Обманутые ожидания

К концу следующей недели Ной уже не в панике, а в отчаянии. Ладно, да, он хотел переносить — мечтал практически — но, блядь, совершенно не ожидал, что так, похоже, и получится. Ной ищет статьи, больше статей, и везде сплошные ужастики с невыносимыми страданиями, слишком крупным плодом, угрозой разрывов и прочей херней. Ной смотрит на календарь, внутренне матерясь и содрогаясь, потому что — все. Время вышло. Все должно было закончиться, но, блядь, он все еще очень беременный, малыш регулярно шевелится, напоминая о своем существовании, пиздоблядские тренировочные схватки стали уже рутиной, а, собственно, настоящих — не было и нет. Ной ругается вслух — это не помогает, даже легче не становится. Ной делает (и делал) все, что нельзя. Это не помогает тоже. Ной реально в отчаянии. Никаких идей. Никаких. Джесс пишет, продолжает писать, как будто он ответил хоть раз. Рассказывает всякие приколы с их сдач, присылает фото города и себя, спрашивает, как дела, а Ной игнорирует его и всех, изредка публикуя хрень типа собственных завтраков и книг на своей странице. Ной немного боится, что Джесс позвонит сестре, если он прекратит. Отвечать — все равно не хочет. Рик пишет тоже, но вот его письма и сообщения Ной не открывает вообще, как и сообщение — единственное — от доктора Уоллеса, как и напоминание от блядской клиники о плановой дате родов. Он, так сказать, очень осведомлен, что она прошла. И нет, спасибо, он не собирается к врачу. Хватит, блядь. Хватит. Этого никогда не было в мечтах, осознает Ной однажды вечером. Когда он думал, когда он представлял себе беременность, себя с животом, движения внутри, первые схватки и вот это все — он никогда не думал о больницах. Не хотел к врачу, не воображал осмотры и всю эту хрень с УЗИ и диагностическими заклинаниями. Ной проверяет себя сам, как может. По результатам, если верить справочникам, все в пределах нормы. Просто — оно не заканчивается. Просто, блядь. Это очень сложно на самом деле. Ной накидывает иллюзии, прежде чем идти в магазин, потому что без Джесса он стесняется соседей и на спор не сослаться. Ной вообще старается особо не выходить из дома, глушит кофе кружками, начинает снова делать упражнения, подолгу лежит в горячей ванне, а перед сном с отчаянием сжимает живот и шипит: — Когда ж ты, блядь, наконец выйдешь? Ребенок — дракончик — слабо брыкается, но не отвечает. Ной гладит там же, извиняясь, и неизменно засыпает с мыслью попробовать последнее средство. Не пробует. Долго не пробует, потому что страшновато, и вообще в статьях пишут, что матка на таких сроках уже слегка раскрыта, и вдруг он сделает что-то не так, но в какой-то момент отчаяние уже перехлестывает через край, потому что он, блин, через силу пьет чай, морщась от очередных нерегулярных болей, а спину ломит, хвост отваливается и вот это все. Ной допивает кружку, лежит, пока последняя — он удостоверяется в этом, проведя на диване еще добрых сорок минут — судорога не отпускает, а потом тяжело поднимается, помогая себе руками, и идет в спальню. Доставать искусственный член в этот раз на самом деле очень страшно. Ной долго смотрит на него и на пробку, вздыхает, кидает и то и другое на кровать, добавляет смазку и сперму, готовит все, блядь, к использованию, складывает подушки у изголовья, чтобы было удобно, потому что спина, правда, болит, раздевается и ложится в них с счастливым вздохом. Лениво гладит себя, член вообще не реагирует. Ну так, чуть-чуть. Без, блядь, энтузиазма. Ладно, думает Ной, наверное, это в любом случае будет не лишним. Даже если ничего не получится, пробку можно оставить. Чуть-чуть подготовиться к неизбежному — неизбежнее с каждым днем! — походу