Обманутые ожидания

Ной не идет к врачу. Не идет, не едет, не летит, не пишет и даже не отвечает ни ему, ни Рику. Кидает оба контакта в черный список, выглядывает из окна, прежде чем выходить, и проверяет нет ли у подъезда знакомой машины. Немного опасается, что тот приедет в академию, но время идет, а Рик не появляется. Только в почту иногда пишет, Ной, не читая, отправляет письма в спам. Из клиники звонит девочка, с которой Ной флиртовал, они мило общаются минут пять, а потом та пытается воззвать к совести, и Ной вешает трубку. Он в порядке. Он, блядь, в порядке! Живот не растет, но он и не должен, второй месяц медленно и неуклонно подходит к концу, неловкость, возникшая было с Джессом после того вечера и тех поцелуев, постепенно растворяется, смывается в куче случайных объятий и прикосновений, сотнями фраз и шуток. Единственное, чего Ной не может не замечать: Джесс теперь трогает его живот. Украдкой, вернее, когда больше никто не смотрит или когда никого из знакомых нет рядом. Обнимает в метро, кладет на него ладони, осторожно гладит, но всегда вопросительно смотрит в первый миг, а Ной всегда краснеет и согласно кивает. Ною нравится. Джессу, кажется, нравится тоже, но Ной боится спрашивать. В общем, все восхитительно. Ной не ожидает никаких подстав, когда не у подъезда, а у магазина натыкается на Рика, который просто курит у входа и смотрит прямо на него. Первый порыв — сбежать, конечно же, но бежать некуда и вообще это ужасная идея. Он, блин, почти у себя дома. Он не делает ничего плохого. Может, глупое, да. Но не плохое. Ной перехватывает сумки поудобнее и идет прямо к нему. Рик улыбается. — Привет, — говорит Ной. — Садись, — говорит Рик и дергает головой в сторону машины. — Не дыши этой дрянью, тебе нельзя. — Выкинь эту дрянь, — в тон отвечает Ной, поджав губы. — И я никуда не поеду. — Садись, — повторяет Рик, действительно выкинув сигарету. — Домой отвезу. — Тут пять минут идти. — Малыш, — Рик вздыхает. — Ной, давай не будем устраивать сцены? Я не собираюсь похищать тебя и куда-то тащить силой, давай просто поговорим? Ной хочет отказаться, но на самом деле звучит не так уж и страшно. Нормально звучит. Ной вздыхает тоже и садится в машину. Ждет, что Рик начнет проповедовать, едва они тронутся с места, но тот молчит, смотрит на дорогу. Ной косится на него — ничего не происходит. Рик паркуется недалеко от подъезда, выходит первым, открывает Ною дверь и забирает сумки. — Если ты надеялся повлиять на меня через сестру, ее нет дома, — язвительно цедит Ной, разворачивается и идет к подъезду, на ходу доставая ключи. Рик за спиной только вздыхает. Поднимаются молча тоже, разве что Рик подхватывает его под локоть, а Ной не отказывается, потому что так правда легче. Хотя живот под одеждой совсем небольшой и не мешает, лишний вес все равно чувствуется. Ной ждет не дождется следующей недели, когда яйцо начнет растворяться, а плод шевелиться, потому что, честное слово, с каждым днем все меньше понимает, зачем это затеял. От той короткой иллюзии и то было больше впечатлений. Может, как раз потому что короткая, думает Ной и вздыхает. В квартиру Ной пускает Рика с пакетами впереди себя, закрывает дверь, кивает в сторону ванной и начинает эти пакеты разбирать, пока Рик моет руки. Потом уходит к себе, моет руки сам и нагло переодевается в домашнее, намереваясь всем собой показать: он никуда не собирается. Футболка подчеркивает живот, Ной смотрит на себя пару минут, решая сменить ее на более свободную или нет, оставляет, как есть, добавляет пижамные штаны и возвращается на кухню. Рик улыбается. Ну, Ной бы тоже улыбнулся, если бы кто-то, скрывающий свое состояние как он, вышел к нему настолько очевидно беременным. Он закатывает глаза, делает два кофе, сует Рику кружку и идет со своей к дивану. Садится, насупившись, делает