Обманутые ожидания

Доктор Уоллес, конечно же, прав (поэтому он и «доктор», а Ной просто идиот): еще спустя пару дней движения дракончика уже ни с чем не перепутать. На самом деле в первый раз Ной пугается, потому что, ну, в норме ничто и никогда не толкает вас изнутри. Это странное ощущение, и он замирает на стуле, на автомате прижимает к боку — там, где почувствовал — ладонь, и дракончик толкается снова, но снаружи ничего не происходит. Только изнутри. Джесс косится на него, Ной прикусывает губу, смущенно пожимает плечами и морщится. «Все хорошо?» — написано на подсунутой Джессом пару секунд спустя бумажке. Ной кивает, всем лицом и всем собой показывает «честное слово», и друг успокоено возвращается к конспектированию лекции. Ной — нет. Не возвращается. Ной прислушивается к ощущениям, но ничего не происходит. Трогает живот, сжимает живот, тыкает в него пальцем — ничего. Поджимает губы и снова начинает писать, надеясь, что сработает хоть это, но оно, конечно, не срабатывает. Ной… опечален. Еще — немного возбужден. Но, ладно, это контролируемо. «Просто, контролируемо, безопасно», — вспоминает Ной и хихикает себе под нос. Джесс косится на него снова и показательно закатывает глаза, когда видит, что он смотрит. Ной показывает ему язык. Джесс приподнимает бровь. Ной надувает губы. Джесс подпирает рукой щеку и изображает кончиком ручки ожидающий жест. Ной оскорбленно прижимает к приоткрытому рту кончики пальцев и отворачивается, натыкаясь взглядом на Тревора, который смотрит на них и просто ржет. Ной проверяет лектора (но тот не смотрит), а потом показывает Тревору средний палец. — Снимите комнату, — отвечает тот насмешливо одними губами, Ной закатывает глаза и старается не краснеть. Второй раз малыш начинает явно и ощутимо толкаться за обедом. Ной едва не давится салатом, долго кашляет, потому что если не еда, то слюна определенно попала не в то горло, хрипит Джессу, что все в порядке, и старательно не хватается за живот в процессе. Свободное худи и джинсы замечательно скрывают его положение (Ной ходит так весь день, не первый день — никто не замечает), но есть вещи, которых лучше все-таки прилюдно не делать. Все равно доедает и допивает свою терапевтическую дозу кофе, за что малыш награждает очередным толчком, продолжает старательно не трогать живот и плетется в аудиторию следом за Джессом. Тот оглядывается едва ли не ежеминутно. Ной невинно хлопает глазами, но это, кажется, не работает, поэтому в итоге он обнимает Джесса за плечи, опасливо проверяет, что худи не задралось так, чтобы все стало заметно, удостоверяется, что нет, и тащит Джесса вперед. — Ты какой-то не такой, — шепчет тот в самое ухо. Ной вздрагивает. Ной с искренним непониманием дергает плечом — чего бы ему это ни стоило — и ведет их к последним рядам, стараясь не краснеть. Он отказывается объяснять Джессу, что малыш шевелится. Нет, спасибо. Нет. Малыш, впрочем, придерживается другого мнения. То ли возмущенный обедом, то ли невниманием к собственной персоне, он вертится и толкается на протяжении всей лекции. Ной придерживает живот свободной рукой, потирает его, пытается менять позы — ничего не помогает. Прикрывает глаза, и Джесс осторожно трогает за предплечье. Ной страдальчески морщится, дергает головой, что, конечно, никого не успокаивает, но на большее он не способен. — Все хорошо? — шепчет Джесс. Ной только шипит и пихает его локтем, чтобы отодвинулся. Профессор что-то вещает, но все это пролетает мимо ушей, каждое чертово слово. Ной жмурится и мысленно умоляет малыша успокоиться, сжимает живот, от чего тот только толкается лишь сильнее, осторожно гладит — и движения становятся вроде бы менее ощутимыми, но не прекращаются. Джесс обнимает его. Ной замирает. Ной смотрит по сторонам, отчаянно краснея, но на них никто не смотрит, даже