Обманутые ожидания

Следующие дни — это безумие на самом деле, потому что та прогулка по эффекту похожа на громкий крик в горах. Она порождает лавину, с которой Ной не может справиться (не хочет справляться), и все сходит с ума, а Джесс то ли во главе этого, то ли просто наблюдает, Ной никак не может понять. Тогда, в кино, Джесс не убирает руки с его живота, трогает и гладит. Ной не запоминает из фильма ровным счетом ничего, но отлично помнит эти прикосновения. Тяжесть его рук, насколько осторожными они были. Почти нежными. И это, на самом деле, и есть крик, потому что после — Ною сносит крышу. Он обещал отомстить (потому что Джесс — засранец), и он мстит. Капризничает, виснет на нем, жмется животом и всем телом. Требует сок, мороженое, плюшевого зайца и футболку со смешным рисунком — и получает все и еще чуть-чуть. Джесс обнимает его и гладит живот. Джесс послушно останавливается, даже когда Ной просто дурачится, поддерживает его и наигранно — но это все равно считается — волнуется, предлагает посидеть и совершенно трогательно ухаживает. Это мило. Это смешно, потому что, ну, не всерьез, но Ной все равно чувствует себя еще более беременным и куда более счастливым. — Хочешь, — говорит Джесс, провожая его домой, — я скажу Тревору, что ты проспорил? — Да, — отвечает Ной, не думая ни секунды. И Джесс говорит. И лавина накрывает их обоих, накрывает академию, накрывает весь мир. Профессора обращают на Ноя и его живот примерно ноль внимания, только декан иллюзий задумчиво вздергивает бровь, видимо, вспоминая проект, но уже на следующий день фыркает и не смотрит, наверное, где-то услышал про спор. Макс с Тревором и все остальные преувеличенно волнуются, поддерживают его по пути (Ной рычит), спрашивают, как малыш (Ной фыркает), излишне благоговейно трогают живот, сдерживая ржач (Ной внутренне ржет тоже, но совершенно по иной причине). Джесс — тот развлекается и наслаждается больше всех, Ной, правда, не понимает, чем, но видит, что друг доволен. Джесс, когда у них общие пары, всегда рядом, и «рядом» Джесса — это настоящее рядом. Джесс не врет (в отличие от Ноя). Джесс зовет его лучшим другом и ведет себя, как лучший друг. Поддерживает и помогает, настолько, что это почти смущает, настолько, что Ной иногда уже не понимает, куда деться от его внимания и заботы. Джесс встречает его по утрам и провожает до дома, остается, если Ной просит, послушно уходит, если прощается. Джесс напоминает ему обедать и отдыхать, бессовестно подбивает прогуливать лекции, приносит сок и шоколадки (и Ной, честно говоря, рад, что не признался в том, что беременность настоящая, кажется, друг тогда был бы много больше озабочен правильностью его питания). Джесс преувеличенно-эмоционально трогает живот, все ржут, Ной показательно ахает и льнет или отстраняется по настроению, но не может не замечать, насколько тот осторожен. Иногда кажется, Джесс знает, что это по-настоящему. Иногда кажется, Джесс хочет, чтобы было так. Ной гонит от себя эти мысли. Ной все равно не может удержаться и не провоцировать. Ноет, что болит спина (она правда болит, правда-правда, потому что малыш растет), опирается на Джесса, а тот поддерживает живот, чтобы снять часть веса, и Ной счастливо и благодарно стонет. Жалуется, что малыш бесится, и все смеются (даже профессора, если слышат), а Джесс садится рядом, обнимает и долго гладит по животу, позволяя Ною двигать своей рукой и еле слышно хихикая в самое ухо. Ной смеется тоже. Ной не представляет, как откажется от этого, не понимает, как объяснить все близящийся конец. Не однокурсникам объяснить, не профессорам — Джессу. Неделя пролетает, Ной едва замечает, даже выходные стираются, потому что там недопрактика, и он почти до отключки клепает типовые иллюзии, а потом, пошатываясь, тащится домой, чтобы повторить и воскресенье, вернуться еще раньше и умереть до понедельника. Дракончик гневно пинает его изнутри, Ной трет низ живота и мысленно извиняется перед ребенком. Ладно, да, тот не подписывался на него идиота, это Ной решил за них обоих, но выбора нет. Наверное, можно притащить справку от врача. Наверное, сработает. Ной не готов