глоток и чуть не стонет от удовольствия. Кофе, блядь, он так по нему скучает! — Как твои дела? — вежливо спрашивает Рик. — Охуенно, — отвечает Ной и пьет кофе дальше. — Я вас заблокировал, — добавляет он минутой спустя, на случай если Рик не догадался, хотя тот, конечно, догадался, наверное. — Мы поняли, — Рик улыбается, садится рядом. — Ной, я так полагаю, уговаривать тебя бесполезно? — Слушай, — очень честно говорит Ной, потому что устал от разговоров и от всего. — Я маг. Да, студент, но я прям почувствую, если что-то будет совсем не так, нет? — Рик прикрывает глаза, раздумывая, но кивает. — Я студент, — продолжает приободренный этим согласием Ной, — и у меня прямо нет золотых гор на всю эту хуйню с осмотрами раз в два дня. — Раз в две недели, — осторожно возражает Рик. — Раз в две недели, — соглашается Ной не споря. — У меня есть учеба. У меня есть дела… — У меня есть сын, — говорит Рик очень спокойно, и Ной не видит связи. — Он тоже маг. Однажды вечером я пришел домой и нашел его на полу в ванной, истекающим кровью. Он не почувствовал, что что-то не так, — Ной сглатывает. — Как выяснилось, Ной, это была даже не первая его беременность, — Рик печально улыбается, — и не вторая. Я не замечал, я был очень занят. — Он… — Дилан выжил. Он в порядке, хотя это заняло время, конечно же, — Рик вздыхает. — Я очень не хочу, Ной, чтобы твоя сестра нашла так тебя и тоже гадала, когда, где и что она упустила. Ной молчит. Этого — Ной не хочет тоже. — Я… — начинает он, не представляя, что собирается сказать, но замолкает, потому что Рик накрывает его ладонь своей. — Я не прошу меня жалеть. Я не говорю, что ты закончишь, как Дилан, — Рик улыбается снова, вернее дергает уголками губ, обозначая улыбку, и выглядит в этот момент много старше, чем обычно. — Ты, возможно, прав и сам все заметишь, возможно, даже исправишь или вовремя обратишься к врачу. Но, Ной! Мы пишем не потому, что хотим тебя «заебать», как ты выразился. Мы просто беспокоимся. — Из-за Дилана, — говорит Ной, и это немного зло, учитывая их с сестрой историю. Учитывая причины неистребимого беспокойства его сестры. — Из-за Дилана. Виктор еще из-за других пациентов, которых у него много больше, чем один Дилан, — Ной опускает голову, но Рик продолжает. — Из-за тебя, учитывая, как прошел твой последний визит к нему. Мы не должны беспокоиться? Ной вздыхает: — Ладно, ты меня пристыдил. Рик улыбается и наконец пробует свой кофе. — Лучше, чем я думал, — говорит он и делает еще глоток. — Когда поедешь к доктору? — Позвоню и запишусь, — Ной пожимает плечами. — Все равно не понимаю зачем. — Малыш, стесняюсь спросить, а рожать ты как собрался? Ной краснеет и не отвечает, потому что если он ответит — вот тогда Рик будет орать. Потому что, как-как. Как в прошлый раз, блядь. Очевидно же. Рик молчит, видимо, осознавая то же самое. — Никогда не испытывал такого соблазна запереть кого-то в больнице, — наконец бормочет он себе под нос. Ной смеется, пьет кофе, фыркает некстати и очередной глоток едва не идет носом. — Если договорюсь на сейчас, поедешь? — Унылота, — выдыхает Ной тоже едва слышно, громче говорит. — Поеду. И идет опять переодеваться, конечно же, потому что он — мастер плохих жизненных решений. Пишет Джессу, отменяя встречу, потом пишет еще раз, признается, что едет к врачу (и получает в ответ смайлик с большим пальцем), спрашивает, нормально ли, если напишет, как освободится, и они там решат, успеют ли увидеться. «Да, — отвечает Джесс, — конечно». Ной улыбается, убирает телефон в передний карман просторного худи, перевязывает волосы и возвращается к Рику. До клиники доезжают почти без приключений, разве что Ной сразу просит остановиться где-то за соком, потому что хочется охренеть как, а в магазине не было и дома уже кончился. Кажется, Рик выбирает для этого