к врачу. Или к родам. Он фыркает, а щеки теплеют. Вспоминает, как это было тогда, с иллюзией. Щекочуще страшно, хоть он и знал, что можно все прекратить в один момент. Теперь будет нельзя. Теперь еще страшнее. Малыш так низко, что Ною кажется, он чувствует его, когда погружает в себя пальцы. Закусывает губу, медленно гладит изнутри, ощущая каждое прикосновение втрое сильнее. Нажимает на простату, трет, переживая долгую дрожь и тоже судороги, но сладкие, приятные, в животе. Вводит пальцы глубже, туда, где все кажется припухшим и нежным, поглаживает без нажима, едва касаясь. Член оживляется, Ной смеется и толкается в себя активнее, задыхается на особенно удачных движениях, замирает, когда кажется, что задел малыша. Спину бесяче тянет, и иногда он вытаскивает пальцы из себя, потягивается, чтобы боль прошла, ерзает, потому что внутри все пульсирует и хочется большего. Ной начинает с пробки. Не с члена, потому что она короче и это менее страшно. Вводит ее в себя, сжимается и стонет от первых ощущений. Увеличивает ее, настраивает пульсацию и увеличение дальше, закрывает глаза и старается расслабиться, потому что опять подкрадывается что-то вроде этих блядских схваток. Наверное, кажется. Боль не приходит, только чуть дергает живот, но это может быть и прямым следствием того, что он творит. Ной прикусывает губу, сдвигается, прижимаясь основанием пробки к матрасу, надевается на нее глубже, так, чтобы чувствовать каждый миллиметр, каждое движение внутри себя, давление от плавной растяжки. Стонет снова, потому что, блядь, это хорошо. Это очень хорошо. Осторожно двигается, скорее даже напрягает и расслабляет мышцы в том же ритме, в каком пульсирует пробка, и это похоже на толчки, похоже на настоящий секс. Ной гладит себя по животу, по бокам — с нажимом и задыхаясь. Кладет руку на член и неторопливо дрочит, дрожа и хватая воздух ртом. Очень хочется кончить, но он пережимает член у основания за миг до, стонет громче и ниже, почти хнычет, ерзает, другой рукой хватаясь за живот, потому что от этого прерванного оргазма все внутри сжимается и дрожит тоже. Ной всхлипывает, вдавливается в матрас сильнее, вдавливая пробку в себя, увеличивает ее еще чуть-чуть и начинает раскачиваться снова, снова же поглаживая член. Ной повторяет это. Ной не дает себе кончить еще много, так много раз, и от каждого — плакать хочется все сильнее, и в конце он содрогается от наслаждения и от рыданий, дрожит и кончает, толчками выплескиваясь на пальцы и живот, сжимается вокруг пробки, и все внутри сжимается тоже, и это не заканчивается, оргазм пульсирует в нем с каждым движением и каждой дрожью, Ной весь — как натянутая струна, которая не может прекратить вибрировать, и он дрожит, он стонет, он рыдает, он выгибается, пока что-то внутри не лопается, а стон не переходит в крик. Ной все равно дрожит, не может перестать, даже отключив пульсацию импульсом силы. Ловит ртом воздух и смеется, трет живот и спину, пытаясь прогнать стиснувшую их судорогу, а отголоски феерического оргазма растекаются по телу теплом. Невыносимо жарко. Он смеется, стонет, скулит. Перекатывается набок, оказываясь почти в той же позе, в которой делал себе этого ребенка, и смеется уже от этого. В заднице только не инъектор, а пробка. И ничего не пищит. Надо бы вытащить, но Ной не хочет. Это приятно. Странно, но приятно. Ной тянется за планшетом, открывает проект, ищет расчеты и правит чары на пробке, которая теперь будет медленно расти почти — внутри все содрогается от ужаса и восторга — до размеров головки чуть недоношенного ребенка. Ной гладит себя по животу, постанывая, сжимает ноги и ерзает на постели. До этого было страшно. Сейчас — хочется