает спину и горбится, чтобы тот выглядел больше. Ему нравится вид. Нравится — Ной задирает футболку — как резинка этих чертовых штанов обнимает зарождающийся изгиб, как она его подчеркивает. Ной мягко прижимает к нему ладони, немного потирает, тяжело и часто дыша, а потом, закрыв глаза, опускает футболку, расправляет футболку и застегивает несколько пуговиц на рубашке. Так — выглядит почти прилично. Если не знать, что внутри. Ной хихикает, телефон звонит в соседней комнате, и он идет отвечать и открывать. — Ебать ты красный! — говорит ему Джесс вместо приветствия, и Ной едва не захлопывает дверь прямо у него перед носом. Но нет, не захлопывает. Пускает внутрь (потому что он добрый и хороший друг, в отличие от некоторых!), наливает кофе и даже рассказывает трагическую и смешную — а главное, оправдывающую его румянец — историю о том, как владелица магазина для беременных облагодетельствовала их с сестрой одеждой. Ной только не упоминает, что джинсы на нем как раз оттуда. Он не хочет — не готов — показывать Джессу живот. Джесс, конечно, смеется, Ной машет на него рукой и дуется, пока тот наигранно вымаливает прощение. Пантомима с элементами стенд-апа заканчивается вместе с кофе, Ной споласкивает кружку, обувается, накидывает куртку и перекладывает кошелек из рюкзака в карман, хватает телефон и быстрее Джесса — потому что он всегда быстрее Джесса — бежит к метро. Джесс догоняет его у входа, налетает сзади, обхватывает — и это минута чистой паники, потому что, ну, живот. Ной надеется, что краснеет не слишком сильно. Ной заставляет себя не отбиваться и не отталкивать его руки, уговаривает себя, что живота еще практически и нет, убеждает себя, что Джесс не мог ничего заметить. Смеется, возможно, немного натянуто, выворачивается, хватает Джесса за руку и тащит в подъезжающий поезд. Они успевают запрыгнуть в вагон, и Ной уже почти спокоен, когда двери закрываются. Почти спокоен. — Что ты на себя навесил? — спрашивает Джесс. — Не могу разобрать. — Эээ… — содержательно отвечает Ной, а внутри все скручивает и горит. Он заметил. Не живот — заклинание, но это почти так же плохо, хоть профессор и говорил им, хоть у Ноя и есть все права колдовать на себя что угодно, если оно не входит в список запретного. Это так же плохо, потому что Ной понятия не имеет, что ответить. Не знает, как объяснить. — Угадай! — решается он и показывает Джессу язык. Тот смеется, правда в шуме тоннеля почти не слышно. Наклоняется прямо к уху: — Живот? Внутри снова все стягивает, по спине растекается стыдный жар, а щеки горят, но он же всегда реагировал на эти подколки Джесса так, разве нет? — Конечно! — легко (и только Великая знает, сколько сил потребовала эта легкость) откликается Ной так же в ухо. Поезд качает, и он едва не касается Джесса этим самым животом. — Еще варианты? — Член до колена? — предлагает Джесс и кладет ладонь ему на спину. — Хвост? Вторую пару яиц? — Шесть пар сисек, — хихикает Ной. — Ну и не говори! — Джесс выпрямляется, улыбаясь. Они почти слишком близко, но они всегда были такими, это просто с Ноем что-то не так, это у Ноя чертов живот, чертово активное заклятие, ноющие соски, из которых через день-два закапает молоко, слегка саднящая задница, которая еще помнит, как хорошо может быть от чужого члена. Это с ним что-то не так. С ним. Ной не отстраняется, потому что это только сделает все еще более странным. Ной смеется и шутит в ответ, но каждый раз, когда поезд трясет, и его почти впечатывает в Джесса, все внутри то холодеет, то обдает жаром. Он заметит, думает Ной и украдкой кусает губы. Он заметит. Он будет смеяться. Он расскажет всем. Но Джесс не замечает, не смеется — не над этим, по крайней мере, — и ничего не говорит. У этой прогулки тоже стандартный маршрут. Правда, никто из них не голоден, и они идут прямо в кино, и это маленький торговый центр, тут нет раздевалки, поэтому куртку приходится держать на коленях, и Ной ненавидит это и любит одновременно. На экране все взрывается, а он смеется, когда смеется Джесс, глядя не на экран, а куда-то в себя, украдкой трогает живот, который правда — правда! — стал больше, чем с утра. Ной запоминает из фильма всего несколько моментов, но их хватает, чтобы поддержать разговор после. Они съедают по куску торта и запивают их чаем, потому что времена, когда они бухали как черти при каждой встрече давно — ладно, не так уж и давно… — прошли. Ной уступает Джессу кремовый цветок, получает в ответ кусок белого шоколада, который нагло хватает прямо руками и грызет как бурундук, пока Джесс смеется. Внутри все сжимается, Ной понятия не имеет, что это: заклинание? Его сумасшествие? Последствия всех этих извращений — или вообще мази? — Проводить тебя? — спрашивает Джесс, потому что в этот раз они досидели до самого закрытия и выходят едва ли не последними, Ной мотает головой и невпопад улыбается. — Да норм все, доеду, — обещает он и неловко обнимает Джесса, и в этот раз почему-то не получается сдержать порыв прижаться к нему животом. Джесс опять то ли не замечает, то ли ничего не говорит. — Напиши, как будешь дома, — строго требует он, машет рукой и уходит в ночь под писклявое «да, мам» Ноя, который