Обманутые ожидания

Утро начинается с того, что Ной задыхается и трет живот, постанывая, потому что он ебаный гений, он посчитал все правильно, он нарисовал все правильно, и ребенок пинается — еще слабо, как пинаются дети на пятом месяце — и это странное ощущение, похожее на щекотку где-то глубоко внутри. Ной проклинает сам себя, благодарит сам себя, успокаивающе гладит себя по животу, словно это не заклинание, а настоящий ребенок, и его прикосновения могут что-то изменить. Забавное совпадение — толчки прекращаются. Ной подтягивает колени к груди насколько позволяют его нынешние размеры и обнимает живот, еще совсем небольшой, ладонями. Работает. Заклинание работает. Он беременный. Встать — это очень сложно. Во-первых, все ноет, во-вторых, изменение веса уже есть, и к этому варианту Ной не привык. Он пошатывается, как пьяный, соски пощипывает, и его ведет, потому что все это накатывает слишком резко. Кружится голова, Ной хватается за стол и смеется, потому что, ну правда же, как беременный! В душ он идет все еще смеясь, выходит из него улыбаясь и потирая скромный пока животик руками. Даже пупок не выдается вперед, но, думает Ной, к вечеру это изменится. Самые интересные месяцы и полностью свободный день. Яйца только болят. Ной думает об этом, пока завтракает, и решает, что в принципе ничего не теряет. Если он хочет проверить, насколько это его извращение завязано на секс, он может сделать это после, может сделать это, накинув упрощенную, исходную версию заклинания, при которой ему не придется ничего выталкивать из задницы. А так, сейчас — сделает себе только хуже. Ной ставит тарелку в раковину, активирует чары уборки и возвращается к себе. Есть масса вариантов: он задумчиво смотрит в ящик, где прибавилось смазки и секс-игрушек, косится на резиновый член, но в итоге достает пробку. Потому что вспоминает, что скоро позвонит сестра. Потому что не хочет ждать и изнывать до ее звонка, но не хочет и разговаривать с ней с пальцами в заднице, с членом в заднице, после члена в заднице. Ной приспускает трусы и встает на колени у кровати, ложась на нее грудью. Уменьшает пробку до минимально возможного размера, тщательно смазывает, приставляет правильным концом и начинает осторожно надавливать. Медленно, нежно, разминая. У нее более подходящая форма, чем у пальцев, а еще это уже не первый раз, поэтому задница поддается легче и быстрее. Ной немного трахает себя ей, задыхаясь и поддерживая живот свободной рукой, потом вводит до конца, стирает излишки смазки салфеткой и чистой рукой натягивает трусы. Но не встает. Пока не встает. Ладонь возвращается под живот, стоящий член касается ее, но Ной не тянется ниже, не дрочит, просто восстанавливает дыхание. Пробка очень твердая, слегка прохладная и пока маленькая. Ной посылает в нее слабый магический импульс и вздрагивает всем телом, ощутив, как та начинает расти. Увеличиваться прямо в нем. Ной стонет. Ной останавливает рост вторым импульсом, снова дышит. Сжимает член и несколько раз проводит по нему пальцами. Трется сосками о простыню и стонет снова. Ною хорошо, Ною очень хорошо, но Ною нельзя увлекаться и надо прийти в себя до того, как сестра позвонит. Ной увеличивает пробку еще чуть-чуть, кажется, теперь в самой широкой части она немного не дотягивает до ствола резинового члена. Осторожно поднимается и едва не падает обратно, когда при движении та касается простаты. Удерживается на ногах. Дышит. Мать Великая, как он хочет просто упасть на кровать и довести себя до оргазма! Ной идет в ванную (каждый шаг — это маленькая смерть, каждый шаг — это пытка), моет руки и долго стоит, опираясь о раковину, тяжело дыша. Член