повторить. Слава Великой, идиотизм Ноя еще не дошел до такой степени, чтобы он повторял. Роды, в общем-то, не начинаются (и опять никакого эффекта!), но в остальном становится легче. Ной в кои-то веки ужинает без напоминаний самому себе, лежит в ванной, потому что хочется, а не потому, что надо, и разговаривает с сестрой, не отбалтываясь необходимостью немедленно бежать и делать что-то суперважное (Ной ни разу не смог объяснить, что). Сестра смеется и восторженно пересказывает лекции, ее приятно слушать, на самом деле. Приятно — и немного стыдно. Не из-за всей этой истории с беременностью. Из-за того, сколько лет она себе в этом отказывала. Из-за него, из-за Ноя. — Они предлагают доп курсы, — говорит сестра в конце. — Я пока думаю. — Ты же знаешь, что можешь остаться? — выпаливает Ной. Она молчит, она очень долго и совершенно невыразительно молчит. — Все в порядке, — Ной жмурится, слабо улыбаясь, гладит живот, мягко сжимает его руками, мысленно извиняясь и перед малышом, и перед ней. — Я в порядке. Если ты останешься, это нормально, я уже взрослый, ладно? — Даже с патентом, — шутит сестра, а Ной слышит слезливую нотку в ее голосе. — Скоро буду с двумя, — он смеется. — Может, придумаю что-то еще и куплю тебе там дом на проценты. — Себе купи, — сестра хихикает. — Джесса зачислили? — Я не знаю, — говорит Ной и улыбается, спину тянет, но это, наверное, от пробки, потому что странно приятно. — Мы… э… — фыркает, получается даже не обиженно и не зло. — Возможно, я идиот. — Возможно? Ной смеется, возмущенно ноет, протестуя: — Давай, у меня патент, я же умный! — Не отменяет, — безжалостно отметает сестра все его возражения и смеется громче. — Миритесь уже, а то я буду волноваться! — Да, да, — бормочет Ной, прощается и вешает трубку. Открывает чат с Джессом, долго смотрит на аватарку, на целый экран — а выше и больше — сообщений, оставшихся без ответа. Улыбается, фыркает, гладит рядом с аватаркой пальцем. Какая, блядь, хрень. Какая чушь. — Кажется, ты мне нравишься, — говорит Ной вслух на пробу, и потолок не разверзается. Пол тоже. Остается недвижим цел и стабилен. Видимо, так было можно. «Извини, что пропал, — пишет Ной и сам краснеет от собственной лжи. От недоговоренностей. От того, во что превратил их дружбу. — Проект, — добавляет он, морщась, с грустным смайликом в конце. — Можем встретиться где-то через недельку?» «Да», — отвечает Джесс моментально. «Нам действительно надо поговорить», — присылает Джесс минутой спустя, и все внутри обрывается. Лучше бы разверзся потолок. Лучше бы Ной провалился в бездны ада. Лучше бы случился маленький локальный апокалипсис. «О чем?» — спрашивает он, сглатывая, слишком резко садится, ахает от боли, трет спину и пропускает ответное сообщение. «Ты знаешь», — говорит оно. А Ной — не знает. Ной не просто не знает, Ной боится даже предполагать. Кусает губы и теребит край пледа, порывается что-то набрать и стирает не сообщения даже, обрывки слов. Медленно дышит, закрыв глаза, потому что живот стягивает, и эти, блин, схватки сейчас вообще не в тему. Очень медленно дышит, очень осторожно переодевается, иногда присаживаясь на минутку, пишет Джессу: «Не хочу угадывать, извини». Потом в приступе злой обиды на самого себя добавляет: «У меня хреново получается», — отправляет, выключает звук и ложится спать. Пробка немного мешается, но скорее просто щекочет нервы. Ной задумчиво обводит ее пальцами, осторожно тянет, задыхается от неожиданно острых ощущений, со стоном вталкивает обратно и просто оставляет на месте. Он не готов. Он не хочет. Не сейчас. И что бы он делал, думает Ной, морщась и потирая спину, если бы Джесс ответил на поцелуй? Что бы он сделал