Обманутые ожидания

Возможно, в некоторой мере его оправдывает то, что он все еще не в себе, все еще болит, совершенно никого не ждет и погружен только в дракошу, когда в дверь стучат. Ной набрасывает халат и идет открывать без всякой задней мысли: чары не пропускали звуки, а значит, вчера его никто не слышал, и это скорее всего либо Джесс (послать нахер с «приходи через неделю»), либо соседка со второго этажа, у которой закончилась сделанная сестрой мазь. Новую банку сестра оставила, так что Ной, в принципе, собирается просто поздороваться, передать, попрощаться и вернуться в постель. Ной ошибается в каждом из своих предположений, и, наверное, к этому пора бы привыкнуть. На Рика он смотрит, идиотически хлопая глазами и совершенно не зная, что сказать, потому что, ну да, тот знал дом, но квартира-то, квартира? Не здоровается и не посылает, даже дверь не захлопывает, совершенно не приходит в голову. Там вообще пусто, как любит говорить сестра. Звенящая такая пустота и что-то перекатывается вдалеке бесконечным «ой-ой-ой». — Ной, — говорит Рик. А Ной, ну. Ной ничего не говорит. Ной просто смотрит, а пояс халата предательски подчеркивает талию, которая уже снова есть, потому что магия работает, и которой не должно было бы быть, если бы он не… Ой. Ой-ой-ой. «Это не то, что ты думаешь», — очень хочет сказать Ной, но, во-первых, это отдает дешевой мелодрамой, а во-вторых, Рик скорее всего подумал именно то. Именно так, как оно и есть. «Ой», блядь. — Собирайся, — говорит Рик, Ной мотает головой, но тот только кладет руку на плечо, разворачивает и подталкивает. — Собирайся, — повторяет он, — или я отвезу тебя прямо так. Он серьезно, Ной не может не слышать. Ной тупо кивает и идет одеваться, но заходит в спальню, видит дракончика на кровати и замирает снова. Просто стоит и смотрит, а в голове ни одной — ни единой — мысли. Ной не хочет никуда идти. Ной не хочет ни с кем ругаться. Ной просто хочет откатить на полчасика назад, и чтобы все снова стало хорошо. Спокойно. Тихо. Шаги позади медленные и размеренные, но они останавливаются. Ной сглатывает, не хочет поворачиваться. Ной реально хочет просто откатить. Можно? — Ты… — хрипит Рик. Откашливается, разворачивает его лицом к себе и долго, очень долго и очень сосредоточенно смотрит в глаза. Молча, словно стараясь что-то передать. Вложить Ною прямо в голову. — Одевайся, — говорит Рик наконец. — Драко… — он кашляет снова. — Ребенка бери. — Зачем? — не понимает Ной. Рик не отвечает, только очень выразительно смотрит и прижимается плечом к косяку, встает так, что Ной уже не может даже выйти и сбежать. В ванную разве что. Это соблазняет, на самом деле, просто закрыться в ванной. Не выходить, сколько бы Рик не стучал. Он же сдастся и уйдет рано или поздно? Да ведь, да? — Ной, — говорит Рик. Ной вздыхает, кивает и собирается. Ну, пытается, потому что все правда болит, и подобрать одежду, которая нигде не давит — это квест, натянуть ее на себя — квест еще больший, а уж завернуть дракошу так, чтобы не торчал хвост, не высовывалась любопытная мордашка и он не задохнулся — и вовсе задача со звездочкой. Ной отличник, Ной справляется со всем, пусть и не сразу. Рик забирает у него малыша, и он возмущен на те несколько минут, которые занимает путь до двери, потому что потом Ной обувается, и дракончик возвращается обратно к нему. Ной смотрит на Рика, но его лицо ничего не выражает. Совсем ничего. Серьезный только очень. Слишком серьезный. Второй раз дракошу приходится отдать, когда Ной садится в машину, а третий — когда из нее выходит, и вот после него Рик несет малыша сам, а Ной плетется рядом и обижается. Потому что, ну. От квартиры до машины донес же? Да, небыстро, да, может немного пошатываясь, но донес, а