Обманутые ожидания

Ной официально собирается умереть этим вечером, потому что он официально же отказывается жить эту жизнь дальше, после того как Джесс увидит то, что увидит, и узнает то, что узнает. Поэтому Ной, конечно же, сбегает в душ (лучшее место для принятия обдуманных и взвешенных решений о прекращении своего существования), очень — очень! — долго моется (вернее, стоит под водой и беззвучно то ли молится, то ли матерится), потом не менее долго вытирается и смотрит в зеркало на эту бесстыжую и лишенную понятия о приличиях тварь. На самого себя. Потому что, блядь, Ной из прошлого должен был отказаться! Вот когда надо было визжать «нет», мать твою Великую! Он шлепает себя по щекам, но это не помогает, бесконечный и беспомощный крик внутри не прекращается, и, черт, он уже выключил воду, а значит, надо выходить, а там Джесс, и Джесс ждет его, и — Великая мать! — Ной вдруг вспоминает, что именно лежит в комоде, а Джесс остался с этим комодом наедине. Ной вылетает из ванной на сверхзвуковой, забыв про стыд и сомнения напрочь. Ной обнаруживает Джесса на кровати с подаренной Ноем же книжкой и остро хочет влететь обратно (но, желательно, прихватив комод), запереться в этой ванной намертво и не выходить больше ни под каким предлогом. — Иди сюда, — говорит Джесс с улыбкой за ним наблюдающий. Ной на самом деле хотел бы знать, какую именно гамму выражений принимало его лицо за эти… секунды? Минуты? Часы? Кажется, конечно, что часы, но скорее именно секунды. Ной обреченно вздыхает. Ной плетется к кровати, как на кафедру во время экзамена, теребя пояс халата и отчаянно желая сбежать, но, когда почти решается, Джесс обхватывает его за талию и затаскивает к себе. Держит еще, блин. А еще друг называется! Ладно, больше не называется, мысленно поправляет себя Ной, и, за неимением других укрытий, пытается спрятаться в Джесса, от которого пахнет забытым сестрой гелем для душа из той, другой ванной. Экзотические фрукты и какая-то хуйня, от которой все должно становиться нежным, как кожа на члене. На бутылке, конечно, другое сравнение, но он в свое время предложил это, и сестра ржала как ненормальная. Ной улыбается, вспомнив, Джесс обнимает крепче и прикасается губами к виску. — Принцесса, — Ной бурчит и пинает его коленом в бедро, Джесс смеется. — Ной. Ной поднимает голову. Смотрит на него, чувствуя, как горят щеки и горит все, прикусывает губу, вздыхает. — Что? — спрашивает он, потому что Джесс тоже смотрит. Очень внимательно, очень серьезно. Слишком, блин, серьезно для того, чем они собрались заниматься. Ну, типа, перед сексом обычно смотрят не так. Когда препарируют вот… Ной снова вздыхает. — Давай сериал посмотрим, что ли? — предлагает Джесс. Ной может только глазами хлопать, потому что, ну… — Ты не хочешь, — Джесс улыбается, придвигается чуть ближе и мягко целует в губы, но коротко так, почти неощутимо. — Забей, давай просто что-нибудь посмотрим. — Я хочу! — возмущенно говорит Ной, Джесс вскидывает бровь. — Да ладно, блядь! — Ной садится, смотрит на него, все еще не веря собственным ушам. То есть он, блядь, столько… — В смысле, блядь, я не хочу? Я хочу! Я нахуя по-твоему… Джесс смеется. Джесс садится тоже и закрывает ему рот рукой, прижимается губами к шее, тянется к поясу халата, но не развязывает, просто скользит по нему пальцами, опускается ниже, кладет ладонь на бедро. Ной замирает. Ной неуверенно тянется за поцелуем и получает его, не как тогда, в кино, конечно, но тоже настоящий и с языком. Просто менее требовательный. Менее похожий на секс. Джесс отрывается от его губ, прижимается новым поцелуем к шее, тянет к себе и на себя. — Так лучше? — спрашивает Джесс на ухо, Ной кивает. Ной забирается на него верхом, и халат распахивается, и это ужасно стыдно, потому что трусов нет, а он уже наполовину возбужден. Ной страдальчески кривится и закрывает лицо одной рукой, потому что второй он обнимает Джесса и совершенно не хочет отпускать. Джесс скользит по члену пальцами. Это