подрагивает, он чувствует, а яйца поджимаются. Кажется, он кончит прямо так, кажется, больше ничего не надо. Ной возвращается в комнату и одевается (вчерашние джинсы, но старая кофта), старательно не смотрит на себя в зеркало и идет в гостиную. Каждый шаг все еще пытка, поэтому это медленно, это неловко, это очень много остановок и странных стонов. Возможно, в свете разговора с сестрой, все это была дивно хреновая идея. В диван Ной опускается с долгим стоном, забирается с ногами, поглаживает живот, потому что заклинание решило, что это самое время для очередной порции толчков. Ной задыхается, сжимается и чувствует пробку ярче, пытается расслабиться, но следующий же толчок ребенка — заклинания, иллюзии! — возвращает его в исходную точку. Ной молится, чтобы телефон не зазвонил, потому что он не сможет разговаривать, не сейчас. Не сможет посмотреть сестре в глаза. Телефон не звонит — вибрирует. Ной берет его дрожащими руками, разблокирует и читает: «Что делаешь?» — от Джесса. «Дрочу, блядь», — отвечает Ной. В ответ прилетает смеющийся до слез смайлик. «В Эксмаге выставка экспериментальных вещественных иллюзий, — пишет Джесс. — Хочешь?» «Сегодня?» Ной смотрит на себя. Живот еще не огромный, но он будет становиться больше, станет совсем большим к вечеру. Бля. «Сегодня или завтра, — Джесс понятия не имеет. — Выбирай». Ной смотрит на себя снова, дрожит, смеясь и едва в силах дышать. Завтра. Он вдруг представляет, как это будет: Джесс приходит, а он выходит к нему с восьмимесячным животом, текущей грудью и хорошо если не в родах. Вот он охуеет. Ной смеется сильнее, потирает живот, потому что опять чувствует толчки. Сегодня будет едва ли лучше, особенно, если они не успеют до шестого месяца. Хотя, шестой — не так страшно, как седьмой. Ной помнит собственные схемы, Ной знает, что вот там будет уже все. Полный, как говорил тот парень из секс-шопа, фарш: и пупок наружу, и толчки, и, возможно, даже начало тренировочных схваток. Шея горит, Ной ежится. Схватки, бля… На выставку хочется. «Я могу сейчас, — пишет Ной, проклиная сам себя и обещая снять заклинание, если что. — Но мне часов до трех-четырех надо будет вернуться». «Планы?» — интересуется Джесс. «Доставка», — врет Ной и даже не краснеет. Смотрит на часы, там одиннадцать. Телефон звонит. Ной едва вспоминает, что надо завернуться в плед, прежде чем отвечать, едва успевает схватить кружку и сделать вид, что только встал. Что он не смущенный, возбужденный, беременный и сумасшедший — а просто сонный. Сестра ничего не замечает или ничего не говорит. Ной отчитывается ей, что в порядке, рассказывает веселую и трагическую историю с этим магазином для беременных, сообщает, что собирается на выставку, клятвенно обещает — в который уже раз! — не сдохнуть и ничего не разнести, уверяет, что он в порядке еще раз. Ребенок толкается во время разговора, но, слава Великой, только один раз и ровно в тот момент, когда прикушенная губа Ноя сходит за внимание к рассказу сестры. Трубку Ной все равно вешает с облегчением. «Я где-то через час подъеду», — читает он в чате с Джессом и стонет в голос, потому что минут двадцать уже прошли, а он, ну. Он очень беременный, очень возбужденный, совершенно не одетый и с пробкой в заднице. Ной хочет кончить. Ной должен кончить, иначе это закончится еще большим пиздецом. Пробка умеет все, вспоминает Ной рассказ продавца и встает с дивана. Ему нужен презерватив, просто чтобы не мыться после. Нужны салфетки. Ной потягивается, потому что спина ноет, смотрит вниз и застывает на месте и в прострации. На кофте — на груди — влажные пятна. Ной ничего на себя не проливал. — Бля! — хрипло шепчет