тогда? Что бы делал потом, когда он — вот такой вот? Ответов ноль, но все равно обидно. Все равно. Спина болит, живот ноет, глаза слипаются, а телефон — вибрирует. Ной цепляет его кончиками пальцев, подтягивает к себе, неуверенно и неохотно заглядывает в экран, ожидая увидеть там что-то длиннющее, содержательное, возможно, даже ужасное по сути своей, но видит только один вопрос. Короткий вопрос. «Мы друзья?» — спрашивает Джесс, и он, на самом деле, заебал это спрашивать, но, черт, раньше Ной никогда не задумывался над ответом. Раньше. Не сейчас. «Разве?» — отправляет Ной и выключает телефон полностью, а потом засыпает прежде, чем успевает как следует обдумать и свой ответ, и свое решение. Вернее, нет. Он думает перед тем, как задремать, конечно же, и в полудреме думает тоже, но совершенно не о Джессе. Думает, что ведет себя, как ребенок, а не как совершеннолетний маг со специализацией и патентом. Думает, что надо заканчивать с этой хренью, ехать если не к доктору Уоллесу, то к другому целителю, избавляться уже от этой бесконечной беременности и никогда не повторять снова. Думает — уже практически отрубившись — что будет по этому скучать. По движениям внутри, чужому теплу, рукам Джесса на выпуклости живота и странному ощущению чего-то сверхценного в себе. Немного смеется и немного плачет сквозь сон, обхватывает живот руками, улыбается в подушку и больше не думает ни о чем. До самого утра. До рассвета, когда Ной просыпается со стоном и трет живот, а боль все не проходит, и пробка уже просто бесит. Ной вытаскивает ее, тяжело дыша, кусая губы, пытается подталкивать, но, блядь, это больно, и просто тянуть тоже больно, но чуть более терпимо. Ной сонно моргает и всхлипывает на самом широком месте, скулит, заставляя себя не отпускать и не сжиматься, уговаривая расслабиться, и она все-таки выходит, и из задницы течет, очень много и очень мокро, но боли становится меньше, поэтому Ной выдыхает, возвращает одну руку под подушку, а вторую на низ живота и снова закрывает глаза. А потом — открывает. Очень, блядь, резко открывает и в момент просыпается, и боль просыпается в тот же момент, и он жалобно стонет, сворачиваясь, цепляясь за одеяло и кусая подушку, на которой и так мокрое пятно его слюней. А под задницей… под задницей тоже мокрое пятно, но, блядь, он не трогал вчера фальшивый член и хрена с два смог бы запихнуть в себя столько смазки не заметив. Ой, думает Ной. Ой. Он, кажется, правда рожает. По-хорошему — и Ной это знает, не может не знать — надо звонить Рику. Доктору Уоллесу. В скорую, блин, хотя бы, но Ной не звонит никому, вообще не тянется за телефоном, только лежит, тяжело дыша, свернувшись, с приоткрытым ртом и закрытыми глазами и медленно гладит себя по животу. Боль отступает и возвращается, это бесконечный цикл, но такой же медленный и неторопливый, как его прикосновения. Вообще, Ной понимает это не сразу, но кажется более управляемым, чем тогда, с иллюзией. Не так сильно, не так жестко, и дышать — правда помогает. Ной смеется над собственными мыслями, жалобно стонет на схватку, тянется за планшетом и начинает записывать. Пересчитывать. Хотя бы писать заметки, но боль длится все дольше, приходит все чаще, и у него не очень получается. Ной идет в поиск, где очень много статей и сообщений, часть из которых — полный и фееричный пиздец с метафорами в духе сюрреализма, еще часть — пересказ учебников с чистой физиологией процесса, но некоторые оказываются не так уж плохи. Ной, конечно, не дебил совсем (и вообще у него проект!), Ной и без того знает, что настоящие схватки отличаются… блаблабла… и по мере приближения к полному раскрытию длительность увеличивается, а промежутки между