Обманутые ожидания

От пробуждения Ной ожидает чего угодно: от тренировочных схваток до родов, от бешеных и болезненных толчков ребенка до любой другой боли, которая его разбудит — и не угадывает ни в чем. Он просто просыпается на боку, обняв одну из подушек и с другой под животом, чувствуя себя слегка больным (задница ноет, соски тянет, а живот побаливает), но в целом — великолепно. Ной растирает поясницу, с тихим стоном перекатывается на спину и кладет ладони на живот под одеялом. По бокам, поглаживая кругами, потому что мышцы подергивает и там, видимо, ребенок пинался, просто он не проснулся. Осторожно обводит его целиком, придерживает снизу (и не может соединить пальцы, настолько он большой), надавливает сверху с прерывистым выдохом. Великая… Богиня не отвечает, но малыш толкается ему в ладонь. Ной закрывает глаза, успокаивающе гладит, осторожно сжимает и пытается не стонать. Не шептать нечто маловразумительное. Это не ребенок, это иллюзия. Иллюзия! Почему ему так часто приходится себе об этом напоминать? Малыш пинается снова, попадает прямо по мочевому, и Ной шипит, подтягивая колени. Тяжело поднимается, идет в ванную, поддерживая живот, который на самом деле даже меньше, чем он иногда колдовал, но почему-то кажется невозможно огромным. Возможно, потому что в этот раз Ной видел, как он рос. Чувствовал, как он рос. Постанывая, потому что пинки не прекращаются, Ной делает свои дела, принимает душ (и если он растирает гель по животу слишком долго и слишком часто касается члена, то это его и только его дело!), чистит зубы и идет на кухню. Малыш наконец успокоился, словно задремав после душа. Ной в очередной раз напоминает себе, что это лишь иллюзия, но все в нем с этим очевидным фактом спорит: сам живот своим наличием, ощущения, которые он испытывает, подтекающая при каждом толчке и мыслях о ребенке грудь. Молока немного, но Ной не может его не замечать. Не может не обращать внимание на чувствительность сосков, не может не трогать их осторожно и не представлять при этом, как на них смыкаются чьи-то губы. Интересно, Джессу бы понравилось? Резкая боль заставляет его согнуться, схватившись за стол, прежде чем он успевает представить, ответить или отругать себя за этот пришедший в голову вопрос. Ной неглубоко и часто дышит, сжимая живот одной рукой, паникует на мгновение — оно, оно, началось! — но заставляет себя успокоиться и сесть. Нет. Нет, в заклинание заложена определенная последовательность. Сначала ребенок должен развернуться, а живот опуститься. Он не может начать рожать до этого, не может. Ной выдыхает, Ной медленно вдыхает и выдыхает, с нажимом гладит по бокам, ждет, когда уйдут последние отголоски боли. Ладно, он и правда хорош. Ной сам не ожидал, что схватки — даже тренировочные, которые он впихивал в рисунок заклинания в последний момент, — получатся настолько реалистичными. Да заебался, да перерыл целительские пособия, да очень старался — но все равно не ожидал. А оно получилось. Схватки не повторяются, Ной осторожно встает, делает себе чай, думает о еде, но как-то не решается. Полпорции хлопьев он, конечно, все равно в себя запихивает, а на остаток смотрит с искренним отвращением и безжалостно выбрасывает. Можно было бы убрать в холодильник, но все равно размокнут так, что никто не станет доедать. Ной возвращается на диван, садится, скорее ложится даже, откинувшись на спинку, и закрывает глаза. Ладони опять на животе — всегда на животе — и сегодня, сейчас он не может и не хочет заставлять себя их оттуда убирать. Рискнет ли он повторить? Хоть когда-нибудь? Почему он только не поставил больший срок? Еще целых три дня без сестры и учебы, он мог бы выставить семь, а не четыре. Ну, хотя бы шесть, чтобы точно успеть прийти в себя до академии, хотя бы пять. Ной вздыхает, Ной запускает руку под халат, малыш толкается навстречу, потом толкается снова, сильнее, и следующее его движение заставляет Ноя зажмуриться и беспомощно вскрикнуть, хватаясь за живот, потому что тот словно подпрыгивает, и это больно, это неожиданно, это странно. Он шипит, трет и сжимает, а потом открывает глаза, смаргивает выступившие слезы и понимает, что это оно. Ребенок перевернулся. Живот… ну, опустился? Немного ниже, правда. Малыш снова возится, но теперь Ной чувствует его удары ниже и острее, теперь они приходятся именно туда, где и без того все болит. Ной кладет ладонь на низ живота, поддерживая и потирая, надеясь успокоить… беспокойную