просто поддержать его нифига не сложнее, чем нести дракошу самому. Ной хочет отобрать, но это бред какой-то закатывать истерику по такому поводу. Бред вдвойне, наверное, учитывая, что Рик разрешил малыша в машине даже развернуть. Даже погладил и только улыбался, когда Ной то и дело перехватывал беспокойного дракончика и не давал ему уползти ни на приборную панель, ни под одежду, ни к Рику на колени. Смотрел, правда — когда смотрел на них, а не на дорогу — все так же, слишком серьезно. Ною не нравилось. Ною не нравится до сих пор, но его никто не спрашивает, а сам он молчит, потому что ощущается все это, как за секунду до взрыва. Ной не хочет, чтобы Рик орал. Ной не хочет, чтобы орал доктор, Ной знает все о своем идиотизме сам, знает — и на самом деле ни о чем не жалеет. Он бы повторил. Вот где правда: он бы повторил. Несмотря на то, что это опасно. Несмотря на то, что все могло закончиться очень и очень плохо. Ной косится на дракончика, вспоминает каждую минуту и не может не улыбаться, потому что, черт, это того стоило. Ну, то есть, он не хочет повторять, конечно же. Он закончил, нет? Он доделал проект, и попробовать осталось только его, а потом зачем вообще все это? Надо думать — он же сам, сам об этом говорил! — об учебе, об экзаменах, о своем будущем. Не о всякой извращенной хуйне. Да? Да, говорит себе Ной, послушно опускается в глубокое кресло и получает дракошу обратно. Тот, голодный, жалобно хнычет, но Ной только гладит его, извиняясь. На такое — еще и прилюдно — он пока не готов. Пока? Ной вздрагивает, прикрывает глаза и старается не думать. Больше не думать. — Иногда я думаю, — говорит как всегда читающий мысли доктор Уоллес, — а чего я, собственно, ожидал? — это очень громко и очень сердито. Ной открывает глаза, и доктор смотрит на него именно так: громко и сердито. — Отдай дракона Рику и в кабинет, — строго требует он, Ной вздыхает, кивает и исполняет, как приказано. Возможно, немного медленно, но исполняет: и передает дракошу, и встает, и заходит в кабинет, и даже сам идет во второй, сам раздевается, пусть и опираясь о стол, сам залезает в блядское кресло, которое, кажется, стало еще неудобнее. Ной морщится, ерзает, дергает спиной — менее противно не становится. — Больно? — спрашивает доктор Уоллес, Ной кивает, но предложений перейти на стол не следует. — Хорошо, — говорит доктор, надевает перчатки, кидает пару диагностических заклинаний, от которых по телу бегут мурашки, и начинает ощупывать живот. Ной скулит и пытается отползти, доктор хватает за бедро, сжимает так, что, наверное, синяк останется, и продолжает трогать именно там, где больно. — Здесь? — спрашивает еще, и Ной кивает, снова и снова кивает, но это ровным счетом ничего не меняет. — Больно, — шипит Ной, когда тот убирает руки и отходит. Доктор Уоллес только хмыкает, погружает пальцы — и в этот раз Ной это видит — в прозрачное и блестящее, разворачивается обратно и снова кладет ладонь на бедро, удерживая. — Не дергайся, — говорит он. — Постарайся расслабиться. Это не сюрприз, Ной знает, чего ждать. Даже глубоко вдыхает и медленно, дрожаще выдыхает, уже чувствуя пальцы задницей, и все равно кричит, когда они входят. Потому что, блядь, больно! Доктор осторожен, почти нежен, Ной понимает это сознательно, но не может не дергаться и не хныкать, не может не царапать обивку кресла и самого себя. — Настолько невыносимо? — спрашивает доктор ровно. Ной всхлипывает, выдыхает и мотает головой. Нет, ладно, нет. Не настолько. Он сглатывает и пытается успокоиться, потому что уже толком не понимает, где боль, а где он сам себя накручивает. Пытается расслабиться, потому что сжимается, и от этого только неприятнее. — Потерпи еще пару минут, — просит доктор, что