сознаваться. Доктор Уоллес пишет что-то долгое и серьезное, Ной, не читая, отвечает в свободную пятиминутку кратким: «Двигается, растет, все хорошо, нет времени», — и напрочь забывает про чат, про обещанный визит, про целителя в целом. У Ноя экзамены, защита сраного проекта, переписка с Риком в фоне, насоветованный им юрист и необходимость оформлять новый счет для первых выплат. Пока теоретических, но вроде как близящихся. Еще Ной заполняет новую кучу форм на придуманные дополнения и улучшения, но пока никуда не отправляет. Он хочет сперва проверить. Ему надо проверить. И — надо признать — проверка иллюзорной беременности вообще не сочетается с беременностью реальной. И он очень занят, конечно же. Он правда, правда занят. Настолько, что ровно в банке, проставляя дату, и осознает, что осталось две недели. Мать Великая, две недели! Черт! Блядь! Ной кусает губы и жмурится, украдкой трогает прикрытый худи — по случаю похолодания — живот и холодеет внутри. Две недели, а он забыл, не понимал, не думал. Носился в академию и по академии, вообще не осознавая, что по факту может родить в любой момент. Что все может пойти настолько не так, насколько возможно, и хера с два он после такого вообще решится туда вернуться. Ной отдает бумаги клерку, проверяет расписание, пока ждет, и там всего один блядский экзамен (ура!), но он через пять дней, что очень и очень плохо. Ной вздыхает, Ной ерзает на стуле, Ной забирает свой экземпляр договора вместе с новой картой и бежит домой. По дороге Ной читает и проклинает — или благословляет — самого себя за каждое ебаное решение в последнюю неделю. Все, что нельзя, просто все. Все, что не стоит. Много кофе — было, острая и жирная еда — было, алкоголь — тоже было (они отмечали сдачу основ боевой магии, блядь!), дрочка с членом в заднице и стимуляцией того, что нельзя стимулировать, не на этом сроке — было, было, блядь! Ной сдавленно скулит, запрокидывает голову и смаргивает слезы. Пиздец, просто пиздец. В статье еще пишут про грудь, которую лучше не трогать, потому что, типа, матка сокращается и это тоже может вызвать преждевременные роды. Ной трогает грудь каждый ебаный день: разминает в душе, избавляясь от излишков молока, а раз в два дня еще и добавляет в коктейль сраную мазь. Блядь. Ну блядь же! До экзамена, помнит Ной, пять дней, и он нихрена не может решить, то ли стать примерным мальчиком, то ли удариться во все тяжкие и надеяться, что к оному все уже закончится. Ной думает об этом все оставшиеся станции и пока идет. Ной не знает, что делать. «Это, — пишет он доктору Уоллесу, — а можно плюс-минус точно сказать, когда он родится?» Доктор Уоллес долго не отвечает, Ной успевает познать все бездны отчаяния, выпить еще чашку кофе (куда уж хуже), совершить панический забег в магазин и обожраться шоколадом почти до тошноты. «Нет, — приходит в итоге, когда он полулежит на диване и гладит живот, жалея себя, а малыш прицельно пинается по почкам (больно, между прочим!). — Только очень примерно. Ты до меня дойдешь вообще или ждать, пока на скорой привезут?» «Я дойду, — обещает Ной. — Еще один экзамен». Он сам не знает, почему не говорит, когда. Сам не знает, почему не назначает дату, но — не назначает. Пишет Рику, прикрепляет последнюю версию расчетов, помечает «пока не пробовать, сырое» и отправляет. Пишет Джессу, выпрашивает лекции по теоретической демонологии, клянется сестрой и миром не пытаться строить ни одно из заклятий и допоздна читает чужие конспекты. В них больше, чем им читают на призыве, а оттого намного понятнее. Ной создает примерный рисунок в воздухе, не завершая, разбивает на части и разбирает каждую, пока не начинает по-настоящему понимать, как это работает. Потом развеивает, ползет до душа и ложится спать. Лучше бы он не читал. Эта светлая мысль посещает Ноя на следующий день, примерно после душа, когда он с отвращением смотрит на холодильник, а потом с замиранием сердца вспоминает, что это тоже указывали в статье, как признак близких родов. Это повторяется и повторяется, Ной видит предвестники примерно во всем, сам себя материт, ноет Джессу по телефону на вернувшуюся жару, а хочет — ныть совсем о другом. «Я боюсь», — не говорит Ной. «Я не хочу», — не говорит Ной. «Это пиздец», — Ной тоже не говорит. — Был у врача? — вежливо спрашивает Джесс спустя добрые полтора часа его бесконечного нытья, Ной вздыхает, закатывает глаза, откидывается на спинку дивана, потирая живот сквозь ткань. — Лень, — отмахивается он. — Все нормально, забей. Джесс вздыхает тоже, но не развивает тему. Ной соглашается стаскаться завтра в кино (и сам себя за это проклинает, потому что, ну, страшно!), еще немного ноет про грядущий последний экзамен, отвечает Джессу пару произвольных билетов, смеется над «да лектор, блин, эту тему хуже тебя знает», прощается и вешает трубку. Живот побаливает, хотя малыш, вроде, спит. Ной видит в этом очередное свидетельство грядущего, нервно сглатывает и пытается отвлечься сериалом. Отвлечься не получается: боль становится только сильнее. Он морщится, трет живот, пытается размять будто закаменевшие мышцы, но они внутри — и ничего не получается. Ной ерзает, с трудом находит удобную позу и выдыхает. Спустя какое-то время боль возвращается. Пиздец. Это действительно страшнее, чем было тогда, с заклинанием. Ной ищет статьи, больше статей. Читает, медленно дыша и постанывая, когда становится совсем неприятно, ищет секундомер на телефоне и замеряет время, потому что, блядь, похоже на схватки. Смотрит с ужасом на первый результат, записывает, ждет следующего, а сердце бьется уже где-то в горле. Десять минут. Пять минут. Полчаса. Ной чешет затылок, морщится, перечитывает статьи снова и успокаивается. Ну, пока что. Рано или поздно он все равно… Бля. Не думай об этом, говорит себе Ной и закрывает глаза. Не думай. На следующее утро становится еще страшнее, хотя сначала он, конечно, радуется. Просыпается, как никогда выспавшийся и довольный жизнью, потягивается, придерживая живот, глубоко вдыхает и медленно выдыхает, как-то отстраненно отмечая, что как будто бы стало легче. Встает и удивленно моргает, потому что что-то не так, а потом смотрит на себя в зеркало и вроде как понимает, что. Живот, ну. Другой. Не больше, скорее, как будто бы меньше. Менее круглый. Менее высокий. Пиздец, думает Ной, закрывает глаза и медленно дышит, пытаясь успокоиться, потому что нервничать в тех статьях тоже не рекомендовали. Впереди прогулка с Джессом, кино и магазины, а Ной боится идти даже до кухни. Боится свалиться на пол и родить прямо там, боится, что это начнется в кино, начнется в кафе, начнется рядом с Джессом или — еще хуже — по пути к нему. Ной ничего не отменяет, потому что кажется, это подозрительно. Что подозрительно, спрашивает он себя, не может, конечно же, ответить, но все равно не отменяет. Джесс приходит за ним, а Ной ждет его на пороге, кусая губы и пытаясь выглядеть нормальным. В трусах блядская мужская прокладка, вместо спортивных штанов джинсы для беременных, потому что они держат живот, который уже неудобно низко, но Ной все равно переваливается как утка и краснеет. Благо, ту чертову футболку, которая «угадай что внутри» он все-таки постирал, и она достаточно свободная, чтобы не подчеркивать весь этот пиздец. Джесс улыбается и обнимает его, Ной жалобно пищит, опускает голову, утыкаясь между плечом и шеей. Джесс гладит по животу, малыш толкается ровно ему в ладонь, и Ной пищит снова, а Джесс смеется. — Кто-то точно рад меня видеть, — весело говорит он, Ной краснеет, не поднимая головы. — Идем? Невнятный кивок — это вроде бы согласие, но живот вдруг слегка сводит, и Ной с прерывистым вздохом виснет на Джессе, вместо того чтобы отпустить его и пойти к выходу. — Бля, — очень тихо говорит Ной. — Все в порядке? — он кивает, сглатывая, чувствует, как все внутри дергается и дрожит, а Джесс осторожно и медленно ощупывает его живот одной рукой, второй поддерживая спину. — Ной, диван? — Ной кивает снова, Джесс ведет (хотя скорее тащит) его к дивану. Усаживает и садится сам, кладет на живот обе ладони, гладит едва надавливая круговыми движениями. Ной сжимает кулаки, слишком часто дышит и старается не стонать. Пиздец. Мать Великая, какой же пиздец! Хочется плакать. Схватка отпускает медленно, но Джесс, кажется, чувствует