иллюзию, которая не может, не может, не может чувствовать его прикосновений. Ребенок затихает. Ной хрипловато смеется, стирает с глаз остатки влаги, берет салфетку и промокает соски, хотя на халате и без того пятна. Свежие и мокрые поверх засохших потеков молока. Капля попадает на палец, так уже бывало, но в этот раз отчего-то просыпается любопытство, и Ной подносит его к губам, слизывает. Сладко. Спать не хочется, смотреть что-то не хочется тоже. Ной берет планшет — удача, еще не разрядившийся! — и возвращается к своему проекту. Пополняет список источников, корректирует описания. Думает, открывает новый файл и начинает рассчитывать схему с полным рандомом и сокрытием активного заклинания. В животе все сжимается, но не из-за малыша, а потому что Ной представляет себе это. Переспать с кем-то — трахнуть себя резиновым хуем — без резинок, в последний момент накинуть заклинание — и лучше долгосрочное — а потом ходить и гадать, легло или развеялось. Ждать, начнет расти живот или нет. Иметь риск — возможность — потерять ребенка, родить раньше срока, переносить. Не знать никаких гарантированных последовательностей, как он сегодня. Чувствовать схватку и, как по-настоящему беременный, не знать: что это. Ной дрожит. Ной чертит, считает и исправляет. Ной отчаянно хочет уже — вот с этим лезущим на нос животом — ее опробовать. На себе. Хочет ждать, хочет надеяться. Хочет пытаться снова и снова, если не повезло. Хочет то счастье, которое накроет, если наоборот. Ной сглатывает и сохраняет, прикладывает к проекту отдельно, как дополнительную опцию. Он не пишет «не проверено», предполагается, он ничего из этого не проверял. Предполагается. Он смотрит на живот и улыбается, тот отзывается легкой судорогой, тянущей болью, начинающейся где-то в основании спины. Ной морщится, растирает поясницу, забывает об этом и погружается обратно в свои расчеты и оформление проекта. Парой часов спустя, Ной готов признать: что-то не так. Судороги повторяются. Они все еще не сильные, все еще достаточно быстро проходят, но это просто раздражает и отвлекает. Ной откладывает планшет, поглаживает живот и дышит, прогоняя остатки напряжения от последней. Ной проклинает собственную идею с «водами» и пробкой, думает просто вытащить ее, смазать себя как следует и забить на все эти идиотские игры в беременного. Новая судорога чуть сильнее предыдущих (а может, он был просто слишком увлечен проектом), Ной жалобно стонет, раскачиваясь, стискивая твердый, будто закаменевший живот руками, шумно дышит, пока та не проходит. Нахер пробку. Нахер все. Ной откидывается на спинку дивана, пытаясь отдышаться и найти в себе силы встать и дойти до ванной. Пачкать диван не хочется, хоть магия и уберет все после. Ребенок больше не пинается, хоть на этом спасибо. Ной морщится, пытается подняться, но слишком долго ищет равновесие, а когда находит — накрывает новой волной боли, и в этот раз она точно дольше и точно сильнее. Блядь, с опозданием осознает Ной. Он рожает. Это, блядь, схватки. Предательский член, словно Ной не сидит, еще согнувшись и пытаясь отдышаться, привстает, заинтересованный. Ной смеется от этого ощущения, Ной хрипло стонет от боли, Ной хватается за живот и пытается усилием воли заставить себя расслабиться. Ничего не получается. Нет, нет! Он не будет рожать здесь, на диване сестры. Нет! Ной плачет, слезы вырываются сами, и он не может их остановить. Ной обнимает живот, гладит его, уговаривает и умоляет подождать, дать ему дойти до комнаты, дать ему подготовиться. «К чему?» — словно спрашивает его следующая схватка, Ной вскрикивает, прикусывает губу. Надо идти. Надо просто встать и идти. Надо — а значит, он делает. Ной поднимается, пошатываясь. Переживает следующую схватку на ногах, покачиваясь, тяжело дыша и вцепившись в подлокотник, а потом согнувшись, поддерживая живот — который так низко, и он не умеет так ходить, не умеет с ним обращаться — семенит в собственную комнату. Он не успевает дойти, он дышит и старается не упасть еще через одну, привалившись к стене, и они становятся все сильнее, они как-то резко становятся сильнее, и они слишком часто. Боль отпускает, Ной преодолевает последние метры, даже не закрывает за собой дверь и падает на колени у кровати, ложась на нее грудью. Соски будто обжигает, но Ной даже не замечает этой боли за большей. Цепляется за простыни с глухим стоном, держит живот другой рукой и пытается растирать, а не давить еще сильнее. Он