звучит, кажется, вдвое, если не втрое мягче, чем раньше. Ной судорожно кивает и просто дышит, прикрыв глаза. Пальцы исчезают, он выдыхает, но тут же стонет, потому что на смену приходят те мерзкие заклятия, от которых мир идет кругом, а перед глазами темнеет. Ной шипит, медленно дышит, часто сглатывая, потому что, блядь, он даже не беременный, а мутит пиздец как. Хочется попросить волшебный пластырь, только хер с два доктор Уоллес его даст. Ной не пришел. Ной не приходил, не пришел, не позвонил даже — и по-королевски проебался. — Воды? — Ной мотает головой, на живот шлепается знакомый пластырь, а доктор Уоллес повторяет. — Воды? — Да, — хрипит Ной, чувствуя, как тошнота отступает, а в голове проясняется. Вау. Доктор Уоллес приносит ему стакан, поддерживает под спину, пока он пьет, помогает слезть с кресла и одеться. Накладывает даже парочку обезболивающих заклинаний — Ной таких не знает — недостаточно сильных, чтобы убрать все полностью, но делающих жизнь, каждый шаг и каждый вдох намного терпимее. — Спасибо, — тихо и вежливо говорит Ной. Доктор кивает. Доктор дергает головой в сторону основного кабинета, кладет ладонь на поясницу, подталкивает и ведет, усаживает на стул даже и приносит еще стакан воды. Ной пьет, маленькими глоточками. Ной вертит его в руках и смотрит в пол, потому что боится смотреть на целителя. — Жить будешь, не трясись, — резюмирует доктор Уоллес, Ной выдыхает и быстро кивает. Он знал, ладно? Он и так знал, он не долбоеб, он проверял себя после. Не настолько тщательно, но проверял. — Еще раз повесишь на себя столько чар, прибью, -Ной краснеет и опускает голову. Он просто… он же… — Ной. — Я слушаю, — говорит Ной. — Посмотри на меня, — требует доктор, и Ной вздыхает, поднимает голову. — Знаешь, чем отличается реальная беременность от твоих иллюзий? — Много чем, — он хлопает глазами, хмурится, но, блин, возможный список слишком длинный. Хоть бы намекнул, что ли! — Последствиями, — отвечает доктор Уоллес сам. Ной сглатывает, кивает. — Не хочешь ходить и ждать, пока все вернется в норму само и медленно, не начинай это изначально. Тебе больно от твоих же чар. — Я понял, — бормочет Ной. — Как скажется на внутренних органах еще рано говорить, — Ной вздрагивает. — Приходи через месяц, посмотрим. Мне надо говорить тебе, что в ближайшие восемь недель ты даже смотреть в сторону новой беременности не должен? — Ной мотает головой. — Хорошо, — доктор Уоллес кивает, глубоко и тяжело вздыхает. — Что там было, кроме чар от растяжек, кровеостанавливающего и общеисцеляющего? — Еще два, — бормочет Ной себе под нос, снова отводя глаза, — исцеляющих. И это, которое для стимуляции мышечных сокращений. И стимулятор регенерации. — Ты, бл… — доктор кашляет, вздыхает опять. Наверное, еще и глаза закатывает, но Ной не смотрит. — Нельзя. Никогда больше. Понятно? — Да, — шепчет Ной. — Матка увеличена, это норма, но надо смотреть как будет реагировать. Выделения записывай, если не запоминаешь, если их не будет, тоже записывай. Мышцы у тебя везде в гипертонусе, ну, понятно, от чего, — Ной вздыхает и кивает снова. — Дракон здоров? — Да? — неуверенно говорит Ной. Потому что, откуда он, блядь, знает? — Его еще не смотрели? — доктор подталкивает двумя пальцами под подбородок, Ной обреченно поднимает глаза. — Куда сдаешь? — А? — говорит Ной. Это… В смысле, то есть, ну. Это же… Доктор Уоллес реально закатывает глаза, встает и выходит. Ной слышит его голос из коридора, слышит, как кто-то отвечает, но только отдельные слова. Ужасные слова. Ужасные. Слышит шаги и возню, еще больше слов, но в голове не откладывается ничего, потому что: «куда сдаешь». Куда. Сдаешь. Блядь. Он забыл, забыл, забыл, забыл. «Никуда!» — хочет крикнуть Ной, схватить дракошу и