то же кафе, где покупал ему в прошлый раз, но Ной не уверен, он хреново запомнил тот случай. Тот вечер. Тот пиздец. Который закончился тем, что он дрочил на Джесса с Джессом в соседней комнате. Ной краснеет и медленно тянет сок через трубочку, Рик косится на него, но, к счастью, ничего не говорит. — Торрес, — привычно заявляет Рик, когда они доходят до ресепшна. — К доктору Уоллесу. — Да-да, — торопливо говорит девочка, с которой Ной не флиртовал (возможно, «еще»), взволнованно моргает и показывает на кресло. — Он сейчас вас примет, подождите, пожалуйста, он просто… — Конечно, — Рик мягко улыбается и уводит его оттуда, прежде чем волнение девочки распространилось и умножилось. Рик не прав. Ной слишком устал и слишком заебался, чтобы волноваться. Пока они ждут, Ной разблокирует обоих (и Рика, и доктора), помечает все теперь дошедшие сообщения как прочитанные, не читая, немного играет в какую-то времяубивательную хрень, просматривает письмо от очередного адвоката, жаждущего представлять его интересы, как обладателя патента, пересылает собственно Рику, потом пересылает и предыдущие, а потом отдельно пишет: «И что отвечать?» Телефон Рика начинает безостановочно вибрировать (писем много), а Ной — безостановочно смеяться, и именно в этот момент доктор Уоллес решает к ним выйти. Смотрит, фыркает, кивает Ною и жестом зовет к себе. Ной не спорит, Ной идет. — Рик уже рассказал мне, какой я мудак, — превентивно сообщает Ной, усаживаясь и чувствуя странное умиротворение вместо злости. — Признаю вину, возможно, еще так буду, но временно готов исправиться. — Тем и живем, — доктор Уоллес вздыхает, а потом злорадно потирает руки и кивает на дверь во второй кабинет. — В кресло, виноватый и пристыженный. Будем смотреть, как твои дела за прошедший месяц. Ной недовольно бурчит, но все еще не спорит. Сам идет, сам раздевается, сам залезает на это пыточное устройство, кряхтя и стеная, пока доктор умиленно улыбается, готовый помочь в любой момент, и одобрительно косится на хреновы джинсы для беременных. Да, Ной учится на своих ошибках, кто вообще говорил, что это не так? — Жалобы? — спрашивает доктор Уоллес, натягивая перчатки. Ной пожимает плечами и мотает головой. — Тошнота, усталость, головные боли, обмороки, головокружения? Боли в животе или бедрах? — Усталость да, тошнота уже нет, остальное вообще нет, — Ной снова пожимает плечами, закрывает глаза, но, вспомнив, что нельзя, открывает их снова. — Ну, если тот случай не считать. — Тогда, здесь? — Ной кивает, доктор кивает тоже. — Хорошо, почти как по учебнику. — К сожалению, — говорит Ной, — я читал учебник. Доктор Уоллес смеется, кладет руку на его живот, медленно и внимательно ощупывает, время от времени поглядывая на Ноя, который раз за разом мотает головой и борется с желанием засвистеть. Позор и стыд приелись настолько, что, кажется, вышли погулять. Осталась скука. — Постарайся расслабиться, — просит доктор, смазывая пальцы. Ох, блядь. Ной обреченно вздыхает, прикрывает глаза, как и в прошлый — в первый — раз вдыхает и выдыхает по команде, как и тогда, дергается, ощутив пальцы в себе. Не больно, просто неприятно. Ной морщится, прикусывает губу, вздыхает снова. Доктор хмыкает и ощупывает, тоже периодически смотря на него, Ной кривится, но мотает головой, потому что боли все еще нет. Долго трогает вход в матку, настолько долго, что Ной даже непроизвольно скулит и пытается уползти, но держат его, к сожалению, крепко. И кресло, и целитель. Аппарат УЗИ доктор Уоллес не подкатывает, предпочтя ему несколько заклинаний, от которых тело на миг кажется абсолютно невесомым, а мир расплывается, но миг проходит и все снова нормально. Доктор оценивающе смотрит на него, видимо, убеждаясь, что Ной не собирается ни блевать, ни в обморок, потом, успокоенный, переводит взгляд на зависшую