Тревор. Профессор выписывает на доске сложные формулы, все старательно записывают, Джесс пишет тоже, но — Ной внутренне пищит, и щеки горят еще сильнее — обнимает его второй рукой и медленно поглаживает по животу сквозь ткань. Ной прикусывает губу. Ной сдвигает его ладонь чуть ниже, туда, где толкается малыш, и едва сдерживает стон, потому что, ну, он даже мечтать об этом не пытался. Джесс на миг отрывается от тетради, смотрит на него, улыбается и возвращается к своему конспекту. Малыш под его рукой затихает. Пиздец, думает Ной, краснеет вдвое сильнее и тоже начинает записывать. Как выясняется (и довольно скоро), он даже не представлял, насколько прав. Это пиздец. Это полный пиздец. Малыш буйствует и успокаивается, когда Джесс касается живота, но Джесс не может трогать его постоянно, не на перерывах. Ной старается не пищать, не вздыхать, не охать, не уходить в себя, но это сложно, так сложно! Он болтает с Максом, но краснеет и сбегает по почти выдуманному поводу, чувствуя первые движения изнутри. Он не заканчивает объяснять имитационные иллюзии Тревору, потому что малыш опять напоминает о своем существовании. Он бегает в туалет вдвое чаще, и не для того, чтобы использовать его по назначению. Просто стоит в кабинке, задрав кофту, и как идиот гладит собственный живот. Ладно, не как идиот. Как беременный. Он и есть беременный, сейчас Ной понимает это, как никогда раньше. Жалеет, что не прогулял, потому что на самом деле хочется просто лежать и прочувствовать все это полностью. По-настоящему. — Что с тобой сегодня такое? — спрашивает Джесс в метро, склонившись к его уху, закрывая его собой так, что их животы соприкасаются. Ну, ладно, нет. Это у Ноя живот, который прижимается к прессу Джесса. Прессу, которому Ной всегда немного завидовал, но никогда не был готов так убиваться во время тренировок и следить за питанием. Боевые маги. Извращенцы и мазохисты! Ной невнятно и уклончиво пищит в ответ, не поднимая головы. Малыш толкается, как на заказ, медленно, неуверенно, как будто сонно. Ной улыбается, потому что не может не улыбнуться. Кладет ладонь сбоку, там, где чувствовал это, а Джесс вдруг накрывает ее своей, и Ной сглатывает, пойманный. Щеки теплеют, он чувствует. Только все равно не может прекратить улыбаться. Почти осторожные толчки изнутри в сочетании с прикосновениями снаружи, пусть и сквозь ткань, заставляют его закрыть глаза. Ной наклоняет голову, прижимается лбом к шее Джесса, тот фыркает в ухо, но так, слегка встревоженно. — Плохо? — тихо спрашивает он, Ной неразборчиво мычит нечто отрицательное, накрывает уже его руку своей, сдвигает, прислушиваясь к затухающим отголоскам движений. Приятно. Это приятно. — Все хорошо, — бормочет Ной, не поднимая головы, хотя уже, в принципе, может. — Просто… спецэффекты. Джесс фыркает снова, но не спрашивает — «какие». Джесс хороший друг. Хреновые из них друзья, думает Ной, уже оказавшись дома и лежа на диване. Рассеянно поглаживает живот и думает. Думает, что хорошие друзья не обнимаются так часто и так откровенно. Думает, что даже самый лучший друг не стал бы говорить другому, что он, ну… почти беременный. Думает, что другой не стал бы трогать его живот, гладить и прикасаться так часто. Ной облизывает губы, в голову лезет вечер, когда он сознался, влажные губы на его шее, мурашки по спине и дрожь по всему телу. Ной тихо стонет. Прислушивается к ощущениям, но малыш вроде спит. Ох, Ной искренне надеется, что тот спит. Ной отключает телефон и идет в спальню, с сомнением смотрит на комод, на себя, на кровать, но словно снова чувствует горячее дыхание у собственного уха и не может остановиться. Не в этот раз. Ной раздевается и забирается на кровать (живот правда стал больше, правда!), призывает из тумбочки смазку и блядский резиновый член, потом еще и фальшивую сперму, потому