Ной, прижимает сосок пальцами и чувствует, как влаги становится больше, чувствует немного боли, острый укол удовольствия и облегчение. — Бля, бля, бля… Вторая рука ложится на живот, но он все еще тупо стоит, все еще смотрит на себя, все еще трогает сосок, из которого подтекает. Великая, он думал только завтра. Черт! Какой он идиот… «Дай мне лишних полчаса, в душ хочу», — быстро набирает он Джессу, отправляет и убегает в комнату, не замечая даже давления на простату, не замечая ничего. Раздевается, не приглядываясь, как смотрятся джинсы на этом новом животе. Хватает презерватив и падает в кровать, зубами разрывая пакетик. Членом можно забивать гвозди. На левом соске собирается капелька молока, и Ной тупо смотрит на нее, а член становится лишь тверже, а в животе — как назло — толкается, и он задыхается, он стонет, он выгибается, упираясь задницей в постель и глубже загоняя в себя пробку. Бля, он не хочет ни на какую выставку, он хочет пережить это дома, хочет запомнить каждую минуту… Ной натягивает презерватив. Ной кладет руку на живот, пальцами другой теребит сосок, стирает с него молоко, гладит, оттягивает. На пальцах мокро, по груди течет. Молока немного, но, Великая, как это ощущается… Ной стонет снова. Магией дотягивается до пробки, увеличивает ее еще чуть-чуть — ох, это ощутимо — потом еще, потом находит, как включается пульсация и содрогается всем телом. Пробка бьется в простату, ребенок — иллюзия, ребенок, иллюзия — беспокойно шевелится, грудь под пальцами невозможно чувствительная и нежная, и из нее течет, и Ной осторожно стискивает ее, гладит ареолы, сжимает и тянет соски, чувствуя, как брызгает на пальцы. Ной задыхается, вжимается в кровать, вгоняя пробку в себя еще глубже, вгоняет магию в пробку, делая ее еще больше, размазывает молоко по своему беременному животу, в котором толкается ребенок, и наконец кончает, не прикасаясь к себе. Кончает долго, кончает тяжело, продолжает вжиматься в пробку до сверхчувствительности и звезд перед глазами, а потом перекатывается набок, хныча и хватая воздух ртом, не в силах собраться даже, чтобы ее выключить, чтобы ее уменьшить. Толчок в животе вдруг кажется сильнее, чем раньше. Ной справляется с пробкой, обнимает живот руками и медленно дышит, но оно повторяется и в этот раз он буквально чувствует этот толчок предплечьем. — Бля, — говорит Ной потерянно. — Бля… Шестой месяц. Буйствующий ребенок. Молоко. Куда блядь он собрался? Ной уменьшает пробку еще чуть-чуть, снимает презерватив, завязывает его и выкидывает. Вытирает себя влажными салфетками, шипя, когда касается груди, потом вспоминает про честно спижженные вчера накладки, благодарит Небеса, находит их и клеит, как вчера пластырь. Они выступают чуть сильнее, и сама грудь чуть припухла, но по сравнению с животом — это ничто. Живот больше, чем вчера. Конечно, блядь, он больше, чем вчера, он уже к ночи-то стал больше, а за ночь, за утро подрос еще. Ной снова уменьшает пробку, встает — и это в целом комфортно. Натягивает трусы, потом джинсы. Пояс — резинка — обнимает живот, как будто Ною сейчас нужны дополнительные напоминания о его существовании. Но еще он неплохо поддерживает, и это плюс, потому что если Ной начнет держать его руками, у Джесса точно возникнут вопросы. Ной надевает одно из худи для беременных. Вернее, не так. Сперва Ной надевает футболку, ту самую, слабо улыбаясь при виде надписи, а потом смотрит на себя в зеркало и жалобно стонет. Потому что футболка подчеркивает однозначно беременный живот, потому что сквозь нее проступают накладки на сосках, и Ной хочет просто забиться под кровать и не отвечать на звонки. Сегодня — Ной уверен — рубашка