в воздухе трехмерную проекцию. Две проекции. Яйца — и того, что в нем. Ной смотрит тоже. Не просто смотрит — пялится, часто-часто моргая. Вау. Вау, бля! Дракончик, ну. Прямо похож на дракончика. Он — Ной косится на собственный живот — пока крошечный, но у него уже есть лапки, совершенно очаровательный хвостик и даже зачатки крыльев. Ной сглатывает, накрывает живот ладонью, улыбается. Доктор смотрит на него и улыбается тоже. — Близко к идеальному, но, — Ной вздрагивает, доктор указывает пальцем в проекцию, — рановато начало растворяться яйцо, — Ной вздрагивает снова, непроизвольно прикрывая живот руками. — В целом, критичных проблем не вижу, но вот сейчас действительно… — он вздыхает. — Ладно, давай по-другому. Одевайся, пошли поговорим про варианты. Ной кивает. Ной одевается, хотя руки дрожат, а во рту вдруг ебаная пустыня. В смысле «рановато»? Что не так? Почему? Что теперь делать? — Это… — он садится на стул и привычно цепляется за сидение, но на шею вдруг, вот ровно как в прошлый раз ложится рука. — Посмотри на меня, — просит доктор Уоллес. Ной смотрит. Ной часто-часто моргает, потому что на глаза наворачиваются слезы. Ной чертов идиот. Просто идиот, ни разу не гениальный. Ной всхлипывает и опускает голову. Доктор отходит, шумит в отдалении, возвращается со стаканом воды, по которому Ной беспомощно стучит зубами, пытаясь успокоиться. Чуть не проливает половину на себя, немного отпивает и ставит на стол. Доктор опускается перед ним на корточки, кладет руку на колено, заглядывает в глаза: — Ной, все нормально, — Ной только всхлипывает громче. — Давай, парень. Ничего ужасного, просто стоит понаблюдать, потому что это не норма, — Ной сглатывает, кивает. — Можешь постараться побыть дома и побольше лежать в следующую неделю? — Там два зачета, — жалобно тянет Ной. — Хорошо, — доктор Уоллес осторожно гладит его по колену, и это, наверное, ужаснее всего, что он с ним делал. — Это не страшно, все нормально. Просто чуть больше отдыхай, ладно? — Ной кивает. — Смотри, учитывая, что яйцо уже начало растворяться, — Ной сдерживает всхлип, просто сопит, — скорее всего это произойдет в ближайшую неделю. Ты сможешь написать мне, когда малыш начнет шевелиться? «Когда». Ной шумно выдыхает. «Когда», не «если». — Да, — тихо говорит Ной. — Супер, — доктор улыбается. — А прийти ко мне хотя бы через пару дней после этого? — Ага, — говорит Ной чуть менее уверенно. — Я думаю, да. Доктор Уоллес улыбается снова. Потом задумчиво смотрит на него, осторожно касается живота сквозь одежду кончиками пальцев. — Кто-нибудь из твоих друзей или родственников знает об этом? — негромко спрашивает он, и Ной непонимающе моргает. — Кроме Рика, я имею в виду. «Нет», — хочет ответить Ной, но вспоминает про Джесса и краснеет. — Не совсем, — доктор ждет, а щеки только горят сильнее. — Друг знает, но… это… сложно объяснить. Он… — Ной облизывает губы, смеется. — Не знает, что по-настоящему. — А! Твое заклинание? — Ной кивает. — Нам кстати прислали на посмотреть, очень крутая работа, Ной. Я буду рекомендовать к закупке. — О! — слабо говорит Ной и в кои-то веки краснеет в этом кабинете по совершенно новому поводу. — Мне просто кажется, — продолжает доктор, — что тебе не помешает компания человека, при котором ты не будешь этого, — он стучит пальцем по животу, — бояться, но который сможет тебя успокоить, если что. Твой друг, который знает «не совсем», подходит? — Ной вспоминает: улыбку, жаркое дыхание в шею, ладони на животе. Ной улыбается. Ной кивает. — Отлично, — доктор Уоллес встает и садится на свое место. — Тогда я буду ждать от тебя сообщения, и, пожалуйста, не стесняйся писать, если что-то пугает или если думаешь, что что-то не так, хорошо? — Ага, — говорит Ной, прощается и уходит. Наверное, у него достаточно заплаканное лицо, потому что Рик