вернуться домой, пусть даже на метро. Пусть даже все увидят, пусть даже поймут, но — не поймет сестра. Вернется — и не поймет. Драконы дорогие. Драконы, блядь, даже малые и ложные, стоят столько, что Ной может откладывать со стипендий все десять лет и ему все равно не хватит. На новорожденного. — Блядь, — скулит Ной. Как он мог забыть, как? Он же сам искал тогда, сам читал, радовался еще, что прилетит такая горка денег. Он же никогда не собирался его оставлять — Ной судорожно вздыхает, и ресницы намокают, а грудь прошивает болью — он же никогда не думал… Это, блядь, его малыш! Черт. Бля! — На удивление в хорошем состоянии, — доносится вдруг от дверей, Ной вздрагивает, оборачивается и там доктор Уоллес с дракошей на руках. Ной сглатывает, Ной кусает губы. — Ты молодец, — вдруг говорит доктор, подходит вплотную и передает малыша ему. Ной берет. Ной прижимает его к себе. Ной плачет. Ной, блядь, не может не плакать, дракоша беспокойно хнычет и лижет ему щеки, доктор, кажется, что-то говорит, кажется, зовет его по имени, а Ной просто рыдает, как идиот, рыдает и держит дракошу, которого даже на чуть-чуть оставить нельзя, потому что, блядь, Джесс, сестра, практика и так много всего другого. У него даже недели нет, даже блядской, чертовой недели. — Парень, — Ной сглатывает, моргает, шмыгает носом и обнаруживает доктора Уоллеса на корточках перед собой. — Ты хочешь его оставить? — Нет, — шепчет Ной, а все внутри переворачивается. Совсем все. — Наши партнеры, — продолжает, похоже, совершенно не замечающий этого доктор, — платят поменьше, чем в топовых питомниках, но проверок тоже меньше. Или ты уже с кем-то договорился? — Ной мотает головой. Живот сводит, а в груди тянет. А дракоша хнычет и теребит футболку лапками. Пиздец. — Если хочешь, можешь оставить его у нас. Ной тупо кивает. Тупо. Кивает. Ной заполняет анкету в том же ступоре, пишет номер счета (и первый, который находится в телефоне — счет для роялти с патента, но разве это вообще имеет значение?), передает дракошу милой девушке с ресепшна, той самой, с которой он когда-то флиртовал, но даже не может улыбнуться ей в ответ. Ной кивает снова на какие-то вопросы, не запоминая их, иногда отрицательно мотает головой, иногда пожимает плечами. Ной на автопилоте возвращается к машине, падает в пассажирское кресло, пристегивается и смотрит в окно всю дорогу обратно. Возможно, Рик что-то говорит. Ной не слышит ни слова. Не разбирает слов. Кивает, когда они приезжают, мотает головой и отказывается от любой помощи, не прощается, просто уходит. Поднимается по лестнице, задыхаясь и хватаясь за живот в конце каждого пролета. Обнаруживает, что забыл закрыть дверь и закрывает ее теперь. Сначала перед собой, потом, уже открыв снова, зайдя, прислонившись к стене и смаргивая слезы — за собой. Кажется, в спальне хнычет голодный дракоша. Нет. Ной знает, что только кажется. Ной ложится на диван, не раздеваясь и даже не разувшись. Ной смотрит в потолок, а грудь болит и все болит внутри, но это совершенно не от чар, не от родов и вообще не физическое. Ной мудак. Ной облажался. Ной конченный идиот. Он пытается спать, но чертова магия, которая вместо гормонов, блядь, постоянно подкидывает воспоминания о дракоше, и Ной не спит, а плачет. Он пытается читать, но вскидывается каждые десять минут из-за фантомного хныканья в спальне, вспоминает, что малыша больше нет, не с ним, и плачет опять. Ной включает какой-то комедийный сериал и лежит, тупо глядя в экранчик телефона и ничерта не видя из-за наворачивающихся на глаза слез. Закадровый смех, надо признать, звучит жутковато. Так было нужно, говорит себе Ной, но это нихера не оправдание, потому что, да, ладно, он мог просто сказать сестре. Мог признаться. Мог