что, черт, ладно, ему нравится ощущение. Его член, который не резиновый, стоит и подрагивает. Ной видит головку, Ной прижимает ее к животу и хрипло стонет от ощущений. Ной дрожащими руками заправляет сперму, отбрасывает бутылку в сторону, кладет резиновый хуй рядом и тянется за смазкой. Лучшее, что есть во всей этой истории с беременностью и подготовкой к ней — это так легко раскрывающаяся задница. Ной стонет и трахает себя пальцами, задыхаясь. Вводит два, три, четыре, но этого мало, этого недостаточно. Крепит член к изголовью и насаживается на него одним долгим толчком, зажмурившись и приоткрыв рот от захлестывающей волны ощущений. Блядь, он мудак. Блядь, он хочет, чтобы это был Джесс. Ной стонет. Ной надевается на член до упора, прижимается к фальшивым яйцам и постанывает, дрожа. Ной гладит живот, щипает соски и стирает молоко с пальцев о самого себя. Ной начинает двигаться и хватает воздух ртом, вскрикивает и скулит, теряет ритм и вновь его находит. Яйца ноют и поджимаются, Ной упирается рукой в изголовье, второй поддерживая живот, который не огромный, но ощутимый, отодвигается так, что внутри остается лишь головка, и толкается обратно. Ной повторяет, повторяет и повторяет, а потом замирает прямо так, прямо на члене, с открытым ртом и широко распахнутыми глазами, потому что малыш недовольно толкается изнутри, и это пиздец. Это полный пиздец, мать Великая! Ной почти воет, Ной подается назад, насаживается на член до самого конца, вжимаясь задницей в резиновые яйца, сжимает живот ладонями и гладит, уговаривая малыша успокоиться, но тот только расходится все больше, а головка давит изнутри, Ной чувствует ее у самой матки, чувствует, как ствол прижимается к простате, когда он ерзает, и не может остановиться, продолжает двигаться, опустив голову и задыхаясь, глядя на собственный живот, на свои руки на нем, чувствуя движения ребенка изнутри и каждую выступ на чертовом фальшивом члене задницей. Импульс, кажется, посылает даже не Ной, он как-то срывается сам, и внутри пульсирует, а Ной хрипло кричит, стонет, сжимается и кончает сам, подхватив яйца в горсть и стиснув другой рукой живот, в котором сильно-сильно пинается малыш. Кончает — и как будто не может прекратить, с сосков течет, он видит, и все внутри сжимается новыми и новыми судорогами, он выплескивается толчками, а в нем, в него выплескивает сперму искусственный член, и, черт, если бы Ной уже не был таким беременным, он бы, наверное, залетел от этого… Мысль отзывается в теле дрожью и волной жара, Ной снимает заклятье и прямо с членом в заднице почти падает на кровать, на собственные руки, чудом удержавшись, чтобы не рухнуть на живот. Ложится на бок и подтягивает колени к себе, потирая этот самый живот, где еще беснуется малыш, но теперь — после оргазма — это почти больно. — Ладно, — шепчет Ной, голос охрипший и севший, — я понял, так нельзя. Малыш не успокаивается. Ной натягивает на себя одеяло, одной рукой вытаскивает резиновый хуй, с которого течет и из него течет тоже, но это все такое неважное и несущественное. Задница пульсирует, сжимается, хотя там уже ничего нет. Ной стонет, обводит отверстие дрожащими пальцами, собирает подтекающую смесь спермы и смазки, импульсивно запихивает ее обратно и чувствует злой и сильный пинок изнутри. — Ну тише, малыш, — хнычет он. Малыш не внимает. Ной закрывает глаза и старается успокоиться сам, поглаживая себя по животу, осторожно и нежно. В паху собирается тепло, но он игнорирует это, потому что, черт, доктор Уоллес и без того бы его убил. Ной вздрагивает, вспоминается неловкий разговор и еще более неловкая — ужасная — воображаемая ситуация. Вспоминается Джесс, и он представляет его. Здесь, сейчас. Его тепло сзади, дыхание, обжигающее шею, ладони на животе. Ребенок затихает так, словно Джесс действительно тут. Они