вскакивает со своего места раньше, чем он успевает до него дойти. Обнимает и ведет на улицу, пока Ной, собственно, пытается объяснить, что все в порядке. Ничего страшного, ничего фатального, никакого пиздеца. «Пиздец, — надсадно орет при этом тоненький голосок в голове. — Пиздец!» С голоском Ной в целом согласен. «Приезжай, пожалуйста», — пишет он Джессу из машины и закрывает глаза, пытаясь заранее придумать, что сказать, потому что хрен сообразит на месте и по факту. «Кажется, с моим ребенком что-то не так», — отдает шизофренией, учитывая, что Джесс знает про заклинание и не знает про ребенка. «Кажется, с заклинанием что-то не так», — делает ребенка из него со всеми этими слезами, которые он хуй сможет остановить, если опять накроет. Ной вздыхает. Ной думает, думает и думает, радуясь пробкам, снова просит у Рика сок и снова его получает, даже выпивает половину в парке, пока Рик курит, а пробка — ну, они оба надеются — рассасывается. Идея — идиотская и гениальная одновременно — посещает его уже на подъездах, и Ной даже смеется от ее очевидности и простоты. «Кажется, заклинание нельзя снимать», — говорит он мысленно, фыркает снова и довольно улыбается сам себе. Он не рассказывал Джессу, насколько далеко зашел в прошлый раз. Разве необходимость — обязанность — доносить иллюзорную беременность до конца и родить не может довести Ноя до слез? Нет, не может. Но этого о нем не знает даже лучший друг. Великая! Ной морщится, прикрывает глаза и пытается вползти в сидение, потому что с беременности иллюзорной мысли перескакивают на беременность вполне настоящую и актуальную, на блядское «рановато», на дракончика в нем, с которым, возможно, что-то не так. Из-за него. Из-за того, что ему не хотелось ходить к врачу. Из-за того, что он дрочил, нихрена не думая о том, чтобы быть осторожнее. Носился по лестницам и колдовал, выпил тот чертов бокал вина и жрал, что придется. Ной кусает губы, жмурится крепче, вздыхает, приказывая себе успокоиться. Все нормально. Все нормально, даже доктор сказал, ничего ужасного. Пока. Пока. Ной сглатывает, вздыхает снова. Машина замедляется, он открывает глаза — и они уже почти приехали. Ной царапает ремень безопасности, гладит защелку пальцами. Немного хочет выпрыгнуть на ходу, потому что, ну, он совершенно не готов. Ни остаться один, ни остаться с Джессом. Ни к чему. Ной, конечно же, дожидается, пока Рик припаркуется, и покидает машину лишь после этого, сам, своими ногами. Джесса еще нет, это прекрасно, что его нет. Ной отказывается от компании, машет Рику рукой и очень медленно поднимается по лестнице, потому что ему страшно, потому что он обещал доктору Уоллесу больше отдыхать и потому что противно ноет спина. Наверное, из-за того блядского кресла или просто из-за долгой и муторной поездки. Ной не хочет задумываться над альтернативными вариантами. Джессу он пишет, уже лежа на диване. «Прости, — набирает Ной. — Я, кажется, скорее все-таки труп». «Не проблема, — отвечает Джесс секундой спустя. И тут же приходит следующее — Все в порядке?» «Да», — отправляет Ной, выключает телефон и закрывает глаза. Конечно, доктор Уоллес был в чем-то прав. Он не может перестать думать, не может перестать паниковать. Наверное, стоило попросить Рика остаться или хотя бы не говорить Джессу не приезжать, но уже поздно, поэтому Ной просто лежит, а мысли носятся по спирали от отчаяния до невнятной надежды. Иногда в них прокрадывается смутное «зачем», но этот тупой вопрос Ной отметает, не задумываясь. Он хотел, ладно? Он хотел. Он хочет. Просто все не так. Совсем все. Мысли продолжают скользить по той же спирали всю следующую неделю. Ной жалеет о визите к целителю, Ной счастлив, что ходил, Ной ненавидит себя и себя же обожает, Ной прислушивается к каждому ощущению в животе, но тот недвижим. Чуть более нежный в последние