сокращаются и вот вся прочая очевидная хрень. Из реально полезного: с пяток советов, как это пережить. Ной читает их внимательно, откровенно хуеет и закрывает нахер. Ходьба, блядь, уточкой. Уточкой, блядь. Что за нахуй?! Ной ищет альтернативы, очень сосредоточенно ищет альтернативы, постанывая и вертясь в процессе, что совершенно не помогает, но делает все немного проще. Продирается через ебаную гору текста, отказывается от идеи ванной (утонет нахер), орет в потолок от боли и над «уточкой» в очередной раз, пробует дышать, как рекомендуют, коротко вдыхая носом и долго выдыхая ртом, и вот от этого действительно лучше. Но все еще страшно. Все еще больно. Все еще хочется закрыть глаза и щипать себя, пока не проснешься. Ной думает с минуту (и дышит по инструкции), а потом, когда боль отступает переходит к видео, открывает даже бессовестно не то, где больше лайков, а то, которое с ресурса, где он про все эти беременности читал. Проматывает рекламные интеграции — серьезно, блядь, «продвинутые техники медитации» и «лучший климат-контроль для вашего дома»? — на двойной скорости слушает вступление, где, конечно же, общее и стандартное предупреждение, что, мол, видео не является руководством, описывает стандартный процесс, для уточнения ситуации связывайтесь со своим врачом и вообще, если схватки возобновляются каждые две-три минуты, срочно вызывайте скорую помощь, а не смотрите это видео. Ну. У Ноя не две-три минуты. Он хихикает, проматывает еще одну рекламу («ваши бокалы будут сиять как никогда раньше», блядь!), видимо, ему пока еще можно смотреть. — Пусть ваши схватки будут безболезненными, а роды счастливыми! — улыбаясь во все шестьдесят четыре белоснежных зуба восклицает тот же парень, что это вступление начитывал. — Ощущаю, блядь! — шипит Ной. Парень улыбается еще шире, а потом экран темнеет, но в первый момент Ной, блин, думает, что это у него темнеет перед глазами. Секунда истерики заканчивается, не начавшись, потому что планшет оживает снова, и там, ну. Другой парень вместе с тем, первым. Другой только с животом, а первый, который с акульей улыбкой, его по этому животу гладит — Ной неосознанно гладит себя так же — осторожно поддерживает за плечи, помогает сесть. Ной тоже садится. Постанывая, помогая себе руками. Подгребает под спину подушки и валится в них, обнимает живот, потирая снизу, где теперь болит все сильнее, хотя спину тоже не отпускает. — Привет, друзья! — говорит шестьдесят-четыре-акульих-зуба. — Мы дошли до самой интересной части в нашем цикле про беременность и подготовку к родам, — он делает долгую паузу, Ной закатывает глаза. — И это, конечно же, сами роды! — парень с животом негромко стонет, этот, акулий, поглаживает его по спине. — Как мы все знаем, это больно, да, Уилл? — с животом, видимо, Уилл, кивает. — Больно, но неизбежно, потому что иначе матка не раскроется, а у малыша не появится путь наружу. — Ага, — глупо говорит Ной экрану и просто не замечает следующую схватку. — Итак, просто чтобы убедиться, что все мы поймем, то, что увидим и о чем поговорим дальше, — акулий парень улыбается во все шестьдесят четыре снова, кладет руку Уиллу с животом под грудь, — во время родов, благодаря сокращениям мышц матки, которые мы и называем схватками, — он ведет ладонью ниже к выступающему под майкой пупку, — малыш начинает давить головкой на шейку матки, а когда та раскрывается достаточно, и продвигаться по родовому каналу, — рука опускается еще ниже, беременный Уилл вздрагивает и тихо стонет. — В этот момент начинают сокращаться мышцы передней брюшной стенки и диафрагмы, что в народе называют потугами. Если схватки, случается, продолжаются довольно долго, то потуги — определенно нет. В самый первый раз, в среднем, от тридцати минут до двух часов. В последующие — от десяти минут до часа. — Два часа?! — орет Ной планшету. Акулий парень смеется, обходит беременного Уилла, встает за ним и кладет обе руки на живот, поглаживая и массируя. Тот раздвигает ноги, ерзает, негромко постанывая. Выглядит, как в порно. Горячей, чем в порно. Ной облизывает губы. — Очень важно считать интервалы между схватками и их длительность, чтобы понимать, на каком этапе родов вы находитесь, — бормочет акулий парень, придвигается ближе и беременный кладет голову ему на плечо. — Первые схватки, как правило, короткие и не очень болезненные, между ними длинные промежутки, до тридцати минут. К концу этого, начального этапа схватки длятся по тридцать-пятьдесят секунд с интервалами по пять-десять минут, а шейка матки уже раскрывается примерно на три сантиметра, — беременный Уилл снова стонет. — Иногда этот этап затягивается, мы с вами уже обсуждали, как можно попробовать облегчить боль в таких случаях… — Удобная поза, — выдавливает Уилл. — Верно, — зубасто улыбается акулий парень и помогает ему встать. Ною никто не помогает, Ной поднимается на колени сам, поддерживает рукой живот, задыхаясь, хватается за подушки, которые совершенно недостаточно стабильны в пространстве. — Лучшая поза в таких случаях, — ласково говорит акулий парень и помогает Уиллу встать коленями на скамью и схватиться за его плечи, — это та, в которой живот остается на весу. Наклонитесь вперед, — Уилл даже прогибается, и Ной немного прогибается тоже, цепляясь одной рукой за изголовье, а другой подтягивая планшет ближе, — упритесь в любой предмет или человека. Так матка будет меньше давить на большие кровеносные сосуды… Он говорит что-то еще, а Ной не слушает. Ной ждет боли, и боль приходит, но, правда, немного иная, ставшая чуть легче. Ной дышит, вдыхает носом, медленно выдыхает ртом — и это легче еще, а потом малыш внутри как будто опускается еще ниже, и Ной вскрикивает, сгибается, похерив весь прогресс. Бля. — Идеально, — говорит акулий парень в продолжение хрен знает чего, — если ваш доктор или ваш партнер могут оценить прогресс открытия матки по ходу родов, чтобы не пропустить момент, когда пора ехать в клинику. Стимулировать процесс и одновременно снизить болевые ощущения поможет правильная техника дыхания, — он описывает ту же, и Ной да, Ной оценил, — теплый душ, — не вариант, — массаж, — три ха-ха, — стимуляция сосков и упражнения… Что, опять ебаная «уточка»?! Ной стонет. Ной замирает. Ной вспоминает предыдущий вариант. Ной опирается об изголовье одной рукой и осторожно кладет на грудь другую. Гладит и массирует, тянет и сжимает, напоминая себе дышать правильно, а не задыхаться, игнорируя стекающие по пальцам капли молока и проклиная полувставший член. Схватка, зато, кажется действительно легче, но вместе с тем тяжелее. Более напряженной. Теперь, когда он услышал это, когда знает, на что обращать внимание (ну, или догадывается), Ной чувствует (или ему кажется, что он чувствует), как головка малыша давит изнутри, как медленно расходятся мышцы. Ной сжимает соски, все внутри сжимается тоже, а потом расслабляется и это, блядь, так хорошо… — Активный этап родов, — весело говорит акулий парень, и Ной вздрагивает, поддерживает живот снизу, дышит через очередной приступ боли, — за которым мы и наблюдаем сейчас, это спазмы, повторяющиеся каждые пять-десять минут и длящиеся почти минуту. На самом деле, самое время ехать в клинику, — парень подмигивает, — но это не наш случай. Если вы или ваш партнер тоже выбрали домашние роды, будьте осторожнее с потугами, их предвестники иногда возникают раньше, чем