объяснить. Да, она бы кричала. Да, она бы, блядь, начала проверять его каждое утро и каждый вечер, наорала бы на Джесса, наорала бы на всех — но она не стала бы возражать. Не заставила бы его отдать малыша. Блядь. Он мудак. Он такой, такой мудак… На самом деле Ной уже дремлет где-то в бездне этих безрадостных и самоуничижительных мыслей, когда слышит аккуратный стук в дверь. Снова. Усмехается, садится, потягивается, трет поясницу и идет открывать, совершенно не вспоминая ни про Рика, ни про соседку, потому что в голове реально пусто. Пусто и серо. За дверью, правда, ни Рика, ни соседки — ни дракоши — не обнаруживается. Там Джесс. Там Джесс, и Ной стоит и смотрит на него, как идиот, хлопая глазами. Без живота, заплаканный и абсолютно несчастный. Джесс, возможно, видел его и в худших состояниях, но совершенно не обязан продолжать открывать для себя эти его грани. Блядь, да то, что он уже видел, чему был свидетелем — достаточно плохо. Все плохо. Все. — Привет, — говорит Джесс. Ной вяло улыбается, изображает «виктори» двумя пальцами, пропускает его в квартиру и закрывает дверь опять. На все замки. — Чай или кофе? — Джесс жмет плечами, идет в ванную, потому что у сестры пунктик на мытье рук, и они оба давно привыкли, а Ной делает два кофе, потому что хуже уже не будет, хуже некуда. — Извини, что так получилось в последний раз, — говорит Ной, когда тот возвращается и встает рядом, потому что, кроме дракоши, это, наверное единственное, о чем он способен думать. Сыпет в чашку Джесса сахар, подумав, добавляет себе тоже. — Я подумал… Я не думал, что… Это… — он усмехается, машет рукой. — В общем, моя вина. Все. Все это — его вина. Блядь. Ной протягивает ему чашку, но Джесс забирает обе, несет к дивану, а Ной, как идиот, утенком семенит следом. Джесс садится и смотрит на него, а Ной стоит, не понимая, почему не отобрал чашку, зачем подошел и нахрена вообще его пустил. Нахрена? Вот все это — нахрена? — Что случилось? — спрашивает Джесс. Это очень простой вопрос. «Да, херня», — должен ответить на него Ной и поморщиться. Или «ничего». Или «знаешь, я просто идиот, не гениальный ни разу». Что-то в этом духе, в общем. Не разрыдаться. Не сглотнуть, чувствуя, как все перед глазами мутнеет от слез, не выдохнуть со всхлипом, не расплакаться, как последний придурок, и чуть не свалиться на пол, только благодаря Джессу оказавшись на диване. Ной не должен плакать и вытирать нос и щеки рукавом, всхлипывая, не должен рыдать, хвататься за подушки и то тянуть их к себе, то зло отталкивать. Не должен — но он все равно рыдает. Как идиот. — Ной? — Джесс пытается его обнять, а Ной отталкивает руку, зло шмыгает носом, толкает Джесса в плечо и отползает в угол, чудом не навернувшись, отгораживается подушками, не может нащупать плед и рыдает от этого лишь громче, потому что все не так, все! — Ной, давай, что случилось? Ной вспоминает. Слезы теперь вообще не остановить, никак не остановить. Он прижимает к себе подушку, и чертов живот почти плоский. Почти совсем плоский, потому что там никого нет, потому что там нет дракоши. Ной задыхается, во рту солоно и мерзко. Джесс хватает его, тянет к себе, а Ной хныкает и пытается отбиться трясущимися руками. Ничего не получается, ничего, а перед глазами так мутно, что он даже лица Джесса разобрать не может. Ной скулит, жалобно и беспомощно. Ной жмется к нему с тем же остервенением, с которым отбивался, и Джесс обнимает, прижимает к себе, а Ной плачет, плачет, плачет. — Что-то с сестрой? — Ной вздрагивает, всхлипывает, мотает головой. Великая, он надеется, что нет. Великая, если и с сестрой… Он шмыгает носом, размазывает слезы по щекам, и их только больше и больше. — Ной, поговори со мной… — Ной не говорит, Ной ревет. Хнычет и