дни, быть может. Ной чаще кладет на него руки, чаще недовольно трет, потому что последние дня три оно непонятно ноет. Не ноет даже, просто… просто какое-то блядское ощущение, как будто он воды перепил и все это плещется внутри. Бесит настолько, что он реально пытается меньше пить, но это не помогает, ничего не помогает. Беременность, блин. Ебанутые все эти спецэффекты, много нервов и никакого удовольствия. Ной смеется, вслух, выходит влажно и плачуще. Закрывает лицо руками и просто дышит, успокаиваясь. Надо к врачу. Он знает, что надо к врачу. Он просто не может себя заставить. «А если я приду…» — набирает он в чат с доктором, не дописывает и не отправляет, просто смотрит на это глупое начало и мысленно материт себя за одну идею. Мать Великая, что за чушь? Зачем он впутывает в это других людей, зачем превращает одну маленькую ложь в ебаное море, в котором сам же и утонет? Ной вздыхает, стирает. Ной представляет поездку в клинику: добрый час в метро, еще полчаса пешком, ожидание в чертовом коридоре среди тех, кому повезло больше, чем ему и блядский — неизвестный — вердикт целителя в конце. Ной вздрагивает. Ной жмурится и трясет головой. Пиздец. Какой, блядь, пиздец. Ной прогуливает академию, потому что не может заставить себя одеться и выйти, потому что неделя уже прошла — Великая, больше недели уже прошло! — а дракончик не шевелился ни разу, и он не хочет думать об этом, но оно все равно в голове. Ной сглатывает и пытается не плакать, закрывает глаза и старается не смотреть на перевернутый телефон рядом. Он надеется, Джесс его не потерял, не хочет ему писать и знает, что надо написать. Не хочет писать доктору Уоллесу, но тоже знает, что надо. Ной не делает ничего. Ной лежит на спине, смотрит в потолок и думает, что в отличие от сына Рика, его никто не найдет. Думает, что это заслужил. Ной увлеченно жалеет себя, плачет по дракончику, сворачивается в комок и плачет еще чуть-чуть уже просто потому, что хочется плакать. Ной очень устал. Ной проебал все, что мог, и сделал все возможные глупости. Из этого нет хорошего выхода. Нет. Живот под ладонью округлый и небольшой, совсем не похожий на то, что он когда-то колдовал. Чувствительный. Настоящий. Ной гладит его и кусает губы, стараясь не разрыдаться еще сильнее и мысленно уговаривая член не реагировать, потому что, блядь, это что-то на уровне безусловных рефлексов. Ной морщится, потому что выпитый с утра чай переливается где-то внутри как будто туда-обратно. Сжимает бедра и медленно дышит, вытирая заплаканное лицо. «Что мне делать? — пишет он Джессу и отправляет раньше, чем успевает обдумать это, раньше, чем успевает себя отговорить. Тот читает мгновенно, начинает печатать что-то в ответ, но Ной не ждет. — Его нельзя снять, — пишет он подготовленную так давно ложь, потом кривится, мысленно материт себя. — Нельзя снимать, я имел в виду. Я наебался с векторами и всей этой целительской хренью». «Опасно?» — спрашивает Джесс долгой минутой спустя. «Нет, — очень-очень быстро отвечает Ной, потому что иногда Джесс хуже сестры. И куда деятельней. — Просто типа надо до конца. И наблюдаться, — добавляет он неуверенно, кусая губы. — Я устал, — пишет Ной очень честно в порыве неожиданной откровенности. — Я хотел не так». «Отвести тебя к врачу?» — Нет! — взвизгивает Ной вслух и отправляет Джессу то же самое текстом. — Блядь! В голове та воображаемая сцена. С метровым хуем, проекцией беременного Ноя и доктором Уоллесом, занудным голосом читающим познавательную лекцию об основах ебли в определенном положении. Очень определенном положении. Ной бы предпочел, чтобы Джесс оставался в неведении насчет этого его положения. Ну, с небольшими оговорками. «Сходи сам, — приходит в ответ. — Не твори еще большей херни, — пишет Джесс сразу после. — Не рискуй». Ну… Ной нервно