момент. Хотя, может, и чувствует. Наощупь. Приносит ему воды, пока Ной пытается отдышаться, сидит рядом и гладит по животу, пока он пьет, а потом уносит стакан. Ной не смотрит на него. Щеки горят, уши пылают, а в груди все сжимается, как до этого в животе, только это уже не схватки. Ни тренировочные, ни настоящие — никакие. — Хочешь, останемся дома? — спрашивает Джесс, осторожно привлекая его к себе, и Ной не пытается вывернуться, утыкается носом в шею, старается не разрыдаться, как придурок. Как беременный придурок. — Пошли в кино, — говорит Ной, как придурок вдвойне. Он идиот, и он напоминает себе об этом каждую секунду и минуту этого дня. Схватки, правда, не повторяются, но он все равно с ужасом ждет, он все равно напряжен, бегает в туалет втрое чаще обычного, просто проверяя все, что вычитал вчера, ничего не обнаруживает, но волнуется лишь сильнее. Джесс не спрашивает. Джесс обнимает, гладит, очень внимательно смотрит и пытается угадать то, о чем Ной не говорит. У Джесса получается, поэтому они много сидят, часто останавливаются, заходят в совершенно идиотский магазин с красивыми блокнотиками, где Ной долго выбирает себе один, а потом чуть не плачет, потому что почему-то не ожидал, что Джесс его правда купит. Малыш ворочается в животе низко-низко, и Ной поддерживает его рукой, а Джесс поддерживает Ноя, и это слишком хорошо, чтобы быть правдой, и слишком не по-дружески. Вот поэтому — а еще немного из-за блокнота, стакана сока, лишних трех минут на скамейке и плеча под щекой — Ной и целует его. Целует, а потом замирает, сглатывает и даже не пытается сбежать. Просто стоит и хлопает глазами, как идиот. — Я провожу тебя домой, — говорит Джесс и сам прижимается губами, правда, не к губам, не как Ной, а к щеке. Ной кивает. Ной краснеет. Ной прикусывает губу и идет рядом, позволяя себя обнимать и глядя в плитку под ногами. Не видит даже узор, потому что в глазах мутно от слез, но старается не плакать по-настоящему, не хныкать и не шмыгать носом. Они друзья. Они просто друзья, а он напридумывал себе хер пойми что. Джесс действительно провожает прямо до двери, а Ной каким-то чудом не начинает рыдать ни по дороге, ни там. Даже находит в себе силы виновато улыбнуться, быстро обнять на прощание и сбежать за ту самую дверь, прежде чем слезы все-таки прольются. Ной плачет в подушку, потому что он идиот, он беременный, он так много всего, но в первую очередь — отвратительный друг. Пишет Джессу многословные благодарности за чудесный день, еще немного рыдает над чертовым блокнотом и засыпает, едва заставив себя раздеться и совершенно наплевав на душ и чистку зубов. Он потный, грязный, отвратительный, но такой эмоционально истощенный, что ему все равно. Совершенно наплевать. Совершенно. В день экзамена Ной просыпается разбитым и еще более отвратительным. Собирает себя в кучку, моется, пропускает нахер мазь, потому что какая, блядь, разница, одевается и быстро пьет чай, чтобы приехать чуть заранее. В планах: библиотека, кафе, сдача, этой сдачи празднование, автограф под заявлением о зачислении на направление магии иллюзий и возвращение домой к одиночеству, страхам и всему этому блядству. В целом, все по этому плану и идет, пока не идет по пизде. Начинается еще до выхода из дома. Ной, конечно, игнорирует, как целеустремленный человек, у которого план есть, ну, может, растирает чуть чаще поясницу, может, немного морщится, пока одевается, может, записывает время и тяжело дышит, когда низ живота стягивает узлом, но боль отступает, и он быстро-быстро бежит к метро, потому что пока успевает. У метро накрывает следующей, Ной присаживается на лавочку, кусает губы и пытается решить, что делать. До экзамена три часа. Три чертовых часа. Если он рожает — «если»! — он не успеет родить. Не должен успеть. Но, блядь, сдаться со схватками тоже не сможет. Ной жмурится, терзает губы сильнее, мнет подол футболки и охуительно сомневается. Пока он сомневается, боль проходит. Пока он сомневается, возвращается опять. Ной пишет Рику, потому что вдруг — внезапно — вспоминает, что это не иллюзия. Рик приезжает, потому что Рик об этом и не