ужасно. Это великолепно. Ной убирает руку от лица и целует его. — Не помню, чтобы ты так стеснялся с девушками, — весело говорит Джесс, когда поцелуй заканчивается. Ной… ну, Ной бьет его подушкой. Ной совершенно уверен, что делает все правильно, потому что это вообще не то, что хочется сейчас вспоминать. О чем хочется думать. Потому что Джесс — не девушка, и он — не девушка тоже, и вообще, как можно сравнивать… — Посмотри на меня, — просит Джесс, Ной смотрит. Смотрит — а потом вдруг целует, потому что не может не поцеловать, и Джесс отвечает, и на распахнувшийся халат становится совершенно похуй. Ной рад, что он распахнулся. Рад, что рука Джесса на его члене, что вторая уже тоже под халатом и на бедре. Ной хрипло стонет в поцелуй и прижимается ближе. Задыхается, когда Джесс сжимает и дрочит, сдавленно выдыхает в шею, когда тот одной рукой развязывает пояс и распахивает этот нахер не нужный халат окончательно. — Покажешь? — спрашивает Джесс. Ной, если честно, не очень понимает, о чем он, сосредоточенно задирает его футболку, пытаясь сообразить, а потом вспоминает. — Ага, — слабо говорит Ной и целует его снова, обхватив голову руками так, чтобы он не видел, как открывается комод (и что в нем), левитирует смазку и хренов резиновый член на кровать, импульсом силы же комод закрывает, а потом отрывается от губ Джесса и хватает ртом воздух, потому что, ну нахер такие упражнения на концентрацию без подготовки. На член Джесс смотрит с интересом. Ной краснеет. Переводит взгляд на смазку и краснеет еще сильнее, а член, который настоящий, в ладони Джесса стремительно теряет энтузиазм. Ной… не то чтобы эксгибиционист. Не всегда. Не при любых обстоятельствах. Не при этих — точно. Джесс отпускает его член и берет резиновый, и все становится еще хуже, а Ной еще краснее. Потому что, блядь, Ной точно знает, где этот член бывал — и внутренне орет — и при каких обстоятельствах. Очень хочется опять. С комодом и в ванную. И никогда — никогда! — не выходить. — Это, — говорит Джесс, — больше, чем я ожидал. — До самоуничтожения, — говорит Ной роботизированным голосом, — осталось… Джесс смеется. Джесс затыкает его очередным поцелуем, и да, ладно, это хорошо. Целоваться Ною нравится, это он умеет. Стягивать с себя халат в процессе — вот это ново, потому что обычно на этом месте бывал не он, обычно он как раз целовал и помогал раздеваться партнерше. Не партнеру даже. Очень ново, но Ною нравится тоже. Ной всхлипывает и постанывает, прижимается сильнее и тянется расстегнуть Джессу шорты, пока тот гладит его по спине, опуская халат и опускаясь к заднице. Это приятно. Хорошо. Заводит. С пуговицей и молнией Ной справляется (и ни один член не страдает в процессе), но резинка трусов — в свете неснятых шорт — преграда непреодолимая. Ной возмущенно ноет, отстраняется, пытается эти шорты снять, и оказывается опрокинутым на спину раньше, чем успевает за них схватиться. Применять боевые приемы в постели — это, между прочим, нечестно, о чем он Джессу и сообщает, но получает в ответ только хриплый смех, губы на шее и ладонь на бедре в непосредственной близости от не такой уж и невинной задницы. Ну, ладно. Наверное, после резинового члена у Джесса тоже нет иллюзий на этот счет. Ной вздыхает. Ной смеется. Ной тихо стонет, когда Джесс кусает, и как-то совершенно неосознанно разводит ноги, потому что внутри все сжимается и хочется до конца. Как угодно, но до конца. — Покажи мне, — хрипло просит Джесс в очередной раз. Только в этот — Ной не краснеет. Призывает смазку и льет на пальцы дрожащими руками, не думая ни о простынях, ни об их одежде, тянется за поцелуем, потому что, бля, он не хочет, чтобы Джесс смотрел, и хочет одновременно, но не может не пытаться его отвлечь, и Джесс отвлекается, но все равно перекатывает их набок, все равно помогает Ною закинуть на себя ногу, гладит по бедру и целует так, что Ной не может думать, не может рассуждать рационально, не может ничего. Только засунуть в себя эти блядские, с