Обманутые ожидания

Это очень смешно на самом деле, но Ной не осиливает пойти в академию именно в тот самый день, когда блажью ректора или одного из профессоров, половину пар заменили на ебаное «половое воспитание для магов». Джесс многословно жалуется ему по телефону, а Ной смеется, держась за живот, во-первых, потому что действительно немного больно, во-вторых, потому что сестра, как коршун-наседка, кружит рядом, а он неприлично спалился с утра, слишком резко встав из-за стола (а еще радовался, блядь, что проснулся пораньше и все успевает), отчего весь завтрак, уже съеденный, на этом столе и оказался. От осмотра Ной отмазался жалобами на сэндвич (с рыбой и яйцом, будь проклят навеки), туманными отсылками к тому, что вчера, может быть, пил, и гуляющим по городу ротавирусом, но избавление от осмотра не означало избавления от лечения. Благо от крепкого сладкого чая и крекеров, это лечение заменяющих (или им и являющихся), не тошнило. Ноя вообще не тошнило — даже тогда, если честно — но сестра все равно продолжает бдить. — Сгинь ты уже! — наполовину словами, наполовину знаками сигнализирует ей Ной, и вновь возвращает все свое внимание к разговору. — Так, и что он, прости, проповедовал после пользы воздержания для развития магической науки? — Пользу презервативов и контрацептивных заклятий для нее же, — орет Джесс так громко, что слышит и смеется даже сестра. — Дети, типа, отвлекают от достижений на сей стезе, — Джесс выдерживает трагическую паузу. — Это цитата. — Презерватив надевать не учил? — живо интересуется Ной. Джесс стонет. Ной слышит в этом стоне хохот чертей из бездн Ада. — Учил, — неупокоенным призраком воет Джесс. — Сначала на бананах, потом одна ебанутая засмеялась, и он, блядь, сотворил метровый хуй, соответствующих размеров резинку и пару рук, которые по классике ее натягивали. С маникюром, блядь. В ромашечку. Ной хохочет, как те черти, потому что у него живое воображение, и он представляет. Сестра ржет тоже, подвывая. — А потом, — хрипит она, наклонившись к телефону, — потом что? — Потом, — раненным зверем вопит Джесс, — он решил рассказать нам про неоскорбительные позы, — Джесс выдерживает паузу, шумно дыша. — Он, блядь, учил нас правильно вырезать дырку в марлечке, — Джесс давится слюной, кашляет. — Да в ебаном саване он нас учил вырезать дырки, чтоб, блядь, и партнершу прикрыть и попасть куда надо. — Попали? — хрюкает сестра. — Метровый хуй попал, — мрачно говорит Джесс, и Ной сгибается пополам, воя, роняя телефон. Наверное, именно благодаря тому, что он осиливает разогнуться и поднять его сам, сестра верит, что он в порядке, и наконец покидает его спальню (слава Богине, ей ничего не понадобилось в комоде!), все еще подхихикивая. — Прости, — хрипит Ной, тоже смеясь. — Я телефон уронил. — Я понял, — мрачно и возмущенно отвечает его лучший друг, но в голосе слышны отголоски веселья. — Потом были полтора часа лекции про магические стимуляторы, и больше всего он, блядь, говорил про зелья от импотенции. — Ну, — тянет Ной нежно, — всем когда-нибудь пригодится… — Ой, да иди ты на хуй! — ласково отвечает Джесс. Ной смеется снова. — Короче, мы уже думали, что спасены, когда он закончил, но тут этот старый маразматик вспомнил, что не раскрыл тему детей. — Еще полтора часа про контрацепцию методом чая? — Который вместо? — звучит тоскливо, Ной смеется. — Хуй там плавал, — Джесс тяжело вздыхает. — Он решил рассказать нам, что не только лишь девушкам следует помнить о благе магической науки, и в деталях два часа вещал, что не надо делать мужикам, чтобы не залететь. — Чего? — Ной моргает. Воспроизводит последнюю фразу друга мысленно и моргает снова. — Того, блядь! — Ной слышит шуршание и скрип. — Мы всей аудиторией в полторы сотни человек слушали что именно и куда надо вставлять мужикам, чтобы они могли родить, что от этого бывает и почему так не надо делать. А потом, — Джесс сдавленно стонет, — еще час слушали, почему