скулит, шмыгает и хлюпает носом. Это ненормально, это и близко не нормально, но он не может остановиться. — Что-то у врача? — Ной кивает, слишком резко вдыхает, закашливается сквозь рыдания и от этого почти тошнит. Ной рыдает еще горше, потому что ему плохо, потому что он даже кашлять перестать не может, не может перестать трястись и заливать рубашку Джесса слезами, слюнями и соплями. Великая, какой же он отвратительный… — Ной, у тебя что-то болит? — Ной мотает головой, потом кивает, потом кашляет еще сильнее, почти захлебывается этим кашлем и собственными рыданиями. Ной не врет, болит все. Голова, спина, в горле и груди, даже живот сводит, и от этого становится еще хуже. Его малыш. Его дракоша. Блядь, блядь! Блядь! Джесс целует его. Ной замирает с приоткрытым ртом, на середине вдоха. Ной хлопает глазами, из которых от неожиданности даже прекращает течь, шмыгает носом и прикладывает пальцы к губам. Показалось? Ему… показалось? — Теперь со мной? — Ной хлопает глазами, сглатывает, а Джесс улыбается и снова привлекает его к себе. Затаскивает на колени, гладит по спине, кругами, как успокаивают маленьких детей. Ной, наверное, похож. Ну, хоть поцеловал для переключения внимания, а не котлетку предложил… — Это… — хрипло говорит Ной, и горло дерет. Ной откашливается, сглатывает снова, но лучше не становится. — Просто… — Ной кашляет снова, тянется к столу, но Джесс перехватывает его левой рукой, которой гладил, правой берет чашку и помогает сделать пару глотков. Кофе крепкий, сладкий и прочищает мозги или их остатки. — Что-то с заклинанием? — шепчет Джесс куда-то в его волосы, и Ной судорожно кивает, хватаясь за живот. Больно. Это, наверное, из-за того, как он ревел, и из-за чар, как говорил доктор, но все равно больно. Ной кусает губы. Ной прижимается лбом к плечу Джесса и старается не думать. Не вспоминать. — Расскажи мне? — Джесс трется подбородком о макушку, наверное, потому что не может поставить чашку вот так и не хочет его отпускать. Ной слабо фыркает, закрывает глаза и просто дышит запахами стирального порошка, дезодоранта и Джесса. — Ной, пожалуйста. — Я проебался, — очень тихо говорит Ной, потому что хочет сказать хоть немного правды, потому что он устал врать и действительно проебался. — Это пиздец, — шепчет Ной, шмыгает носом и прижимается к Джессу крепче. — Я так проебался… Джесс все-таки возвращает чашку на стол и обнимает уже по-настоящему, а Ной хихикает и слабо бьет его куда-то в бок. Джесс смеется — трясутся плечи — гладит по спине, потом одной рукой забирается под футболку и снова гладит, но уже по голой коже, а Ной облизывает пересохшие губы, мысленно кроет себя последними словами, но все равно чувствует сбегающие по позвоночнику мурашки. Под чертову слишком широкую футболку забирается вторая рука, Ной резко выдыхает, прикусывает губу, сдерживая стон. Не может заставить себя открыть глаза, не может говорить, не может даже дышать. Ной поднимает голову и прижимается виском к его скуле, опускает — почти касаясь губами шеи. Ной не целует. Просто задыхается в него, пока руки блуждают по спине, совершенно не вспоминая ни о ком и ни о чем. «Трахни меня», — единственное, что он смог бы сейчас произнести без запинки, но, блядь, это плохая идея, это такая плохая идея… Джесс тянет его на себя, из головы вылетает даже это. Ной ерзает, Ной встает на колени, не отрываясь от его шеи, Ной оказывается на нем верхом с ладонями Джесса под блядской футболкой в сантиметрах от задницы. Ной стонет, потому что не может не стонать, ладони соскальзывают чуть ниже, и Джесс надавливает, прижимая его к себе. Толкается снизу, Ной снова стонет и задыхается. Охуенные из них друзья, думает Ной, и эта мысль чуть отрезвляет. Он отстраняется, Джесс отпускает