которых уже капает, пальцы. Ной стонет. Ной не может не стонать, не мог, даже когда делал это один, а теперь не может вдвойне. Ной чувствует каждый блядский миллиметр, каждое прикосновение к самому себе, но еще есть поцелуи и руки Джесса, и это полная перегрузка ощущениями, от которой мир уплывает и растворяется. Ной гладит себя изнутри, разводит пальцы и хрипло стонет Джессу в губы, потому что может, потому что Джесс наконец-то действительно здесь, по-настоящему здесь. Прижимается ближе, толкается в себя, прерывисто выдыхает и чувствует, как по телу бегут мурашки, а Джесс скользит ладонью за ними следом, по животу, груди, шее. Чувствует, как его пальцы прижимаются к губам и втягивает их в рот, стонет, откинув голову, и слышит стон Джесса, глубокий и низкий. Это… блядь, у Ноя нет слов. Ной вылизывает его пальцы языком, едва дыша и жмурясь, потому что Джесс второй рукой скользит по груди, сжимает сосок, оттягивает, отпускает, заглаживает, едва ощутимо, и переходит к следующему. Член дергается и истекает смазкой, яйца почти болят. Ной жалобно стонет снова, потому что губы и соски горят, он выгибается, сжимаясь на собственных пальцах, и все внутри сжимается тоже. Толкается в себя грубее, резче. Вскрикивает и подается вперед, к Джессу, и тот ловит, прижимает к себе, вытаскивает пальцы изо рта Ноя и проводит ими, мокрыми от слюны, по щеке и горлу. — Блядь, — хрипло шепчет Джесс и целует, а Ной даже не может ответить на поцелуй, Ной просто задыхается ему в рот. Потому что руки Джесса больше нет на груди, потому что она совершенно в другом месте, потому что к его двум пальцам в собственной заднице присоединяется третий, Джесса, и Ной не может дышать, Ной сходит с ума от одного ощущения, от осознания — от всего. Джесс снова стонет, кое-как просовывает руку под него и тянет к себе, прижимает так, что их члены трутся, толкается в него пальцем, сначала одним, потом — блядь! — двумя, пока Ной просто держит свои внутри, просто пытается не отключиться от этой перегрузки ощущениями. Хочется больше, хочется глубже, хочется сильнее. Он втирается в Джесса, цепляется свободной рукой за простынь и комкает, беспомощно царапает, трясет головой, вслепую нащупывает губы Джесса и целует, или лижет, или просто неровно дышит, чувствуя, как внизу собирается и нарастает жар, как все в один миг становится слишком острым, а Джесс — убирает пальцы. Ной скулит, пытается добрать сам, потому что, черт, это уже почти больно, так хочется просто… — Покажи мне, — выдыхает Джесс ему в рот, отводя и его руку. Ной кивает. Ной лихорадочно кивает, нащупывает резиновый член чистой рукой, крепит магией к изголовью и вытирает об него перепачканные смазкой пальцы. Наверное, надо добавить, но, блядь, ему все равно, ему настолько все равно, а внутри все сжимается и все хлюпает, а соски ноют и от них будто протянуты ниточки к яйцам и члену, потому что там ноет и подрагивает тоже. Ной встает, колени трясутся, но он справляется, он встает, поднимается, хватаясь за изголовье и дрожа, и Джесс встает тоже, и на него можно опереться. Это хорошо, думает Ной, это… Резиновый член он нашаривает кое-как, выравнивает, поднося головку к заднице, пристраивается и едва не кончает снова от одного этого ощущения. От давления, от намека на то, что будет дальше. Стонет, запрокинув голову, тянется к Джессу, целует и стонет снова, потому что Джесс вот теперь уже откровенно трахает языком в рот, потому что Джесс хватается за изголовье в волоске от его ладони, потому что Джесс обводит пальцами там, куда прижимается резиновая головка, а потом кладет руку на бедро и давит. И давит. И давит. Ной кричит. Не потому, что это больно. Потому что это слишком хорошо. Мать Великая, черт, он даже не мечтал об этом, не думал, что о таком можно мечтать. Ной вскрикивает и постанывает, всхлипывает в поцелуй, роняет голову Джессу на плечо и всего себя на него, потому что не может стоять ровно, вообще не может стоять, и Джесс удерживает его, Джесс толкает