не готов. Мать Великая, он не готов! Он ничего не читал, ничего не смотрел, ничего не знает о родах, кроме всем известных «дыши» и «тужься». Ной дышит, дышит — но разве это помогает? Где-то в подушках вибрирует телефон. — О, черт! — шепчет Ной одними губами и тут же беззвучно кричит, запрокидывая голову, потому что боль возвращается. Не сестра. Мать Великая, Князья Ада, кто угодно — только не сестра, пожалуйста! Ной писал ей еще вчера, писал, что планирует погрузиться в свой проект и позвонит только вечером, а то и пропустит день. Она же ответила, она же согласилась. Пожалуйста, Великая, только не сестра! Ной вдруг представляет себе, что она возвращается. Прямо сейчас. Представляет, что она видит его таким, раздутым и рожающим, хнычущим от боли и неспособным встать. Ной рыдает, задыхается от боли и рыдает громче, потому что он даже не помнит, закрыл ли вчера дверь на ночную защелку, не помнит, сможет ли сестра зайти без него. Великая, пожалуйста, нет! Нет! Он больше никогда этого не сделает, он будет хорошим, он сможет, он справится… Судорога отпускает, Ной карабкается на кровать, дрожа и все еще плача. Сворачивается в клубок на боку, баюкает живот, хнычет и стонет. Схватки бьют часто-часто, но Ной все еще не чувствует ничего формирующегося внутри себя. Ну. Он хотел дольше. Он надеялся. Он получил. Ной смеется, всхлипывая, вытирает нос ладонью. Пока судороги нет, кривясь и постанывая подтягивает все подушки к изголовью, чтобы можно было в них лечь, опять выгибается с беззвучным криком и кое-как ползет в их сторону, едва самая острая боль стихает. Когда он ложится, устраивается в них, становится странно легче, словно организм — заклинание — дает ему передышку. По крайней мере, он снова в себе, а боль не настолько оглушающая. Может быть, думает Ной, он просто привык. Улыбается, шипит от на удивление слабой боли, переворачивается набок и становится еще легче. Необъяснимо и нелогично, но спасибо, он покупает! Ной хихикает, постанывает, когда накатывает снова, слишком часто, наверное, дышит, но так легче. Шарит рукой по кровати, ища во что вцепиться, но вместо подушки или одеяла нащупывает телефон. Мать великая, он совсем про него забыл! Про это забыл. Ной дышит. Ждет, когда станет легче, разблокирует и читает: «Что делаешь?» — от Джесса. Глухо стонет, хватаясь за живот, переживает новую схватку, сильнее и жестче предыдущей, стонет снова, а потом хихикает. «Знал бы ты», — хочет ответить Ной, но, конечно, не пишет настолько провокационной вещи. Рожать — мать Великая, он же правда рожает! — с Джессом под дверью, эту самую дверь выносящим, Ной не хочет совершенно. Не привлекает. Вот рожать с Джессом, обнимающим его, утыкаться лицом в его плечо, хныкать и чувствовать, как тот гладит по спине… «Отвлекаю?» — мигает телефон следующим сообщением, потому что да. Ной уже прочитал, но все еще не ответил. Замечтался. Он фыркает. Фыркает и гладит живот, пытаясь прогнать из головы, столь внезапно возникшие в ней образы. Член дергается, оживая, теряет энтузиазм на следующей же схватке, а Ной стискивает живот изо всех сил, сжимает ноги и кусает губы, постанывает часто-часто дыша. Когда боль сведенных судорогой мышц — черт, а у него хорошо получилось! — отступает, Ной возвращается к отброшенному было телефону снова, опять разблокирует, открывает чат с Джессом и задумчиво смотрит в экран. Спину тянет, мышцы дергает, все тело напряжено и чуть ли не вибрирует в ожидании следующего приступа боли. Ох, у него правда хорошо получилось. «Рожаю годовой проект», — набирает Ной, отправляет и сгибается не от боли, от хохота. Приступ смеха, правда переходит в новую схватку, он стонет сквозь этот смех, всхлипывает, трет живот по бокам. Уже пора? Вытаскивать пробку, делать вид, что воды отошли — уже пора? Ной отчаянно жалеет, что так и не решился посмотреть ни одного видео с настоящими родами, Ной косится на лежащий рядом телефон, где Джесс что-то печатает. Ной сжимает в ладони несмотря на боль наполовину стоящий член и всхлипывает снова, уже от удовольствия. «И как оно?» — спрашивает Джесс. Ной опять смеется, опять стонет, опять корчится на постели. «Очень в процессе, — отвечает он. — Больно, так сказать, но приятно». Ной не врет ни словом. «Не смею мешать, — видит он, когда следующая схватка отпускает и зрение проясняется. — Напиши, когда покажется головка». И веселый смайлик. Веселый, блядь, смайлик. Ной стонет, смеется, вскрикивает. Заставляет