это на самом деле достижение магической науки и какие конкретно виды были спасены от вымирания, прости Великая, через жопу, — обреченно заканчивает он, и Ной захлебываясь ржет. — Ой, блядь, да пошел ты! — орет Джесс и бросает трубку. Прекратить смеяться Ной все равно не может, хоть живот и откликается на это насилие над собой мелкими судорогами, а грудь болит от каждого движения. Стоило бы размять (а то с утра была только мазь, остальное он думал, блядь, успеть после завтрака), но сестра все еще в соседней комнате и все еще в режиме целителя. Ной не хочет провоцировать ее на общую диагностику, спасибо большое. Ной понятия не имеет, что она найдет. Но догадывается — и от этого не хочет еще сильнее. Отсмеявшись, он перезванивает, и Джесс, конечно же, отвечает и, конечно же, совсем не обижен, поэтому они говорят еще добрый час, если не больше, и Ной жалуется на вчерашний сэндвич и всю свою жизнь, Джесс сочувствующе поддакивает, и ни один из них не вспоминает, как Ной вчера плакал у Джесса на плече не в силах остановиться и успокоиться. Ни один. — Сейчас все в порядке? — спрашивает Джесс, уже почти когда ему пора идти, и Ной искренне благодарен за то, что этот вопрос не прозвучал раньше. — Ага, — Ной потягивается, глубже зарывается спиной в подушки и поглаживает ноющий живот. — Очень жду вечера. Джесс смеется. — Почему? — Потому что после него наступит завтра, — загадочно отвечает Ной, улыбаясь сам себе, прощается и вешает трубку. Он действительно с нетерпением ждет вечера. Очень с нетерпением. Вместо ужина сестра запихивает в него больше крекеров, громогласно радуясь, что смену отменили, и она дома, а Ной — нет. Ной не рад. Ной отпихивает ее, не морщась даже от звезд, которые вспыхивают перед глазами, когда он слишком резко двигает рукой и от этого дергается грудь, берет честное слово, что она не зайдет, если он не позовет (хотя прекрасно знает, что она зайдет, услышав — или решив что слышит — любой подозрительный звук), демонстративно накидывает на дверь вязку сигнальных и запирающих чар, отчего сестра хихикает, показывает ему язык и уходит с громким: — Дрочи потише! — Да пошла ты! — орет Ной ей вслед и задумчиво смотрит на дверь в ванную. Он планирует быть максимально тихим, просто, блядь, он сначала хочет в душ, а уверенность, что на звук льющейся воды сестра прибежит, не перебить никакими самовнушениями. Она действительно прибежит. Прибежит, сметет все эти хреновы чары, увидит молоко на его груди — и все поймет. — Я в душ, — кричит Ной, даже не вставая с кровати, и добровольно снимает заклинания до того, как сестра требует это из-за двери. Дверь ожидаемо приоткрывается, а лицо на просунутой внутрь голове ожидаемо подозрительное и озабоченное. — Тебе точно лучше? — требует сестра, и Ной закатывает глаза. — Блядь, мелкий, не беси! Хочешь оздоровительно получить два общеукрепляющих шприца в жопу? Ной мотает головой. — Бля, да в норме я! — убедительно произносит он и даже встает быстро, не пошатнувшись и не сблевав снова. Вышло бы смешно, кстати. — Жив, здоров, не тошнит, головка не бо-бо, в головке вообще… — Пусто, — заканчивает сестра за него, все-таки входит в комнату и треплет по волосам. — Сам позови если что, хорошо? — просит она уже серьезно. — Я просто не могу… — она замолкает, но Ной знает, что она чуть не сказала, и от этого внутри все сжимается. От этого — и от стыда. — Все правда хорошо, — тоже серьезно отвечает он и обнимает ее. Добровольно. Сам. — И я позову, обещаю. Сестра смотрит подозрительно, но кивает и уходит, а Ной в приступе необоснованного доверия даже не возвращает на дверь запирающие чары, прежде чем идти в душ. «Я просто не могу потерять и тебя», — это он почти слышит. Ее же голосом, только куда более молодым и намного более неживым. Родителей унесла не болезнь, но Клара все равно дергалась, как безумная, на каждый его насморк еще годы после. Ной разминает грудь, смывает молоко, вымывает небольшое