ваше тело действительно готово. Не забывайте проверять раскрытие, — назидательно говорит он, и начинает стягивать с беременного Уилла штаны. Ной всхлипывает и задыхается. Ной стонет и кладет голову на предплечье, сдавливая живот сильнее, потому что сводит все, необычайно сильно сводит, и кажется, будто матка сжимается внутри, полностью сжимается, пытаясь вытолкнуть малыша. Бля. Он про это говорил? Это больно. Это очень больно, потому что малыш куда-то упирается и давит, но не может проскользнуть дальше, и боль только нарастает. Акулий парень на экране засовывает в беременного пальцы, а Ной просто стонет и дышит, потому что не может — не сможет — засунуть пальцы в себя. Блядь. Как он поймет, когда пора? Как? Это очень близко к панике, насколько близко, что Ной снова задыхается, снова сгибается от боли и забывает, как ее облегчить напрочь. Вскрикивает и плачет, наклоняется сильнее, очень остро ощущая что-то в себе — малыша в себе — потеки жидкого и скользкого на бедрах, каждую искру боли, каждый намек на удовольствие. Мать Великая, какой же он извращенец… — Активный этап, — говорит акулий парень, — завершится с раскрытием шейки матки на семь-десять сантиметров, и, поверьте, вы не пропустите это. Беременный Уилл стонет. Ной — стонет тоже. Стонет, скулит, кривится и потягивается. Гладит и сжимает живот, пытается трогать соски, но это уже не помогает и не отвлекает. Схватки становятся чаще, черт, он чувствует, что они становятся чаще, сильнее, и Ной уже не может просто дышать, не может даже оставаться спокойным, потому что чувствует и — или воображает, что чувствует — как головка малыша прижимается к выходу, чувствует, как тот слегка поддается, но не настолько, чтобы пропустить. Слегка. Ной стонет. Ной кое-как укладывает себя спиной в подушки снова и медленно гладит живот, готовясь к продолжению. Поднимает голову и задыхается уже не от боли, потому что, блядь, шкаф открыт, и он видит себя в зеркале, видит живот, в котором малыш, заплаканное лицо и перепачканную потеками молока грудь. Ной стонет громче, поглаживает себя по животу, не в силах оторвать взгляд от зеркала, смотрит, как тот дергается и напрягается, когда бьет очередная схватка, чувствует, как он раскрывается изнутри, и от всего этого — от вида, от ощущений, от всего — тянет соски, поджимаются яйца и становится жарко. Он рожает. Это ребенок, внутри него, и он его рожает. Каждая мысль, каждый образ горячими искрами пробегают по позвоночнику, собираются в паху, несмотря на боль, несмотря ни на что. Головка малыша прижимается изнутри снова, и в этот раз, Ной чувствует, почти проходит. То, что он испытывает при этом, похоже на оргазм, но не совсем он. Просто тот же жар, то же тепло по всему телу, то же ощущение эйфорической свободы. Из груди течет, Ной жалобно стонет, задыхается, ерзает, пытаясь облегчить давление, но ничего не получается, потому что оно только нарастает внутри, потому что он уже толком не понимает, когда схватки заканчиваются, они просто переходят одна в другую. Беременный Уилл на экране долго стонет, акулий парень поддерживает его, потирает содрогающийся живот рукой. — Когда матка раскрыта полностью, интервалы между схватками постепенно начинают становиться короче самих схваток, и это момент, когда им на смену приходят потуги, — Уилл стонет снова, акулий улыбается во все свои шестьдесят четыре (Ной уверен). — Что, больше никогда? — спрашивает он лукаво. — Мечтай, — Уилл смеется. — Хочешь еще одного, папочка? Блядь! Ной стонет, не только от новой схватки. Ной скулит и задыхается, потому что не может не думать, не может не представлять, потому что видит себя в зеркале — стоящий член, молоко на груди, живот и