все-таки хреновые друзья, думает Ной снова. Он — хреновый друг. Хороший друг не воображал бы все это, хороший друг не хотел бы большего так отчаянно. Ной чистит все заклинанием и так и засыпает, с резиновым членом у бедра и бутылками смазки и фальшивой спермы где-то среди подушек. Разберется завтра. Все завтра. Сейчас — ему слишком хорошо. Ной просыпается с той же мыслью — они плохие друзья — и думает, что не будет дрочить, но светлого и разумного порыва хватает ровно на тот час, что занимают кружка кофе, душ и мазь. В целом, во всем виновата последняя. Соски пощипывает и тянет, малыш недовольно пинается, и Ною даже кажется, что в этот раз он видит, как вздрагивает от его движений живот. Он трет то самое место, второй рукой массируя соски и ареолы, а член встает все крепче и требует внимания. Он просто подрочит, так Ной думает, когда перекладывает руку с живота на этот член. Просто подрочит, он все еще думает так, даже когда моет руки. Даже когда достает смазку из-под подушки и пробку из тумбочки, потому что, ну, пробка не считается, она такая маленькая, если ее не увеличивать, почти не чувствуется и… И. Ной увеличивает. Потом еще немного. Потом еще. Потом заменяет пробку на член и осторожно вводит его в себя, скачет на нем, немного приподнимаясь и плавно опускаясь обратно, наклонившись так, чтобы не задевать вход в матку, но тогда почти не достается и простате, и он с жалобным стоном садится прямо, потом отклоняется назад, стараясь двигаться еще осторожнее, трахать себя на нем еще нежнее. Упирается рукой в матрас, придерживает живот, поглаживая его, негромко постанывает, почти скулит, молясь, чтобы малыш не двигался, и в этот раз почти везет, потому что тот возится, но, как и Ной, осторожно, почти не ощутимо. Это как щекотка, только глубоко внутри. Ной стонет и задыхается, соски тянет, а все внутри сжимается, и наслаждение растет, поднимается, но не как вчера, не оглушая, а тоже медленно и плавно. Это невозможно. Ной прикусывает губу и двигается чуть резче, замирает, насадившись до конца, покачивается, сжимаясь вокруг, и это вдруг так остро, что он выгибается с открытым ртом на грани оргазма. Ной приподнимается и опускается, часто-часто, напрочь забыв про осторожность, забыв про все. Отпускает живот и сжимает собственный член, быстро гладит, хрипло постанывая, и сам не понимает, от чего именно кончает, но это так хорошо, так приятно, что он не может остановиться, ерзает, раскачиваясь на члене, отправляет в него искру магии, и спермы там, конечно, нет, но он все равно пульсирует, выплескивая неощутимые остатки, и оргазм накрывает с новой силой, новой волной. Ной падает на спину, когда каждое прикосновение оказывается на грани с болью. Гладит живот, где мягко толкается малыш, пока тот не успокоится, и медленно успокаивается сам. Вытаскивает член из себя, едва тот начинает ощущаться не идеально на своем месте, а чуждым и инородным, чистит себя и все заклинаниями, потом морщится и все-таки идет снова в душ. Под струями воды малыш, кажется, окончательно засыпает, хотя Ной все равно гладит живот — и в душе, и после. Сворачивается на диване, подложив под голову полотенце, потому что волосы еще мокрые, накрывается пледом и гладит, что-то тихо шепча и сам не понимая, что. Это хорошо. Ему хорошо. Телефон, вспоминает он едва ли не спустя несколько часов. Включает, но пропущенных вызовов и новых сообщений нет, поэтому Ной ложится обратно и дремлет, положив его рядом со включенным и выкрученным на максимум звуком. Спать все еще хочется постоянно, наверное, вот такие ленивые дни — это именно то, чего ему не хватало. На звонок сестры он едва просыпается, невнятно мычит в трубку, забыв включить видео. Та смеется и поддразнивает, что все нормальные люди впадают в спячку зимой, а Ной — летом, он только мычит в ответ еще