озерцо смазки из задницы и давления в животе сразу становится намного меньше. Возможно, с этого стоило начать утро, возможно, день вышел бы менее ебанутым. Иногда он все-таки знатный идиот. Ной вздыхает, смывает с себя гель для душа, заклеивает соски, одевается и идет за чаем. Сам. Своими ногами. — Попросить не мог? — ворчит сестра, спроваживая его обратно. Ной закатывает глаза, послушно возвращается в кровать и ждет, пока она принесет полную чашку и поставит на стол. Терпит поцелуй в лоб (но все равно немного шипит), закатывает глаза снова, желает спокойной ночи, заклинанием гасит свет и лежит, глядя в темный потолок. Ждет, пока сестра заснет. Боится заснуть раньше нее. Храп из-за стены — это просто ответ на все его молитвы, произнесенные и нет. Ной, конечно же, не делает ничего сразу, только телефон призывает, выжидая подольше. Потом, когда сестра должна уже спать по-настоящему крепко, так же, не вставая, магией открывает верхний ящик комода (спасибо, Великая, что не скрипнул), призывает оттуда давно выбранную и отложенную коробочку. Потом, беззвучно чертыхнувшись, еще и смазку. Стягивает штаны и трусы до колен под одеялом, перекатывается набок и вслушивается в храп снова. Пиздец. Если она проснется и решит зайти его проверить после — будет пиздец. Ной не может остановиться. Инструкцию он помнит до запятой, но все равно с ней сверяется. Открывает себя пальцами, запихивая вовнутрь столько смазки, сколько получится. Вытирает руку салфеткой и открывает коробку, а потом с пять минут тупо пялится на этот… прибор. Сестра всхрапывает, и Ной едва не швыряет его на пол, сдержав порыв в последний момент. К черту! Не то чтобы у него остался выбор. Ной смазывает инъектор по инструкции (и это реально странная штуковина с немаленьким овалом — с одной стороны плоским, но эта плоскость оканчивается наполовину торчащим из нее под углом шариком — наверху, потом нетолстой трубкой, потом шаром и плоской основой в духе пробки, а потом снова трубкой с цилиндром чуть тоньше и кнопкой на конце). Смазывает так, что с того едва ли не капает, переворачивается набок, подтянув к груди одно колено, временно скидывает с себя одеяло и подносит эту хреновину к заднице. Хочется сказать: оно не войдет, но ладно. Хуй входил — и это поместится. Ной беззвучно хихикает и давит. Растяжка… ну, ощутимая. Подглядывая в инструкцию, Ной вертит эту хрень внутри себя, пока плоскость не оказывается напротив простаты, вгоняет до конца, и к простате прижимается тот самый шарик, прижимается так, что Ной ахает и едва не стонет. Шар побольше, который внизу, действительно встает как пробка. Ной сжимается вокруг этой хрени, и это приятно, это хорошо, это… он беззвучно стонет, трется о подушку щекой. Блядь. Кнопку на конце Ной нажимает, едва ли это осознавая, потому что просто лежит и пытается оставаться тихим, но он такой чувствительный, и это так сложно, что просто пиздец. Пиздец. Дрожащей рукой Ной накидывает на себя одеяло, стараясь особо не двигаться, и утыкается лицом в подушки, влажно и жарко выдыхая с открытым ртом, потому что чертов шарик — который маленький — вибрирует прямо у простаты, а та плоская грань, на которой, казалось, нихрена нет, будто сосет его изнутри, и это чертовски хорошо, и Ной чертовски жалеет, что не трогал себя там в дни, когда еще пихал в себя пальцы. Потом вспоминает инструкцию и видео и вздрагивает, задыхаясь, потому что осознает — очень остро — что тогда там как раз ничего не было. Тогда не было. Сестра все еще храпит, а Ной едва дышит, едва сдерживает желание выгибаться и тереться о матрас, балансируя на грани оргазма. Он почти кончает. Почти. Очень вовремя приходит боль. Ной не обманывается, если бы не резкая, обхватившая низ живота и поясницу обручем, судорога, он бы не смог сдержать стонов. Не смог бы промолчать, не смог бы остаться тихим достаточно, чтобы не разбудить сестру, но боль помогает, он раскрывает рот в немом крике совершенно