забывал. Рик сам звонит доктору, потому что Ной боится, Ною больно и Ной просто скулит, пытаясь прикинуть сколько времени прошло между, но паникует и не может вспомнить. Рик везет его в клинику, не останавливаясь нигде, а Ной, идиот, гадает, что делать с экзаменом. Как будто это вообще имеет значение. Блядь. Доктор Уоллес встречает их на парковке, машет рукой девочке с ресепшна и просто, тупо, ведет Ноя не к себе, а в палату. Это страшно — страшнее, чем все, что было до. Это, блядь, даже страшнее, чем рожать на полу в спальне, страшнее всего, что Ной себе представлял. Ему помогают раздеться, а Ноя трясет. Его укладывают на узкую койку с слишком жестким матрасом, и он жалобно всхлипывает, стараясь не рыдать, потому что какой смысл уже рыдать. Они осматривают его, крепят какие-то датчики, надевают на руку магический браслет и уходят, оставляя Ноя с болью и страхом наедине. Своеобразный такой переход к последнему пункту плана. Не совсем к нему, думает Ной и влажно смеется. Из глаз течет, в носу хлюпает, а низ живота стягивает болью. Он ерзает, дракончик толкается и становится еще больнее. Ной шипит, трет живот, рукой задевает какой-то из датчиков, слышит противный писк и замирает. Блядь. Ну блядь! Он хоть что-то может сделать нормально? Это хуже, чем любые панические мысли, хуже всех «низковато», «рановато» и «пока». Ной зажимает уши руками и раскачивается на месте, пока не приходит доктор Уоллес, и чертов писк не замолкает. Убирает руки, кусает губы, опускает голову, потому что не может заставить себя смотреть. Слава Богине, пока что хотя бы не больно, и он может дышать. Это хорошо, правда хорошо. но — Ной знает — временно. — Ной, — говорит доктор таким серьезным и низким голосом, что Ной вздрагивает, — сколько тебе лет? Ной молчит. Доктор ждет ответа, а Ной продолжает молчать, потому что, ну, все в карте, а его ответ никому нахуй не нужен. Ной не хочет слушать про «взрослый, ответственный, не будь ребенком», но не может уйти. Пиздец. — Ты понимаешь, чем это может закончиться? — продолжает доктор Уоллес, не дождавшись. — Понимаешь, что целители существуют не просто так? Что все это «ведение беременности» не просто чушь, на которую можно забить, если тебе так хочется? — Понимаю, — говорит Ной. Боль не возвращается. Он этого не замечает. — Экзамены, учеба, дела, проект, — доктор заставляет его поднять голову, Ной смотрит ему в глаза, а собственные — на удивление сухие. — Это не твой проект. Это не заклинание. В тебе растет живое существо и тебе лучше не знать, как это может закончиться, если… — … что-то пойдет не так, — заканчивает за него Ной. — Я знаю. Я приехал, — говорит он. — У меня экзамен, но я приехал. — Едь на свой экзамен, — цедит доктор сквозь зубы и отпускает подбородок. — Ты не рожаешь, тренировочные схватки, просто сильные. И ты меня не слышишь. В груди, кажется, что-то обрывается. Ной моргает, сильно прикусывает губу, зло втягивает воздух сквозь зубы. Они знали. Они, блядь, знали и оставили его здесь. Оставили так. Ничего не сказали. Ной срывает с себя датчики одной рукой, стягивает больничный халат и быстро одевается. Живот раздражает, как никогда. Хочется его ударить, хочется что-то ударить, хочется швырнуть что-то в стену и долго орать. Ной просто ногой отпихивает упавший на пол датчик, натягивает кроссовки, отталкивает доктора Уоллеса в сторону и уходит. Рик в коридоре, встает, когда он появляется, но Ной проносится мимо, не задерживаясь. Почти бежит к метро (ну, как может), в животе колет, спину тянет, а легкие горят, но он не позволяет себе останавливаться. Запрыгивает в закрывающиеся двери, падает на сидение, долго хватает воздух ртом и трет живот, приходя в себя. Злит почти до слез, а экзамен — Ной проверяет время — уже начался. Суки. Блядь, суки! «Может они хотели как лучше?» — неуверенно предлагает тот же тоненький голосок где-то внутри, который беспокоился за дракончика и доводил до грани нервного срыва раньше. Ной только смеется, сам над собой. Он сходит с ума, блядь. Чушь. Какая ебаная чушь. Дракончик, блядь, беременность, вся эта хуета. Экзамен! Он должен думать о специализации и будущем, а не