остается стоять у входа. Вход, который в метро, а не в торговый центр — напротив. Ной дожидается зеленого для пешеходов, аккуратно переходит дорогу, хотя машин почти нет, спускается на платформу и очень удачно запрыгивает в уже стоящий там поезд. Двери закрываются через пару секунд, Ной садится, оглядывается и понимает, что в вагоне он один. Еще бы. Почти от конечной до конечной, много ли идиотов? Людей в центре скорее всего еще прибавится, но пока он один. Ной устраивается поудобнее, виском приваливаясь к перегородке, откидываясь на спинку сидения и чуть шире раздвигая ноги. Вытаскивает руки из карманов, кладет на бедра, ерзает, прикрывает глаза. Соски ноют. Резинка этих беременных джинсов плотно-плотно обнимает живот. Не давит, но каждый миг напоминает, что он там, что он есть. Ной хочет домой. Ной так сильно хочет домой. В вагоне совершенно не холодно, но он запахивает куртку только ради того, чтобы одна рука оказалась под ней, оказалась на этом изгибе, в который Ной до сих пор не верит. Все получилось. Заклинание работает, живот растет, а он почти беременный. Какой это месяц сейчас? Третий? Уже четвертый? Ной осторожно поглаживает его сбоку, мягко сжимает. Если бы это было по-настоящему, если бы он потратил кучу времени и сил на те пилюли и свечи, что-то бы изменилось? Это бы ощущалось по-другому? Ной сжимает снова, снова гладит. Представляет, как это мог бы делать кто-то еще. Например, Джесс, когда они стояли в вагоне. Или когда сидели в кино. Ной закрывает глаза. Если бы Джесс заметил, если бы Ной признался, Джесс мог бы положить на его живот ладонь. Держать ее там, пока шел фильм. Мог бы обнять его в вагоне, но иначе: прижать к себе спиной, поддержать живот одной рукой. А завтра Джесс мог бы почувствовать, как ребенок — иллюзия, почти кричит Ной мысленно, это иллюзия! — толкается. Мог бы гладить выросший живот, помогать Ною подняться. Если бы Джесс знал, если бы Джессу тоже нравилось это, Ной бы, может быть, даже уговорил его попробовать что-нибудь еще — член дергается в узких джинсах, и Ной искренне радуется, что и куртка, и рубашка длинные, — может быть попросил бы помощи с тем, чтобы намазать соски этой адовой штукой. Может быть, растянул бы себя и сравнил фальшивый член в заднице с настоящим… Он твой лучший друг, мысленно кричит Ной самому себе. Остановись! Ной останавливается, но образ все равно слишком яркий, слишком живой. Каковы шансы, думает Ной. Каковы шансы, что ему понравится? Что он не отшатнется в ужасе, не убежит? Джесс вообще любит парней? Ной не знает, но даже если любит, просто между просто парнем и беременным парнем — пропасть. Это иллюзия, а не беременность — поправляет себя Ной и почему-то добавляет — пока. Пока? Запишите дату. Он официально ебанулся. До своей станции Ной доезжает в полудреме, и — слава Великой! — не может в ней думать, а еще не запоминает снов, даже если их видит. Просыпается за минуту до, выходит, шаркает до дома, вваливается, закрывает за собой дверь (на все замки, как просила сестра), не включая свет разувается, сбрасывает куртку и идет к себе. Руки он моет прежде, чем раздеться. Моет, потому что не хочет раздеваться — пока. Потому что хочет рассмотреть это в подробностях, обтянуть живот футболкой, потом снять и ее и погладить сквозь джинсы. Да, если кто-то и привел его в тот магазин — это была не Богиня. Ной нервно хихикает, вытирает руки, на ходу стягивает рубашку и швыряет ее на стул. Зеркало открыто, он не закрывал шкаф. В зеркале он, и без рубашки — а может, и в ней, но Ной не хочет об этом задумываться, не хочет снова гадать понял Джесс или нет, — живот бросается в глаза. Возможно, потому что Ной очень осведомлен, как выглядит без него, но Ной смотрит — и Ной видит. Живот. Четкую округлость под тканью, еще маленькую, еще только зародившуюся, но уже округлость. Ной кладет на нее ладони, вниз по бокам, натягивает футболку, и та проступает еще четче. Ной стягивает футболку, бросает ее на стул тоже и возвращается к зеркалу. Великая, он хочет спать в этих джинсах! Ной потирает живот, гладит живот, совершенно игнорируя почти вставший член, потом все же стягивает джинсы убирает их вместе с другими подаренными той продавщицей в отдельный ящик (к молокоотсосу, ха-ха!), шипя, снимает с груди пластырь и забирается в кровать. Член стоит. Яйца побаливают, потому что он был слегка — а иногда и не слегка — возбужден весь день и ни разу не кончил. Ной и не собирается. Ной уже понял, что делает с ним живот — Ной трогает его и осторожно гладит, потому что такой, маленький, он кажется почти хрупким — и Ной не собирается потворствовать себе настолько. В первую очередь — это эксперимент. Это его годовой проект, а не только тупой предмет для дрочки. Во вторую — Ной хочет понять, насколько вся эта тема доставляет ему без учета члена. Если не передергивать, на сколько его хватит? Завтра он проснется все еще этого желая? Сосок трется об одеяло, Ной прерывисто выдыхает, накрывает его ладонью и решительно закрывает глаза. Ноет все. Тянет везде. Все раздражает и хочется плакать. Но что-то внутри сладко сжимается, потому что, думает Ной, беременные ощущают себя именно так.