беззвучно, цепляется за одеяло и подушки, твердя себе, что двигаться нельзя, нельзя дергаться, нельзя дрожать, нельзя выдернуть из себя эту штуку и нахрен забыть о ней навеки. Ной задыхается, кусая губы, шарит рукой по одеялу, надеясь, что это все еще подходит под определение «двигаться как можно меньше». Боль медленно отступает, но хорошо не становится. Ощущения… странные по меньшей мере. Он все еще чувствует этот овал изнутри, присосавшийся к нему. Теперь чувствует и что-то посередине, что в него тыкает, будто входит куда-то, где так много нервных окончаний, что это реально пиздец. Это за гранью «приятно» и «отвратительно». Это просто слишком. Ной кусает губы, кусает щеки изнутри. Давление не пропадает, немного меняется, но остается. Он кривится, жмурится. Чувствует, как оно нарастает, превращаясь в новый импульс ноющей боли, потом постепенно спадает, сменяясь тем же «слишком» в той же точке, потом нарастает опять — и так по кругу, по кругу, по кругу. Руку на живот он кладет просто потому, что почти не может больше терпеть, но замирает с открытым ртом и беспомощно хлопает глазами, потому что живот под его ладонью надутый и очень твердый, очень настоящий. Ной неуверенно поглаживает его пальцами, и это не больно. Это в чем-то даже хорошо. Новая игла боли острее предыдущий, но в этот раз Ной не задыхается, не цепляется за кровать, просто закрывает глаза и медленно дышит, стараясь расслабиться, и боль проходит быстрее. Он повторяет это в следующий раз. И в следующий. А потом боль проходит. Он чувствует вместо давления странную пустоту и саднящее ощущение содранной кожи. Чувствует слабые судороги и странные прикосновения — будто уколы, хотя почему «будто»? — изнутри. Чувствует медленно, но вновь нарастающую вибрацию на том блядском шарике, который теперь то вибрирует — то прекращает, и опять хочется стонать, хочется подаваться навстречу, насадиться глубже, почувствовать, как следует. Ной не делает ничего из этого, Ной лежит, закрыв глаза, пытаясь прислушиваться к храпу сестры, но слыша только бешеный стук собственного сердца. Живот под ладонью становится чуть мягче, но остается вздутым. Вибрация усиливается, все внутри пульсирует, собирается в комок в паху, заставляет яйца поджиматься. Ной кусает губы, жмурится и берет их в горсть, еще до прикосновения зная, чем это закончится. Ной кончает, задыхаясь и дрожа, выплескиваясь на простыни и одеяло часто и бесконечно долго. Все внутри сжимается, все дрожит, все наливается теплом. Вибрация прекращается, и он снова может дышать. Ной, осоловело моргая, чистит чарами кровать, подтягивает повыше трусы и штаны. Если он понял правильно… Инъектор мелодично пищит. Храп обрывается вмиг. — Да блядь! — шипит Ной и натягивает трусы со штанами прямо поверх, торопливо хватая телефон, стараясь восстановить дыхание и надеясь, что он, блядь, не совсем красный, а на лице не написано, что он только что делал. Дверь открывается совершенно беззвучно, Ной отрывается от телефона и корчит виноватую гримасу: — Звук забыл отключить, — почему-то шепчет он и добавляет. — Прости. Сестра сонно машет рукой, качает головой и уходит. Повезло. Снова дождавшись, пока она захрапит, Ной вытаскивает из себя инъектор (так же неприятно, как вставлять), осторожно сует его обратно в коробку и левитирует все это в рюкзак, чтобы выкинуть завтра по дороге. Под накладками хлюпает, но они и впрямь хороши и скорее всего доживут до утра, так что Ной их не меняет. Ну, сначала. Перекатывается на другой бок, сладко тянется, потому что двигаться теперь можно, и собирается уже спать, но сон не идет, вместо него какая-то туманная полудрема, которую спустя минуты или часы будто сдергивает с Ноя осознанием, что именно произошло. Что он сделал. Что он — беременный. Рука тянется к животу без участия мозга. Ной растерянно моргает с открытым ртом и трогает себя, прислушивается к себе пытаясь найти хоть сколько отличий, кроме немного