ничего не исправит. «Сними заклинание, — шепчет глас разума, а Ной отрицательно мотает головой. — Хотя бы иллюзию накинь, чтобы это выглядело нормально». Ной не хочет. Ной понятия не имеет почему, этому нет разумного объяснения, но он не хочет. Он хочет пойти таким. Хочет идти рядом с Джессом — таким. Хочет быть среди людей и попытаться поверить, что его желания, если не нормальны, то хоть приемлемы. Поэтому Ной достает одно из худи для беременных, срезает ценники и ярлычки, натягивает его сверху, и оно скрывает все. Не совсем скрывает, конечно, Ной добавляет еще джинсовку, но его положение больше не бросается в глаза. Если Джесс не полезет обниматься, если Ной сможет этих объятий избежать, то может быть — быть может — никто ничего не заметит. В передний карман худи Ной сует перчатки и упаковку платков, радуясь, что на улице достаточно холодно, а ткань достаточно плотная. Они не оттягивают вниз, но создают иллюзию, что дело не в его размерах, а в содержимом кармана. Ной добавляет к этому содержимому пару запасных накладок, потом, подумав, перекладывает их в куртку, а в другой карман опускает телефон и смотрит на себя в зеркале. Ной в зеркале — он влажно фыркает — очень беременный и очень неумело пытается это скрыть. Но, возможно, это он знает куда смотреть. Ребенок гневно толкается. Ной засовывает руку в передний карман, встречает следующий толчок ладонью, осторожно потирает. «Хотя бы это отключи», — требует голос разума, который Ной игнорирует, подхватывает рюкзак, обувается и выходит из дома Джессу навстречу. Ной не хочет встречаться с ним здесь. Ной боится. Джесс не обнимает его — ура! — и ничего не говорит. Ну, про живот. Про его одежду и странный вид. Даже про слишком красные, Ной знает, щеки. Ной от этого краснеет еще сильнее, болтает ни о чем, потому что не может молчать и идет, как может, быстро. С учетом нового веса, ноющих сосков и пробки в заднице. Великая, он вообще мог облажаться еще сильнее? Вагон почти переполнен, и это удача, потому что он оказывается в углу, а Джесс нависает над ним, а Ной прижимает к груди — к животу — рюкзак и молится, чтобы выглядело нормально. От волнения подташнивает, голова идет кругом. Ной продолжает бубнить, Джесс смотрит на него (не на живот), к месту кивает, иногда рассказывает что-то свое. Джесс правда хороший друг. Ной думает, что он не мог не заметить. Уже нет. Но Джесс молчит. Выставка Ною нравится настолько, что он забывает и про живот, и про свои страхи — про все забывает. Носится от экспоната к экспонату и из комнаты в комнату, машет Джессу руками, захлебываясь, делится восторгами. Джесс смеется, Джесс улыбается, Джесс объясняет ему одну их схем, когда Ной, хмурясь, сдается. Все настолько нормально, что Ной действительно забывает. Расслабляется. Позволяет купить себе чудовищно сладкий кофе с молоком (или молоко с кофе, что вернее), пьет его, пока хохочет над залом с цирковыми и праздничными иллюзиями, тыкает Джесса пальцем в бок, зная, что тот боится щекотки, и уворачивается от ответной мести. Ной настолько забывает, что, когда идет в туалет и тянется к джинсам — это почти откровение. Он замирает, сжимается, сглатывает, убегает от писсуаров в кабинку, закрывает за собой дверь и приваливается к ней, держа руку на животе и нервно, беззвучно смеясь. Ребенок, словно чувствуя, толкается ему в ладонь. Ной трет, горбится, жмурясь. Великая, как он мог забыть, как? Живот огромный. Живот стал больше или так кажется. Ной проверяет время, и уже больше, чем три. Больше, чем четыре даже. — С тобой охуенно, но мне пора, — заявляет он Джессу, вернувшись. Тот ничего не спрашивает, улыбается в ответ, провожает его до