невнятнее и кое-как расспрашивает ее об учебе, о городе, о море и обо всем остальном. — Ты-то как? — спрашивает сестра, выдержав допрос с честью. — Все хорошо? — Угу, — Ной перекатывается на спину, поглаживает живот внизу, этот изгиб, который становится все более резким и явным. — Мне патент дали. — За твой проект? — он снова «угукает», сестра хихикает. — Покажешь хоть? — Патент или проект? — лениво тянет Ной, тоже посмеиваясь. Малыш толкается в ладонь, он жмурится, улыбаясь. — Все покажу, когда вернешься. — Ловлю на слове, — говорит сестра, прощается и вешает трубку. Экран гаснет парой минут спустя, Ной даже не трогает его, сосредоточенный на ощущениях. Сейчас, вот так — похоже на те четыре дня с заклинанием. На последние из этих дней, когда он чувствовал толчки (чуть-чуть не такие, поэтому Ной со вздохом поднимается и идет за планшетом, пересчитывает и корректирует). Сейчас в беременность как-то верится. Сейчас по-настоящему. Проект обрастает новыми подробностями, Ной добавляет отдельным разделом «стимуляцию внутренних органов», пишет много сопроводительных слов о правилах и проверках, адаптирует простенькие целительские чары, вплетая их в рисунок, правит вектора еще раз, навешивая дополнительные диагностические компоненты, чтобы не переборщить с интенсивностью той самой стимуляции. Выделяет в подраздел матку, пишет еще больше текста с прорвой допущений и погружается в изучение сокращений гладкой мускулатуры. К концу исследования — и это пугает! — Ной, кажется, полностью понимает механику процесса, понимает, как можно сымитировать роды, вызвать роды и их ускорить. Ну, в теории. Наверное. Проверять как-то не тянет. Ной копирует кусок текста про релаксанты и стимуляцию сокращений, закидывает в доктора Уоллеса с вопросом: «Сильно наебался?» — немного паникует по поводу формулировки этого вопроса и получает входящий вызов в ответ. И первые полторы минуты доктор Уоллес натурально орет. — Я не пробовал, — пищит Ной, когда тот прерывается глотнуть воздуха, доктор прерывисто выдыхает и шипит что-то неразборчивое. — Узнаю — убью, — говорит он. Ной истово кивает, как будто тот может его видеть. — Механика пристойная, но, Ной, при наличии реальной беременности это делают по-другому, ты меня слышишь? — Да, — Ной сглатывает и кивает снова. — И тебе нельзя, понял? Не в первый раз, а лучше никогда. — Я понял, — серьезно говорит Ной. — Просто проект… — В этот раз должен остаться теоретическим! — строго и зло перебивает его целитель. — Я понял, — повторяет Ной, прощается и завершает вызов. Ну, ладно. Наверное, доктор очень обоснованно психанул. Ной вспоминает их знакомство и все, что было до него, слегка краснеет, опасливо трогает живот, радуясь, что малыш вроде задремал, пересчитывает свежевнесенные корректировки, перечитывает раздел целиком и закрывает файл. На самом деле, хочется попробовать. Но не сейчас, не так, не кусками. Надо будет поправить еще, после родов — по итогам родов — а потом, наверное, добавить тот компонент, который за рандом, набросить на себя и пережить все это снова. Сверить, насколько похоже выйдет. Да, Ной закусывает губу и кивает собственным мыслям. Это логичнее всего. И защищаться будет проще, точно зная, где он погрешил против истины, а где не дотянул. «Стимуляция высшей и низшей нервной деятельности?», — дописывает он со знаком вопроса в файл с общими заметками и идеями, но искать не идет, отложив на далекое и эфемерное будущее. На «никогда, блядь», потому что добровольно имитировать токсикоз, вот эти реакции с прикрыть живот и уйти в себя, прислушиваясь к ощущениям — это, наверное, нахер надо. Хотя, с другой стороны, можно ли считать имитацию полной без них? Ной вздыхает, пишет Рику, но стирает сообщение, не отправив. Не тянет на еще одну истерику в трубку. «Занят после лекций?» — спрашивает