вздутого до сих пор живота, но — ничего нет. Он даже чувствует себя лучше, чем вчера, лучше, чем днем. Это так странно. Так странно. Он беременный. Мать Великая! Ной улыбается как дурак и прикусывает губу, поглаживая себя по животу, обводя по кругу. Все внутри сладко сжимается и трепещет, и, черт, единственное, о чем он может думать — как это будет. Ной улыбается снова, смотрит на живот — на свою руку на нем — и бросает попытки заснуть. Задирает футболку, снимает накладки, ими же подтирая потеки невпитавшегося молока, а потом гладит и оттягивает соски, чувствуя, как мокнут пальцы и почти доводит себя до еще одного оргазма только этим. Останавливается чуть раньше, задыхаясь и едва слышно постанывая. Чистится заклинанием, клеит новые, а потом — потому что дрочить как минимум не рекомендовано — берет телефон и ищет, читает, снова ищет и снова читает. Про беременность в целом (не пить, не курить, высыпаться и вот это все), про вынашивание малых ложных драконов, в частности. Читает, что первый месяц дракончик растет в яйце, плотном, но не идеально твердом, и что к концу Ной будет выглядеть, примерно, как беременные месяце на третьем-четвертом (он гладит живот снова и блаженно улыбается). Читает, что второй месяц дракончик просто растет внутри этого яйца, а яйцо медленно растворяется, преобразуясь в питательную среду для этого самого дракончика и плаценту. Читает, что третий месяц самый сложный, потому что это и активные движения малыша, и быстрый рост, и подготовка к родам. «Ориентируйтесь на размеры примерно шестого-седьмого месяца обычной беременности к концу и постарайтесь не переносить, они не мелкие», — пишет кто-то, а Ной слабо улыбается и гладит живот снова. Он немного хочет переносить. Хочет, чтобы живот стал еще больше, чтобы роды были долгими и сложными (но, конечно, без серьезных проблем). Хочет каждый день из этих трех будущих месяцев, и хочет прямо сейчас. Великая мать, это будет так чертовски долго! Совсем непохоже на те три дня его иллюзорной беременности, но… разве не этого он хотел? Ной беззвучно хихикает, откладывает телефон и засыпает с рукой на животе, чувствуя себя полным, беременным и совершенно счастливым. Таким же и просыпается, и даже сестра не находит к чему придраться, тем более что он начинает с душа, а из задницы, прости Великая, уже не течет, как из дырявого ведра. Еще он больше не сонный, не усталый, не болезненный — наоборот, переполнен энергией, как свежесозданный кристалл. Вздутие живота спало тоже, и Ной немного об этом жалеет, но в целом рад в кои-то веки полюбоваться на свой пресс или то, что от него осталось. После завтрака сестра подзывает его к себе, кладет руку на лоб, но магии нет, просто вот эта смешная, почти суеверная проверка температуры. — Вроде живой, — резюмирует она минутой спустя. — Ты сегодня дома? Ной мотает головой: — Встреча по проекту, — почти гордо возвещает он и почти не врет при этом. Ну, встречается-то и правда с Риком. По немного другому поводу, конечно, но с Риком же? — Скоро уйду, голова не болит, не тошнит, не умираю, клянусь тобой и силой, — бубнит он на одном дыхании, сестра смеется. А еще я беременный, думает Ной, как тебе такое? Ничего не говорит, разумеется, но думает — и смеется тоже. Возможность просто выгрести из шкафа любые вещи и их надеть — это то, чего Ной не ценил, пока не осознал, как ужасно, когда ее нет. Он застегивает на себе узкие джинсы (легко! Великая, они так легко застегиваются!), натягивает облегающую футболку с плотным рисунком на груди, так удачно скрывающим накладки, накидывает сверху рубашку просто для красоты, хватает рюкзак, где на самом деле только совершенно секретный мусор и уходит, помахав сестре рукой. Та, успокоенная, едва отрывает голову от телефона, Ной немного хихикает над этим, спускаясь: знала бы она… Ничего не меняется. Он проснулся здоровым, таким и остается. Нет ни тошноты, ни усталости, ни всех прочих спецэффектов, с которыми