метро, и Ной уезжает, глядя через стекло на то, как Джесс провожает его поезд взглядом. Ребенок — иллюзия — толкается. Ной сжимает живот руками и курткой, сжимает, как может, не привлекая к себе лишнего внимания и продолжая держать рюкзак. Толчки произвольные, они то ускоряются, то замедляются, то — вспомнить хотя бы выставку — пропадают совсем. У него хорошо получилось, имитация, думает Ной, наверное, достаточно точная. Не проверить, конечно… Не думай об этом, говорит себе Ной. Не думай. Он, в общем-то, так и проводит остаток дня: не думая. Принимает ванну, долго смотрит на резиновый член, закатывает глаза, добавляет смазки на пробку и увеличивает ее, вернее выставляет плавный рост до обхвата чуть больше, чем, собственно, у члена. Уходит на диван и пьет кофе, поглаживая живот сквозь халат, а потом этот халат развязав, когда мокрые пятна на груди становятся совсем явными. Долго промокает соски салфеткой, вернувшись в комнату, отговаривает себя от идеи опробовать молокоотсос (нахер не надо!), достает мазь, достает член, заправляет в него много — очень много — спермы, предварительно убедившись, что ее по инструкции можно долго держать в себе, вытаскивает пробку и на этот член садится, постанывая и дрожа. Мазь на соски Ной наносит строго по инструкции, но в инструкции ничего не сказано о том, как все внутри сжимается, в инструкции нет ничего про упирающуюся в простату головку, нарастающее напряжение в яйцах и мешающееся с не до конца впитавшейся мазью молоко. Ной стонет, Ной поднимается, придерживая резиновый хуй за яйца. Разворачивается спиной к изголовью, как тогда, но в этот раз крепит чуть иначе, в этот раз встает на четвереньки, опирается на одну руку, придерживая второй живот, и начинает двигаться. Хорошо так, что темнеет в глазах. Ной вскрикивает и постанывает, замедляется и ускоряется. Останавливается совсем, надевшись на член до основания и дрожа, когда ребенок гневно пинается, хочет переждать это, потирая живот, но он уже совсем близко, и это так возбуждает, что Ной просто начинает мелко-мелко толкаться назад и отправляет в член знакомый и привычный импульс магии. Головка пульсирует внутри. Ной кончает, воя. Стискивает грудь, по пальцам течет, а живот тяжело колышется, потому что он его отпустил, и волны удовольствия, проходящие сквозь тело, усиливаются, не заканчиваются, становятся невыносимо острыми. Локоть подгибается, Ной падает на матрас грудью, от этого меняется угол, и он скулит, дергая бедрами, добирая, словно может кончить еще раз, кончить опять. Быстро дрочит, на пальцы толчками вытекает сперма, отпускает и размазывает ее по животу, втирает ее в живот, а ребенок опять беснуется, и Ной — в последнем проблеске сознания — призывает пробку, снимается с члена, затыкает ей себя и перекатывается набок, потому что лежать на животе неудобно и невозможно. В себя он приходит долго. Перед глазами мутно, но хорошо, по телу растекается тепло, Ной трет себя по предплечьям и смеется. Звучит так, как будто он под кайфом, и, наверное, это близко к истине. Малыш сердито толкается, Ной гладит себя по животу, бормочет под нос что-то успокаивающее, а потом замирает на половине движения с открытым ртом, замирает, осознав, что он делает. Это иллюзия. Иллюзия. Ной хочет, чтобы нет. Задница саднит, ноет, пробка в ней твердая и большая, и вокруг плещется искусственная сперма, и Ной знает — признает — что сделал это, оставил ее в себе не только чтобы растянуться. Он хочет вытащить ее прямо перед. Хочет, чтобы по бедрам потекло, а он мог представить, что отходят воды. Ной плачет. Мать Великая, это такой пиздец. Он такой пиздец. У него молоко, у него живот, на