он у Джесса и медитирует на телефон в ожидании ответа. Делает себе чай и продолжает медитировать, прихлебывая маленькими глоточками, поглаживая живот и совершенно потерявшись в ощущениях, потому что горячий чай, кажется, заставляет ребенка ежиться и вертеться, а Ною от этого очень жарко и очень хорошо. «Зайти к тебе?» — приходит наконец. Ной кусает губы, неуверенно смотрит на живот, обнимает его ладонями и не знает, что ответить. Может, он не хочет гулять с ним, таким. Не хочет рисковать, что заметят люди, что над ними все будут смеяться? Может, поэтому и предлагает. «Я хотел в кино, — пишет Ной и добавляет в конце смеющийся смайлик, а потом еще и смущенный. — Не обязательно, — набирает он через пару секунд. — Просто устал сидеть дома, — еще пара секунд. — Надо было идти на пары, да, я знаю». «Выдыхай, — присылает Джесс с веселым смайликом. — Пошли в кино. Есть предпочтения?» Не мог бы ты держать руку у меня на животе весь сеанс, думает Ной, но, конечно, этого не пишет. Пишет: «Нет», — выбирает максимально смущенный смайлик, отправляет все вместе, берет подушку и закрывает ей лицо. Дышится не очень, зато так намного спокойнее. Что он творит, блядь? Что он творит? Телефон вибрирует, Ной жалобно пищит и осторожно берет его, другой рукой все еще прижимая подушку к щеке. Одним глазом заглядывает в экран, там Джесс, конечно, и сообщение, из-за которого он утыкается в подушку снова. «Насколько ты стесняешься? — спрашивает Джесс, не знакомый с понятиями стыда и совести. — Я могу забронировать билеты, где подальше». Ной скулит. Ной не отвечает. «На улице ебаный ад, — пишет Джесс. — Ты сваришься в чем-то теплее футболки». «Я толстый!» — набирает Ной в ответ. Добавляет плачущий смайлик в конце. Думает — и добавляет еще три. «Ты беременный! — приходит минутой спустя со смайликом, ржущим до слез же. — Не думаешь о себе, подумай о ребенке». И знак копирайта в конце. Уебок! Ной ему звонит. — Ты пидор! — сообщает он, едва Джесс берет трубку. — И я официально собираюсь тебе за это отомстить! — Удиви меня, — смеется Джесс, от этого смеха по спине пробегает дрожь а в комнате становится резко теплее. — Буду где-то через час, собирайся. — Ага, — слабо говорит Ной, сбрасывает вызов и кладет телефон на колени, тупо на него глядя. А… делать-то что? Сердце бешено частит, малыш не двигается, но Ной все равно ощупывает живот — такой заметный — все равно краснеет и сжимается от стыда. В футболке, серьезно? С Джессом — и так? Пьет еще чай, потому что тянет время и не может решиться. Одевается, долго выбирая между джинсами и спортивными штанами, склоняется к последним, надевает самую свободную из уличных футболок, снимает ее, потому что все равно натягивается на животе, пробует худи, но жарко даже дома (с учетом всех чар климат-контроля). Ной смотрит в окно и стягивает худи, возвращает футболку, но добавляет рубашку сверху. Становится только хуже: так живот вообще подчеркивает и обрамляет. Снимает рубашку, долго смотрит в зеркало, убеждая себя в том, что он, может быть, просто толстый. Проблема в том, что Ной не выглядит толстым. Ной выглядит беременным. — Бля! — бросает он отражению, садится на кровать и обнимает живот руками. Это пиздец. Он не может так выйти! Не с Джессом. Ни с кем. «Это была плохая идея, — пишет он Джессу, все еще баюкая живот, малыш в котором спокойно спит. — Давай отменим?» «Скоро буду», — единственное, что приходит в ответ. Ной беззвучно кричит в потолок, заползает под одеяло, выползает из-под одеяла, потому что жарко, осторожно трогает слегка ноющую грудь, но больно вроде не очень, а в душ снова не хочется. Ной вздыхает, на всякий случай меняет накладки, поправляет футболку и снова долго смотрит на себя в зеркало, надеясь, что что-то изменилось. Ничего не изменилось, ничего. Накладки незаметны, но Ной там