его. Ной слышит его дыхание, сбитое и неровное. Думает, что вот сейчас, наверное, можно его поцеловать. Думает, он ответит на поцелуй. Ной не целует. Ной думает, можно взять его руки и вернуть, где были. На задницу, на бедра. Можно прижаться к нему, можно стонать и раскачиваться, можно хныкать и просить о большем. Ной не берет. Неловко пытается встать, теряет равновесие, валится на Джесса и краснеет, как вареный рак. Тот ловит его, разворачивает как в прошлый раз, невозможно давно, спиной к себе. Обнимает, утыкается носом куда-то в макушку, и Ной краснеет только сильнее, но теперь Джесс этого хотя бы не видит. Хорошо. — Расскажи мне? — просит Джесс снова,. — Давай, принцесса, разве есть хоть что-то, с чем мы не справимся вместе? И вот это — это и срывает крышу Ною во второй раз. — Вместе, — говорит Ной. Потом повторяет. — Вместе. И начинает смеяться. Смех рвется из глубин истерзанного болью живота, клокочет в горле, превращается в слезы, но он все равно ржет, не может не ржать, даже плача. Он хохочет и бьет Джесса кулаками в грудь, отпихивает и отползает сам, в ребрах колет, все сводит, горло дерет, а Ной не может остановиться. Не может, потому что, блядь, «вместе»? Да какого, блядь, хуя?! — Знаешь, — хрипит Ной сквозь смех, сгибается от боли, стонет, но упрямо поднимает голову, — да пошел ты. — Ной… — Да хватит, бля! — Ной отбивает протянутую руку, шмыгает носом и кое-как утирает слезы. Какой же он все-таки жалкий… — Мы друзья? — задает Ной самый популярный вопрос последнего полугодия и хрипло смеется в ответ самому себе. — Пиздец мы, а не друзья! — Ной, давай… — Давай, блядь! — орет Ной и лезет к нему на колени сам. — Давай, потому что я нихуя не понимаю! Это типа дохуя по-дружески, да? — Ной наклоняется, прижимается губами к его уху, а потом не выдерживает и утыкается лицом в сочленение плеча и шеи. Сдувается. Всхлипывает. — Ты мне нравишься, — говорит Ной. Потолок и пол все еще остаются на своих местах. Даже светопреставления не происходит, а может, надо просто открыть глаза, чтобы его увидеть, но Ной не открывает. Ной просто сидит, зажмурившись, пытается выровнять дыхание и кусает губы. Ной молчит. — Я тебе говорил, что ты идиот? — спрашивает Джесс, и Ной всхлипывает снова. Всхлипывает и бьет его по плечу, но выходит слабо-слабо, совершенно не всерьез. — Я говорил тебе, что я тоже идиот? — намного тише спрашивает Джесс. — Мудак ты, — говорит Ной. И Джесс отвечает: — Ага, — и обнимает его. Это тепло. Это уютно и надежно, совсем, как раньше, совсем, как всегда. — Не как друг нравишься, — еле слышно сознается Ной. Очень сильно не хватает пледа, в который можно завернуться с головой и больше никогда не выползать. Потому что, ну, нахуя он все это говорит? Он же уже пытался. Джесс же… Джесс сам… ну… — Я понял, — ровно говорит Джесс и гладит его по спине. — На свидание сходим? — А? — дивно содержательно говорит Ной. — Можем не идти, — Джесс улыбается, Ной слышит, что он улыбается. — Может, хотя бы поцелуемся? — А? — говорит Ной снова. — Ладно, — говорит Джесс, — согласен, это тоже уже было. Хочешь веник, кулончик и тортик? — В жопу себе засунь… — начинает Ной, от возмущения даже выпрямившись, а потом кашляет, моргает и говорит. — А? Джесс смеется. Джесс улыбается и смеется, поднимает руку и кладет ему на щеку, гладит большим пальцем, все еще улыбаясь. — Ты слепошарый идиот, — ласково говорит Джесс. — А я заебался пытаться за тобой ухаживать, дятел. — Штоблядь? — как-то на одном дыхании выговаривает Ной. Джесс смеется. Ной хлопает глазами и растерянно смеется тоже, а потом наклоняется и целует его. Неуверенно, осторожно, одними губами, конечно же, совсем без языка. Совсем, как тогда. Но в этот раз — Джесс отвечает на поцелуй.