смеется. Во-первых, Джесс понятия не имеет, какую херню он уже сотворил. Во-вторых, ну, это «не рискуй» запоздало месяца на три. На четыре. На целую жизнь. Ной смеется снова, невесело. «Ага», — отправляет Ной. «Я больше не могу», — набирает Ной Рику, палец зависает над кнопкой отправить, но не нажимает. Рик ответит, Рик позвонит, Рик приедет — Ной это знает. Ной просто… не понимает, почему этот мужчина должен разгребать его бардак. Не понимает, почему Рику не все равно. Ной стирает сообщение, вздыхает, перекатывается на бок и закрывает глаза. В животе булькает. В животе странно. Ной вертится, пытаясь найти удобную позу, наполовину садится, ложится снова, идет в туалет, принимает душ, меняет диван на кровать, подсовывает и убирает подушки — ничего не помогает. Ной звонит в клинику, надеясь, что у доктора Уоллеса нет окон, но оно находится, поэтому приходится переодеваться и ехать. Смешно, но в метро никто не обращает на него внимания, никто не замечает живота. Хотя, наверное, пока что он выглядит просто полноватым. Не беременным. Ну, не очевидно. Ной стоит у дверей, прислонившись к перегородке, старается не трогать живот и копается в телефоне. Не ошибается с пересадкой — не в этот раз! — выходит ровно там, где нужно и даже в правильную сторону. Так, кстати говоря, намного ближе. До клиники он доходит едва ли не за десять минут, привычно-тяжко вздыхает над табличкой «отделение репродуктологии» и толкает тяжелую дверь. На ресепшне та же нервная девочка, что и в прошлый раз. Ной улыбается ей, кивает на сбивчивый лепет, плюхается в кресло и пытается читать присланные Максом конспекты прогулянных лекций, понимая с пятого на десятое. Живот он трогает, не может не трогать, но здесь — здесь можно. — Неожиданно, — раздается сверху спустя какое-то время. Ной поднимает голову, и это, конечно же, доктор Уоллес. Ной улыбается, встает, убирает телефон и идет перед ним к кабинету, даже почти не замечая, что тот опять отстает ровно на полшага и готов ловить. Ною нормально. Ной не собирается падать. Ною нормально. Дракончику вот… Ной сглатывает, кусает губы. Опускается в знакомый стул и обнимает живот руками, потому что он все-таки мудак, а малыш ни в чем не виноват. Бля. — Болит? — встревоженно спрашивает доктор, за секунду оказываясь рядом. Ной мотает головой, потому что нет, не болит, Ной всхлипывает, Ной прижимает пальцы к глазам, а слезы все равно текут. — Ной, давай! Что такое? — Он… — голос срывается в хрип, Ной всхлипывает снова, шмыгает носом, неловко и влажно кашляет, прочищая горло. — Он не… — Не шевелился? — очень тихо и очень печально. Не рыдать. Только не рыдать. Ной судорожно кивает, медленно вдыхает, зажмуривается и выдыхает еще медленнее, пытаясь успокоиться. Доктор Уоллес молчит. Мудак. Блядь. Черт! — Я просто… — начинает Ной и замолкает, потому что понятия не имеет, что сказать. Он просто заебался ждать. Он просто заебался судорожно прислушиваться к каждому ощущению, а чувствовать только вот эту херню, которая то ли несварение, то ли нет, но, блядь… — Пойдем посмотрим, ладно? — доктор Уоллес осторожно касается плеча, Ной кивает, встает, отталкивает его руку и сам идет в этот чертов смежный кабинет. Собирается взгромоздиться на хреново кресло, но доктор останавливает и мягко подталкивает к столу. Пытается раздеться, но доктор ловит за руку и тут, укладывает, вот как в тот раз, когда Ною было плохо, полусидя, задирает кофту, быстро ощупывает живот. Хмурится, но ничего не говорит. — Все плохо? — спрашивает Ной, потому что не может не спросить. Доктор Уоллес вздыхает. — Не торопись, — говорит он, противореча этому тяжкому вздоху и гладит по плечу, как будто, блядь, Ноя надо успокаивать и жалеть. — Давай сначала посмотрим? — предлагает доктор Уоллес и тут же отходит, даже ответа не дожидается. Аппарат УЗИ — или как его