за последнюю неделю Ной почти сроднился, но он все равно украдкой трогает живот в метро (потому что: там! что-то! есть!), глупо и не к месту улыбается, кусает губы при виде магазинов для беременных, а еще зачем-то забегает в аптеку и на почти последние деньги покупает чертов лосьон. Который с магической компонентой и стоит целое состояние. Не был бы магом, было бы оправдано, но он — маг, и это просто порыв, о котором Ной на самом деле не жалеет. Если в прошлый раз он приехал минут за пятнадцать, то в этот — до встречи с Риком еще добрый час, а Ной уже на месте. Он прогуливается по улице туда-обратно, забегает в книжный и становится гордым обладателем толстенного фолианта по магии иллюзий и ее экспериментальным разделам, забегает в магазин техники — и тоскливо смотрит на новый планшет, который стоит ебаную тысячу кредитов (две стипендии), а Ной все свои запасы слил на чертовы плоды. Ладно, все равно нехило сэкономил. Ной кладет ладонь на живот, улыбается, отмахивается от продавца-консультанта и уходит. Магазинов много, Ной заглядывает во все, кроме «для мам и малышей», потому что там охренительно много людей — откуда столько? — а еще даже взгляд сквозь витрину заставляет его густо краснеть. Вообще, ну. В каком-то смысле он сейчас имеет отношение к этому магазину. Очень прямое отношение. Мать Великая, он беременный. Правда беременный. Ной тупо смотрит в телефон, проверяя время, потому что эта мысль, это осознание все никак не могут улечься в голове. Наверное, он поверит до конца только когда увидит, когда почувствует. Растущий живот и движения внутри. Все то, о чем писали в сети, о чем он читал, чего он хочет. Ной идет к кафе, почти не глядя по сторонам, потому что он уже немного опаздывает и внутри все трепещет от волнения, смело смотрит на хостесс, которая улыбается и провожает к ждущему за столиком Рику. — Привет! — радостно говорит Ной. Он не забывает убрать руку с живота — он просто об этом не думает. Думает Рик. Ной ловит его взгляд, облизывает губы, зная, что краснеет, и садится напротив, продолжая улыбаться, запихивая странную нервозность — как будто он сделал что-то не так, сделал что-то глупое — куда подальше. — Как твой друг? — спрашивает Рик, не здороваясь. Ной пожимает плечами, думая о Джессе, хотя знает, что вопрос не о нем, тянется за меню, потому что голоден и, ладно, не разорится даже заплатить за себя сам, просто будет без кофе и перекусов до стипендии. Хочется ванильный кофе, как тогда. И шоколадный торт. И, возможно, что-нибудь еще… — Думаю, он в порядке, — говорит Ной наконец, попросив пока кофе и торт, когда официант уходит. — Выбрал дракона. Очешуительно милые они, конечно… — Ной. Ной вздрагивает, поднимает голову, осознав, что все это время рассматривал закрытое уже меню. Рик смотрит прямо на него, и Ной краснеет, потому что не может не краснеть под этим взглядом. Краснеет и отводит глаза. — Ну, они правда милые, — бормочет Ной, хватает салфетку и начинает вертеть ее в руках. — Я не… — он сглатывает, облизывает губы. — Мы не знали, что за такое платят, представляешь? В смысле… — Ной, — повторяет Рик, и он затыкается, потому что звучит вообще не весело, и после такого обычно отчитывают, а не хвалят. Рик наклоняется к нему, долго смотрит. Это смущает. Это, блядь, ужасно, потому что Ной совершенно не умеет врать, особенно так. Салфетка под пальцами рвется, он не обращает на это внимания. — Ты был у врача? У врача? — Зачем? — Ной смеется, отпускает замученную салфетку, поправляет волосы и складывает руки перед собой, опираясь на них грудью. — В смысле, зачем мне к врачу? Я прекрасно себя чувствую, дома никто не болеет… — а то, что было вчера, это определенно не вирус и даже не отравление. — Ну, — он пожимает плечами, — я хожу раз в год, конечно, академия и сестра-целитель, помнишь? — Ной! — в этот раз как-то громче и суровей. Не вовремя — или, наоборот, очень вовремя — подходит официант с заказом. Рик