раздвинутые ноги, — а еще чувствует, как малыш растягивает его изнутри, теперь на самом деле чувствует, думает, что не сможет сдвинуть ноги, думает, что не хочет их сдвигать, и это так больно и так хорошо одновременно, что где-то за гранью реального вообще. Ной вскрикивает и тужится, потому что не может не (теперь он понимает, что это значит), ощущает каждый миллиметр и пытается отдышаться в перерывах, потому что легкие горят, а все внутри такое полное и такое растянутое, что, Мать Великая, почему он делает это здесь, один, почему не в больнице, он же… Головка малыша упирается в простату. Ной кричит. Кричит до хрипа и тужится, как может, давит на живот и всхлипывает, держит глаза открытыми и смотрит в зеркало, не позволяет себе даже моргать, потому что видит, как он медленно раскрывается, хватается за простыни и толкает изо всех сил, балансируя где-то на грани оргазма, если не за ней. Ной чувствует головку, Ной видит ее, Ной шире разводит бедра, протягивает руку и касается ее, влажной и скользкой, такой нежной на ощупь. Ной хрипло стонет, глубоко вдыхает, тужится и чувствует — и видит — как она выходит. Ощущает в себе плечи, всего остального дракончика, который совершенно неогромный на картинках, но кажется таким невозможно большим сейчас. Уилл в видео стонет и вскрикивает тоже, акулий парень что-то говорит, но Ной не смотрит на них и их не слушает. Все внутри пульсирует, все внутри сжимается, сладко тянет в груди. Ной переворачивается, усилием воли. Снова хватается за изголовье, обхватив второй рукой живот, чувствует новую схватку — или потугу? — да какая разница! — дышит через нее, чтобы тужиться на следующей, ощущать, как малыш выходит, как проскальзывает обратно, и тужиться снова. Ной теряет счет времени. Ной срывает голос, задыхается, чуть не сходит с ума от боли и страха, что малыш застрял, когда дело доходит до задних лапок, и кончает, беззвучно крича, когда по простате — напоследок — проходится хвост. Дракончик соскальзывает на кровать, чихает, тихо хнычет, а Ной даже боится за ним потянуться, потому что, кажется, он сейчас упадет. Все болит. Все. Ной хнычет тоже, пытается перевернуться и чувствует что-то, что еще связывает их с малышом в единое целое. Слабо стонет, но укладывается набок и подтаскивает новорожденного дракончика к себе, щекочет нос, чувствует прикосновение влажного и нежного язычка к пальцу. Это не что-то осознанное. Это просто импульс. Ной притягивает его к груди. Своего маленького дракончика. Самого прекрасного и совершенного даже когда хнычет и беспомощно перебирает лапками, когда слепо тычется в Ноя, словно пытаясь забраться в него обратно. Это не решение тоже, это совпадение: то, что капля молока попадает дракончику на нос, тот облизывается, находит сосок и присасывается. Это все — просто стечение обстоятельств, но Ной задыхается и дрожит, прижимает малыша к себе крепче и закрывает глаза ощущая первые намеки на новые судороги внутри. Он потерпит. Малыш пьет. Сначала быстро и невесомо, едва ощутимо, потом присасывается надолго и так, что Ной уже не понимает, отчего все внутри скручивается. Малыш отрывается и жалобно хнычет, а Ной прикладывает его ко второму соску и громко удивленно выдыхает снова. Ной гладит его по спинке, щекочет пальцами зачатки крыльев и еле сдерживает дрожь, потому что, ну, ебаный послед, но малыш ест, а Ной может потерпеть. Малыш засыпает сразу после. Ной выталкивает из себя эту странную бесформенную хрень, сжигает ее заклинанием, накидывает пяток подготовленных диагностических чар и не обнаруживает ничего смертельно опасного. Накидывает еще два общеисцеляющих, обнимает своего дракончика и засыпает тоже. Ему ничего не снится.