там — такой же пугающий, как и в прошлый раз. Доктор возится с ним, а Ной трет живот, в котором словно застряла пара литров газировки, но он на самом деле не уверен, что это. Может, просто паника. — Руки прочь, — доктор улыбается, Ной улыбается тоже, вздыхает, когда на живот льется гель. — Тебе не кажется, что он подрос? — Ной мотает головой. — Надо было тебя померить, — вздыхает доктор, Ной опять мотает головой, и тот смеется, подмигивает и окончательно отворачивается к экрану. Там, ну, ничего не понятно. Ной пытается разобраться, но это просто что-то серо-черно-белое и пульсирующее так, что почти укачивает. Он прикусывает губу и отводит глаза, украдкой прикасаясь к собственному боку. — Замри! — вдруг быстро говорит доктор. Ной замирает. — Еще раз. — Что? — не понимает Ной. — То что ты сделал… — доктор Уоллес замолкает, сдвигает датчик, сильно надавливая, и смеется, а в животе опять переливается. — Говоришь, не двигался? — Ной мотает головой, доктор опять двигает датчиком. — Ничего не чувствуешь так? — Что пить меньше надо, — хрипит Ной, сглатывает и сжимает бедра, потому что внутри булькает и хочется в туалет. Очень стыдно, между прочим. Доктор Уоллес хихикает так, как будто все понимает, стирает гель с живота, натягивает кофту обратно и хлопает по ноге: — Туалет сам найдешь? — Ной отводит взгляд и кивает, а щеки горят. — Вернись потом, я не закончил. Ной кивает снова и, ну… бежит. Со всем достоинством, на которое способен. Возвращается он, конечно, много медленнее и печальней, доктор еще и обнаруживается прямо у себя за столом, словно «не закончил» относилось только к разговору с Ноем, а никак не к малышу. Ной сглатывает, занимает свой стул, осторожно трогает живот, который совершенно не увеличился, доктор Уоллес не прав. Он бы заметил. Ну, может, чуть-чуть. Но это скорее всего вот это. То, что как будто вода. — По-хорошему, — говорит доктор Уоллес со вздохом, — мне бы тебя сейчас запугать и отпустить еще недельку переживать, но это не по-целительски и абсолютно бесчеловечно, — Ной кусает губы, чувствуя подступающие слезы, но доктор только улыбается. — Все с тобой нормально. С плодом тоже. — Но… — выдавливает Ной. И моргает. И сглатывает. И моргает снова, осознавая, трогает живот, смотрит на него, не веря и не понимая. Потому что, ну. Как он мог не заметить? — Он двигается, — доктор накрывает его ладонь своей, прижимает чуть сильнее. — Еще маленький, возможно, ты не чувствуешь. У всех по-разному, некоторые принимают чуть ли не за расстройство желудка, — Ной беспомощно моргает. — Ну сердцебиение ровное, других отклонений не вижу, так что скоро будет не перепутать. Навестишь меня недели через две? — Я попробую, — обалдело говорит Ной. Прощается и выходит, все еще недоверчиво трогая живот, словно пытаясь нащупать в нем малыша, с которым, оказывается, все в порядке. Платит, продолжая его касаться, идет к метро, прижимая одну ладонь к низу живота и совершенно наплевав на людей, которые все поймут, конечно же. Под ладонью иногда булькает, иногда успокаивается. Ной осторожно гладит, борясь с желанием начать шептать что-то невразумительное и старательно не глядя по сторонам. Наверное, на него пялятся. Ему все равно. Это дракончик, доходит до него уже на подъездах к дому. Ной закатывает глаза и смеется, как идиот, смеется до слез, мотает головой, когда кто-то сердобольный предлагает помощь, вылетает из вагона и со станции и еще долго хохочет, прислонившись к дереву у поворота во дворы. Блядь, это не вода, не чай и не кофе! Это не еда и не проблемы с животом — все это бульканье. Это ребенок, а он — идиот. Самый идиотистый идиот из всех идиотов. Но возможно, думает Ной, гениальный. Малыш-дракончик отвечает на это очень ощутимым «бульком». Ной хохочет совсем до слез, а потом вытирает глаза и все-таки идет домой.