прикрывает глаза и откидывается на спинку кресла, пока тот расставляет перед Ноем кофе и торт, легонько кивает, когда перед ним самим опускается крошечная чашечка. Сидит так и даже глаз не открывает, пока официант не уйдет. — Ну серьезно! — ноет Ной и прикрывает глаза сам, потому что кофе божественный. — Зачем мне к врачу? — Да, — говорит Рик мрачно, и Ной вздрагивает. — Давай, расскажи мне про друга. Звучит странно. Двойственно, Ной даже не понимает, серьезно тот спрашивает или непрозрачно намекает, что давно все понял и даже не сомневается в этого «друга» личности. Ной колеблется. Ной не знает, что ответить, поэтому ест торт микроскопическими кусочками, долго пережевывая и наслаждаясь каждым оттенком вкуса. — Ну, — наконец бормочет он неуверенно, — я говорил, он выбрал дракона… — Когда назначили процедуру? — ровно спрашивает Рик, когда он замолкает и не знает, что говорить дальше, и Ной прикусывает губу, дергает плечом, потому что не понимает вопрос. — Процедуру? — неуверенно переспрашивает он. — Твой «друг», — так выделено голосом, что не ошибиться, — выбрал для подготовки полное преобразование или простую программу? — Ной хлопает глазами, глядя на Рика с открытым ртом, тот вздыхает. — Таблетки и свечи или госпитализация и магический кокон? — Т… — Ной сглатывает. — Таблетки… — Ага, — Рик кивает, снова наклоняется вперед, понижая голос. — Тогда на первый раз это всегда инъекторы для имплантации, — на первый? Ной хлопает глазами и не может закрыть рот. — На когда назначена сама процедура? — Имплантации? — Ной сглатывает, берет кружку и пьет маленькими глотками. — Ты так говоришь, как будто это что-то сложное и страшное! Он смеется, но выходит натянуто, а Рик — нет. Рик не смеется. — Малыш, — очень проникновенно и очень тихо говорит Рик, — ты ебанулся? Ной снова сглатывает и опускает голову. Подбородка касаются пальцы, от которых пахнет табаком. Рик курит? Ной смотрит на него почти рефлекторно и не может отвести взгляд. — Я… — начинает он, совершенно не зная, что собирается сказать, но Рика это, кажется, и не волнует. — Смотри на меня, — говорит он строго. — Стесняться подзновато, нет? — Я… — снова начинает Ной. — Ты понимаешь, что делают эти таблетки и магия в них с организмом? — Ной мотает головой, потому что, ну, он читал, но понял с пятого на десятое, конечно же. Он же не целитель. — Понимаешь, как остановить и откорректировать процесс? — Ной снова мотает головой. — Может быть, — вкрадчиво произносит Рик, — ты хотя бы знаешь, как оценить соответствие результата ожидаемому с поправкой на исходное состояние организма? — Нет, — признает Ной. — Тогда какого, блядь, хера… — Рик закрывает глаза, замолкает, откашливается и продолжает уже тише. — Почему ты не пошел к целителю? — Мой друг… — начинает Ной и замолкает, потому что Рик хлопает по столу ладонью. Не громко, но странно отрезвляюще. Ладно, да. Глупо было всерьез надеяться, что он поверил. — Хватит, — Рик смотрит на него со странным разочарованием во взгляде, Ною не нравится, когда на него так смотрят. — Сколько тебе еще дней свечей? Или еще таблетки? Ной сглатывает. — Нисколько, — сознается он, а голос срывается в совершенно жалкий писк. Рик прикрывает глаза и так явно берет себя в руки, чтобы не начать орать, что Ной съеживается в кресле, хватает чашку, а пальцы почему-то дрожат. — Имплантация когда? — спрашивает Рик тихо и обреченно, и Ной, правда, совершенно не хочет ни делать вид, что не понял, и переспрашивать, ни отвечать. — Вчера, — все-таки шепчет Ной, потому что больше не может молчать, не под этим взглядом. — Ты дебил? — тоже шепотом спрашивает Рик в ответ. Ной… просто пьет свой кофе. Он не дебил, нет. Нет! Все нормально. Все же нормально, чего Рик так… В пальцы лежащей на столе руки тыкается телефон, Ной на автомате берет, разворачивает к себе, начинает читать — и тут же возвращает владельцу. На экране, на открытой странице список возможных побочек и