себя подняться и развернуться, потому что лежать уже невозможно, ждать уже невозможно, терпеть уже невозможно. Ной опускается на гору подушек грудью, стоя на коленях, сдвигает ноги и не сильно отставляет задницу, потому что хочет это почувствовать. Держится за изголовье, упираясь в него же лбом, а другой рукой гладит себя по животу — невероятно огромному, опустившемуся невероятно низко, — пока не чувствует начало следующей схватки. Ной хватается на пробку и тянет, подталкивая, как может, помогая себе. Пробка выходит с влажным хлопком, а следом — по ногам течет. Это всего лишь белесая искусственная сперма, воды, наверное, должны выглядеть не так, ощущаться не так, но его все равно бросает в жар, и схватка все не кончается, и, да, возможно, он долбоеб и сам продлил себе мучения, а заклинание просто ждало, пока освободится место, потому что Ной чувствует — теперь чувствует — как боль меняется, как в заднице, прямо в нем, прямо внутри него, мать Великая, начинает появляться что-то. Чувствует, как это что-то расширяется, тянет, давит. Следующая схватка — тоже долгая и тоже сильная. Ной шипит, прячет лицо в подушках, едва способный так дышать, но отпускает изголовье, раздвигает ноги шире и кладет обе руки на живот, массируя. Как будто там правда ребенок. Как будто он может так себе помочь, может облегчить боль, может уговорить его поскорее родиться. Спину тянет, схватки, одна за другой, часто, так часто, стискивают живот, накатывают непрекращающимися волнами. Ной уговаривает себя, что тужиться рано (он читал, что так нужно), стонет, трясет головой, дышит и ждет, пока давление не станет совсем невыносимым. Ной трет живот. Гладит его, иногда сжимая член и постанывая не совсем от боли, надавливает сверху, раздвигает ноги еще шире и тяжело поднимается, снова хватаясь за изголовье одной рукой и прижимаясь лбом к тыльной стороне собственной ладони. Когда следующая схватка обнимает его обручем тупой боли, а ребенок внутри словно опускается ниже, давит и хочет наружу, Ной набирает воздуха в грудь и тужится так сильно, как может. И снова, и снова, и снова. Ребенок — шар, иллюзия — едва продвигается, Ной хнычет и стонет, часто-часто дышит, набираясь сил на следующий толчок, и повторяет все опять. Он понятия не имеет, сколько это длится. Ребенок — шар, Великая, это просто шар, но он забывает об этом, — давит на простату, и бесконечная боль отчасти становится еще и бесконечным удовольствием. Головка — иллюзия! — растягивает его так, что это тоже на грани с болью, но он посчитал хорошо, лишь на грани. В какой-то момент Ной выталкивает ее, выталкивает из себя достаточно, чтобы заклинание удовлетворилось, и он чувствует как из вот этого, вытолкнутого, за пределами его тела формируется уже настоящая головка. Ной убирает руку с живота, заводит за спину и проводит по иллюзорным, но плотским волосикам пальцами, поглаживает кожу под ними, чуть не плача: от счастья, от облегчения, от гордости. У него получилось. Ной не пишет Джессу. Ной задыхается на новой схватке и хватается за живот снова. Тужится, хотя ноги дрожат, и он устал, и очень хочется просто развеять чары, просто выспаться и отлежаться, но Ной тужится, потому что хочет убедиться, что сделал все правильно. Хочет пройти это до конца. За головкой следуют плечики, а потом — наверное, он научился, — одной невозможно долгой схваткой все остальное. Ребенок, иллюзия, со шлепком падает на кровать, Ной валится следом в подушки, сворачивается и хнычет, держится за ставший снова плоским — заклинание отработало и спало — живот, стонет от боли в уставших и перетружденных мышцах. Ной очень гордится собой, несмотря ни на что. Медленно и не с первого раза он протягивает руку и тащит вещественную иллюзию рожденного им ребенка к себе. Шлепает пальцами, едва ли получается достаточно сильно, но триггер срабатывает, и ребенок негромко хнычет. Как настоящий. Ной развеивает его и закрывает глаза, утыкаясь лицом в подушку. Все получилось. «Родил, — все-таки набирает он Джессу уже почти сквозь сон. — Не взвешивал, но рассчитываю на «отлично». «Поздравляю, — отвечает Джесс. — Устал?» «Пиздец как», — сознается Ной без лжи и уверток, отправляет и все-таки засыпает, напрочь забыв про мазь и про сестру, не обращая ни малейшего внимания ни на подтекающие соски, ни на мокрое пятно под задницей, ни на то, как эту задницу саднит. Живот под ладонью кажется слишком плоским, но на это Ной не обращает внимания тоже.