все еще очень заметно беременный. Джесс действительно хочет с ним… таким? Или просто не представляет, как это выглядит? Ной ставит на второе. Дверь он открывает на тихий стук, не дожидаясь звонка телефона, кутается в накинутый сверху халат и избегает даже смотреть на своего, блин, лучшего друга. — Это правда плохая идея, — говорит Ной, идет к кухне, придерживая халат рукой, наливает себе воды, потому что во рту ебаная пустыня. — Я могу включить что-нибудь на планшете… Джесс обнимает его. Ной вздрагивает, отшатываясь, чуть не опрокидывает стакан, но тот не падает, просто на столешнице теперь лужица, а с края капает. Ной отступает на шаг и спиной врезается в Джесса, пытается отшатнуться опять, но тот не отпускает. — Там отросло что-то новое? — смешливо спрашивает Джесс. Ной прикусывает губу и отталкивает его. Ну, пытается оттолкнуть, но ничего, конечно, не получается, потому что он просто беременная истеричка, а Джесс ебаный боевой маг. Ной всхлипывает и пытается вывернуться, но Джесс только прижимает к себе крепче, правда, все равно осторожно, стараясь не сдавливать блядский живот, который все портит, слишком сильно. — Все хорошо, — шепчет Джесс где-то в районе уха, и это бесит еще сильнее, потому что Ной тоже так шептал, успокаивая разнервничавшихся девушек. Блядь, он не какая-то истеричная баба! — Ной, давай. Я знаю, что ты… — Нихуя ты не знаешь! — орет Ной в ответ, и Джесс отпускает его. Ной разворачивается, упирается в кухню, необыкновенным везением не попадая в хренову лужу ни задницей, ни руками. Халат распахивается, конечно, и живот — вот он, еще и обрамленный по бокам, чтобы никто, блядь не пропустил! — Ной… — Нравлюсь? — Ной зло прикусывает губу, почти до крови, шипит от боли, смеется. — Что, нормально будет погулять вот так? — он показывает на живот, а Джесс… Джесс кивает. Ной моргает. Злость растворяется в охуении, потому что, блядь, что, правда? — Ты… серьезно? — Ной моргает снова, Джесс улыбается. — Давай, — Джесс протягивает ему руку. — Максимальные ебеня, я обещаю. Я возьму такси. Если тебя увидит кто-то из наших знакомых, я скажу, что ты мне проспорил. Ной хихикает. Эта идея, на самом деле, даже не приходила ему в голову. И это учитывая, что сам Джесс как-то четыре дня ходил с сиськами пятого размера. Ладно, да, он идиот. — Не хочу такси, — капризно тянет Ной. — Метро? — Джесс улыбается. — Карету и шестерку белых коней? Вертолет? — Голубой в розовую шашечку! — вода в стакане еще осталась, Ной допивает ее и снимает халат, почти небрежно бросает его на стул. — И наушники радужной расцветки, пожалуйста! — Ох уж эти капризы беременных! — Джесс смеется, Ной смеется тоже, пусть и немного неуверенно. — Пошли уже, до сеанса два часа, а нам полтора только ехать. — Ответственно подошел к выбору ебеней, — Ной сует ноги в кроссовки, хватает рюкзак и запихивает в его кошелек с телефоном. — Пошли уже, пока я не передумал. — Он меня еще и торопит! — Джесс подталкивает его наружу, сам закрывает дверь и убирает ключи в его рюкзак. — Мороженку по дороге? Шоколадку? — Сок! — Ной виснет на нем и нарочито еле тащится, ахая на каждом шагу и прижимая ладонь сбоку к низу живота. — Очень много сока! — Понести тебя на руках? — Джесс обнимает, кладет ладонь рядом с его собственной, едва ли не переплетая пальцы, и, ладно, это приятно. — Не каждый день, знаешь ли, выгуливаешь беременного друга! — какой-то прохожий хихикает над их концертом. — Новый опыт… — Ты умный, — радостно скалится Ной, очень стараясь не прижиматься сильнее, — ты справишься! — Куда я денусь? — шепчет Джесс прямо в ухо. Ной вздрагивает. Хренов лучший друг улыбается, смеется и тащит его к метро. На них, ну… никто не смотрит. Ной осознает это не сразу, он вообще старается не поднимать глаза и даже шутит в сто раз тише, чем обычно, а лицо горит от