котором начинает уже даже выпячиваться пупок, у него в заднице добрый стакан непонятной жижи и магическая пробка, которая растягивает его все сильнее, готовит к тому, чтобы он вытолкнул из себя иллюзорного ребенка — и ему не страшно. Ему стыдно, да, от всего этого стыдно, смотреть на себя стыдно, но не страшно. Живот сжимается не от ужаса — от предвкушения. Успокоившись, он чистит все — кровать, себя, игрушку — чарами. Думает и накладывает еще одни на пробку, потому что не хочет знать, что без них может вытечь из него назавтра. Осторожно, поддерживая живот, садится, ерзает на месте, потому что пробка уже слишком большая, чтобы ее не чувствовать, но не вытаскивает, просто еще сильнее замедляет рост, и все внутри сжимается от осознания, что это — не конец. Ной встает. Принимает быстрый душ просто чтобы почувствовать на себе воду и смыть уже выступившие микроскопические капельки молока, вытирается, натягивает боксеры и безразмерную футболку. Хочется есть, поэтому он собирает себе ужин, иногда замирая на самых сильных толчках ребенка и шипя сквозь зубы. Жует сидя на диване, потому что за столом с животом неудобно, долго пьет чай, потирая низ этого живота, где толчки и легкие судороги ощутимей всего. Часть из них, возможно, от фальшивой спермы и того наложенного им заклинания, которая очищает все, что производит его организм, и превращает это в слизь без цвета и без запаха. Заклинание Ной знает от сестры, его применяют при операциях (и при реальных родах, как он вычитал в одном из справочников). Судороги и боли в животе — одна из возможных побочек, но сейчас она ему нравится. Создает атмосферу. Как будто он по-настоящему беременный. «Все получил?» — пишет ему Джесс, Ной хмурится, трет шею, потом вспоминает. Доставка. Точно. «Да, — набирает он в ответ, — конечно». «По бургеру и погулять?» — спрашивает Джесс. Наверное, он все-таки не заметил. Ной смотрит на живот, уже ощутимо более выдающийся, щекочет вокруг пупка, улыбается, накрывая его ладонью. Тогда Джесс не заметил, но разве можно это проглядеть сейчас? «Погоди, — пишет Ной, — счас посмотрю». Ной не уточняет — что. Ной идет в комнату, придерживая живот и несколько раз останавливаясь, потому что ребенок правда беспокойный. Одевается (как с утра), только пока не заклеивает соски и не меняет футболку, просто натягивает худи сверху. Смотрит в зеркало. Он беременный. Он очень, очень беременный. Худи больше не скрадывает живот, потому что ничего уже не может его скрыть. Ной выдыхает со всхлипом, медленно гладит сквозь ткань, потом снимает однозначно лишнюю уже кофту, задирает футболку и смотрит как чертова резинка на джинсах обтягивает и подчеркивает округлость. Форму. Размер. Ною нравится, как это выглядит. Нравится на это смотреть. Нравится это видеть и чувствовать. Ной обводит живот пальцами, гладит, надавливает сверху. «Не, не сегодня, — пишет он Джессу, отчаянно краснея и прижимая салфетку к подтекающим от возбуждения соскам. — Давай послезавтра например, хочу с проектом закончить». «А успеешь?» — спрашивает Джесс. Вопрос невинный. Вопрос пугающий. Вопрос смешной. Если бы Джесс хоть как-то показал, что заметил, Ной увидел бы в нем подтекст, но Джесс не показал — и подтекста скорее всего нет. Просто друг хочет с ним увидеться. Просто переживает, как у него с учебой и с подготовкой к самому важному событию года. Не родам. «Планирую родить его завтра», — каламбурит Ной, не сдержавшись, и добавляет смеющийся смайлик. Джесс отвечает таким же, а Ной сидит на краю кровати гладит себя по животу, остро чувствуя растягивающую задницу пробку и осознавая вдруг, что и впрямь планирует. Собирается. Завтра. Рожать.