проблем, как от пилюль и свечей, так и от пошедшей неправильно имплантации плода. Ной не хочет их знать. Ной — брат целительницы и тоже верит, что все, о чем ты знаешь, случится обязательно. — Допивай, — говорит Рик, блокируя и убирая телефон, Ной вздрагивает. — Пошли. — Куда? — К врачу, — Ной вскидывает голову, Рик легко выдерживает его возмущенный взгляд. — Даже не пытайся. Нет. — Зачем мне… — Потому что один идиот, — Рик наклоняется вперед, почти ложится на стол. — О, прости. Конечно же, «друг» этого идиота! — Ной чувствует, как горят уши. Как пылают щеки. Как все сжимается в груди. — Так вот, его друг сначала неделю жрал магические таблетки, изменяющие часть тканей в его теле, без какого-нибудь контроля со стороны целителей, потом столько же… — Не столько же, — бурчит Ной. Рик поднимает бровь и смотрит. Очень выразительно. — Там… одновременно. Ну… — Спасибо за информацию, — язвительно говорит Рик. — Столько же пихал в себя магические свечи, которые формировали в нем новый орган и поддерживающую его экосистему, — Рик выдыхает. — И тоже без контроля целителей. А потом, — Рик закатывает глаза, стучит по столу указательным пальцем, — потому что этот «друг», видимо, слабоумный, еще и сам произвел в первый раз имплантацию плода. О! — Рик совершенно мерзко и невесело улыбается. — Может, я не прав и у него уже был опыт, и он делал это раньше? А? — Нет, — тихо говорит Ной. — Тогда… — голос взлетает, но Рик замолкает, вздыхает, накрывает его дрожащую ладонь своей. — Тогда откуда ты знаешь, что тебе не надо к врачу, малыш? — тихо спрашивает он, и Ною на самом деле совершенно нечего ответить. Ной молчит. Пытается спрятать глаза, но Рик другой рукой хватает за подбородок, и он не может. Кусает губы, сглатывает. — Пей свой кофе, — повторяет Рик совершенно спокойно и отпускает его. — Я не хочу, — тихо говорит Ной. — Кофе? — К врачу, — бормочет он еще тише. — Это… стыдно. — Малыш… — Рик негромко и странно необидно смеется. — Раньше надо было стыдиться. В целом, Ной не может поспорить — и больше не спорит. Пьет кофе, тянет время, конечно же, но все равно пьет и даже не делает вид, что в чашке еще что-то осталось, когда кофе кончается. Рик расплачивается и ловит его за локоть, когда Ной встает, словно боится, что он сбежит. Ной не бежит. Ной даже не сопротивляется, не отбивается, не пытается устроить сцену — послушно шагает рядом, а ладонь на предплечье, ощущение руки за спиной странно успокаивают. Смиряют с реальностью, с необходимостью идти туда, куда идти так страшно и так не хочется. Рик прав. Рик во всем прав, Ной это знает, но это не добавляет ему энтузиазма. — Парковка за метро, — говорит Рик, Ной кивает, и тот смотрит на него с кривой улыбкой. — Знал бы, встал бы поближе. — Я не убегаю. — Попробовал бы ты еще убежать, малыш, — намного более весело говорит Рик и ведет его дальше. Люди не смотрят на них, как будто совершенно ничего не происходит, и, наверное, для них ничего и не происходит. Ни на Ное, ни на Рике не написано, куда они идут. Зачем. Почему. Просто два человека, шагающих по улице. — Ной! — слышит Ной сзади и замирает, и сердце замирает тоже, а потом начинает стучать часто-часто, почти выпрыгивая из груди. — Привет, чувак! Ной оборачивается. Джесс широко улыбается, и он тоже пытается выдавить улыбку, но знает, что губы дрожат и ничего не получается. Чувствует, как горят щеки, как стыдный жар растекается по шее и груди. Джесс смотрит на него, и Ной отводит глаза. Джесс — Ной видит — переводит взгляд на Рика и хмурится. Открывает рот, но не успевает ничего сказать. — Извините, молодой человек, — говорит Рик и снимает руку Джесса с плеча Ноя (когда только она успела там оказаться, отстраненно думает Ной). — Мы немного спешим. Вежливо кивает и ведет Ноя дальше. Ной не сопротивляется. Переставляет ноги, а щеки все еще горят, потому что, ну. Мать Великая, что Джесс подумает? Как… блядь, черт! Как теперь ему все это объяснить?