стыда, но когда решается и опасливо смотрит по сторонам, оказывается: на них никто не смотрит. То есть, ну, люди скользят взглядами, конечно, кто-то равнодушно, кто-то с улыбкой, кто-то морщится, но не смотрят. Никто. Никто не разглядывает их. Никто не тыкает пальцем и не кричит: «Отвратительно». Ной кусает губы, окидывает вагон взглядом еще раз, а потом опускает голову, позволив волосам закрыть лицо. — Не смущайся, — дыхание обжигает шею, и он краснеет еще сильнее, но это уже не только и не столько стыд. — Все нормально. Рука Джесса ложится на живот, Ной неровно выдыхает и тихо смеется. Джесс поглаживает, как-то рассеянно и обыденно, как будто Ной всегда ходит так, и он давно привык. Обнимает другой рукой, привлекая ближе к себе, зажимает между собой и перегородкой, почти спрятав от других людей. Ной благодарен. Ной кладет голову ему на плечо и просто дышит, успокаиваясь. Всем все равно. Во время пересадки это прямо становится окончательно понятно. Ной старается не горбиться, убеждает себя, что он — просто проспорил, разве он смущался бы так, если бы это была обычная иллюзия, которую он на спор надел? Нет, говорит себе Ной и выпрямляется, замедляет шаг, кладет ладонь на низ живота, поддерживая. — Все в порядке? — Джесс смотрит так обеспокоенно, что Ной фыркает, прежде чем капризно надуть губы, и друг улыбается тоже. — Устал? — преувеличенно заботливо интересуется он. Ной кивает. — Малыш сегодня слишком беспокойный, — жалобно тянет Ной, а внутри все сжимается, потому что, Великая, он правда сказал это вслух? — Нам еще долго? — Совсем нет, принцесса, — Ной мрачно смотрит, а Джесс смеется. — Пара остановок, хочешь посидеть? «Я же не инвалид и не беременный!» — хочет возразить Ной, но, ну. Он беременный. Поэтому Ной не возражает, поэтому Ной послушно опускается на свободное место, смущенно улыбается женщине-соседке и баюкает живот. Это спектакль для Джесса. Наверное. Наверное. — Идем? — спрашивает Джесс хрен знает сколько станций спустя, помогая ему встать, и Ной позволяет это, потому что, блядь, это приятно. Это почти как в мечтах, только по-настоящему. — Я бронил нам диванчик, — Ной кивает, сосредоточенно переставляя ноги по лестнице. — Хочешь чего-нибудь? — Ной мотает головой, снова старается не смотреть по сторонам и просто ждет, пока Джесс заберет билеты. Людей много. Людей слишком много, они шумные, веселые, такие, какими раньше были и они с Джессом. Что бы подумал Ной, если бы увидел рядом с собой беременного парня с другим парнем? Ной сглатывает, опускает голову еще ниже, облизывает губы. — Долго еще? — тихо спрашивает он. Черт знает, что Джесс видит, черт знает, что у самого Джесса на лице, потому что Ной не смотрит, но тот вдруг обнимает его и просто прижимает к себе. Живот не дает прижаться совсем близко, а ребенок негодующе толкается изнутри. Ной придушенно смеется, жмется щекой к плечу Джесса и закрывает глаза. — Лучше? — спрашивает Джесс несколько минут спустя, Ной не знает сколько, но уже и правда лучше. Он кивает, Джесс смеется куда-то в волосы. — Пойдем искать наш зал? Ной кивает снова. Они идут. Они находят, конечно же, и это действительно диванчик в самом конце, на котором можно устроиться с комфортом. Ной пытается забиться в самый угол, но Джесс не позволяет, Ной наполовину ложится на него, а Джесс обнимает, пристроив обе руки на животе, где сонно ворочается малыш, и это действительно как будто порхают бабочки. Наверное, те, кто говорят так о влюбленности, имеют в виду не это. Ной тихо смеется над собственными мыслями, бездумно гладит живот, и Джесс повторяет за ним раньше, чем он успевает перестать. — Так — хорошо? — шепчет его чертов лучший друг, а Ной может только кивнуть в ответ и порадоваться, что свет уже выключили и никто не заметит, насколько он красный. Даже Джесс. Особенно Джесс.