носиться со всем этим дерьмом. Ной сглатывает, резко выдыхает и тяжело поднимается, потому что станция уже нужная. Для пересадки. Блядь. На экзамен Ной еле успевает. Отмахивается от Тревора, затыкая ему рот заклинанием, когда тот пытается пошутить про их с Джессом «спор». Тянет билет и отвечает его без подготовки, на крыльях своей злости даже извлекая из памяти истинные печати призыва, о которых читал в конспектах Джесса. Показывает примеры плетений и спорит с профессором до хрипоты, доказывая, что щиты над заклинателем можно поднять более чем пятью способами, а не всего тремя. Профессор выдыхается первым, Ной получает свое «отлично», обновляет заклинание на Треворе и несется в деканат иллюзий. Ловит уходящего уже секретаря, подписывает заявление, многословно извиняясь, а потом выдыхает и долго стоит, прислонившись к стене у уже запертой двери. Пиздец. Это полный пиздец. Телефон вибрирует. «Сдал?» — спрашивает Джесс. Ной отправляет ему стикер с большим пальцем, пишет сестре про последний экзамен и успешную сдачу, добавляет фото заявления, а потом отключает нахер телефон. Отключает и медленно бредет к метро. Спина болит. Живот снова дергает. Очень хочется спать, и, сука, это пиздец как раздражает. Ной вздыхает, трет лоб ладонью, морщится, но заставляет себя продолжать идти. Он все успел, ладно. У него получилось. Наверное, надо извиниться перед доктором Уоллесом. Надо спросить, что это было, что делать дальше, все ли в порядке, но — Ной не хочет. Хотя самое страшное даже не это. Совсем не это. Ною все равно. Впереди два месяца каникул и три — отсутствия сестры. Ной вздыхает и прислоняется виском к стеклу, смотрит на пролетающие за окном пейзажи, на дома и людей, а дракончик как-то неуверенно ворочается внутри. Ной морщится, прижимает низ живота ладонью, не отпускает, пока тот не успокоится. Он устал. Он так чертовски от всего этого устал. Живот небольшой, едва ли дотягивает до начала седьмого месяца в расчетах его проекта, ближе к шестому даже, а он уже заебался. Все не так. Представлялось иначе. Больше того, что он чувствовал с Джессом, меньше — всего этого унылого дерьма. Некстати приходят в голову последние расчеты, Ной кривится сильнее, вспоминает строгое «нельзя» доктора, вспоминает еще более строгое «нельзя» из той, самой первой статьи. Он не будет, ладно? Не будет стимулировать, играть в целителя и страдать еще большей хуйней. Он просто хочет, чтобы это наконец закончилось. Блядь, он был почти уверен, что это закончится сегодня! Ной доползает до дома, переодевается, падает на диван и закрывает глаза. Живот опять дергает судорогами, то сильнее, то слабее, но он даже не шипит, не ругается, только переворачивается с бока на бок в зависимости от того, где и как болит. Не включает телефон. Достает планшет и смотрит какую-то чушь, а потом, хлопнув себя по лбу, корректирует расчеты уже для тренировочных схваток. На автомате отправляет Рику, ответ приходит почти моментально, но там совсем не про проект. Там: «Все в порядке?» «Нет, — отвечает Ной. — Знаешь, вы такие дохуя взрослые и сознательные, что аж противно. Если честно, идите нахер со своей заботой». «Малыш, — пишет Рик, — я не знал про экзамен». «Это протокол, — приходит следующим письмом. — Виктор не мог тебя просто отпустить, надо наблюдать, прежде чем сделать вывод, ты же знаешь». «Я знаю, — отправляет ему Ной. — Мне насрать». Закрывает почтовый клиент, отключает уведомления и включает что-то глупое и бессмысленное снова. Схватки опять проходят, и он опять этого не замечает, просто смеется в какой-то момент, кривится от злости уже на себя и ложится поудобнее. Засыпает там же, просыпается, включает телефон, разговаривает с сестрой (без видео, потому что даже не умылся и не дай Богиня она захочет увидеть что-то кроме его лица), пьет кофе, перебирается в кровать и спит дальше. Джесс пишет где-то ближе к обеду. Джесса очень волнует: все ли хорошо, как у Ноя дела и как настроение. Джесс не говорит ничего про поцелуй, не рассказывает о своих экзаменах, не упоминает, зачислили ли его на боевку. Ной перечитывает сообщения трижды — они не меняются. Ной ему не отвечает.