его на член, снимает с него и толкает снова, а Ной просто давится вдохами, издает совершенно невнятные стоны, которые то ли ругательства, то ли мольба, пытается двигаться сам, но просто сдается его рукам в итоге. Это хорошо. Это так хорошо, что Ной не смог бы подобрать слов, а в голове ни единой мысли. Ной целует его. В шею, в щеку, в губы, куда может достать, куда получается попасть. Ной подается назад и надевается на член до основания, прижимается задницей к яйцам, дрожит и хватает воздух ртом, хватаясь за Джесса, который все еще подталкивает его, но едва-едва, неглубоко, ровно так, как Ной любит, ровно так, что рельефный ствол и головка раз за разом проезжаются и давят на простату, на ебаный вход в матку, который просто, блядь, почему он такой чувствительный? Ной всхлипывает, чуть не плача, Ной дрожит и вскрикивает, потому что он — все. Он все. Ной кончает. Дрожа и выгибаясь в руках Джесса, прижавшись к Джессу, постанывая и всхлипывая ему в губы. Кончает в его руках от члена в заднице, от члена Джесса, который трется о его собственный, от ладони на бедре и твердой груди напротив, об которую так сладко трутся соски. Ной кончает, и оргазм кажется ему бесконечным, он растворяется в нем, сжимается и покачивается на члене, пока Джесс не хрипит что-то бессвязное в их поцелуй, пока Джесс не сдергивает его с этого резинового члена, от которого еще никогда не было так хорошо, не швыряет на кровать, дрожащего и бескостного, не разводит ему ноги и не входит одним бесконечно долгим и невозможно глубоким толчком. Тогда Ной кричит. Ной кричит, а Джесс низко стонет. Джесс трахает его — Ной цепляется за спину и плечи, беспомощно царапает, потому что это уже на грани между болью и наслаждением, но не просит остановиться, блядь, он не хочет, чтобы Джесс останавливался, — Джесс толкается в него, аритмично, почти беспорядочно, шумно дышит и целует так, будто трахает еще и в рот. Ной не чувствует, когда он кончает: Джесс не резиновый член, пульсацией не прошивает все тело. Ной чувствует, как замедляются его движения, становятся плавнее, нежнее, осторожнее. Чувствует поцелуй, глубокий и медленный, и дрожит только сильнее, потому что, блядь, если бы он мог кончить еще раз — он бы кончил сейчас. Чувствует подтекающую из него сперму и сжимается вокруг члена Джесса, потому что сжимается все внутри. Потому что это не фальшивая. Потому что все по-настоящему. — Я мудак, — хрипит Джесс ему в губы, Ной пытается засмеяться, но только слабо стонет. Обнимает его крепче, руками и ногами, потому что не хочет — не готов, чтобы Джесс его отпускал. Чтобы Джесс выходил из него. — Я не должен был… — Забей, — выдыхает Ной, не открывая глаз. Джесс гладит по бедру, целует в шею, влажно и нежно, потом лижет, и Ной хихикает, звуча совершенно пьяным или под кайфом. Пиздец. — Я пытаюсь извиниться, между прочим, — говорит Джесс, все еще слишком низко и хрипло, не своим обычным голосом. — Я не должен был, — повторяет он снова. — Не так. — Десять из десяти, — шепчет Ной, потому что горло побаливает, и кажется, он сорвал голос. — Очень рекомендую, обязательно повторю еще раз. Джесс смеется. Утыкается лицом в шею и целует, медленно и тщательно выцеловывает от уха до плеча, пока Ной ежится, скулит и цепляется за него, потому что все внутри трепещет. Джесс садится, поднимая его вместе с собой, и, во-первых, получается сразу как-то глубже, а во-вторых, Ной вдруг понимает, что он все еще твердый. Джесс все еще твердый в нем, а он все еще сжимается вокруг него, и Ной задыхается от этого понимания. — Еще раз? — спрашивает Джесс на ухо, смеется, когда Ной лихорадочно кивает. — Резинки где? — Не надо, — шепчет Ной в ответ. Жмурится крепче, прижимается щекой к его щеке, обхватывает за шею и тихо стонет. — Не хочу. — Не хочешь еще раз? — Ной протестующе ноет, мотает головой, как получается. — Не хочешь резинки? — Ной кивает. Ной шепчет: — Ага, — и Джесс смеется снова. Но иначе. Очень низко и очень хрипло. Почти угрожающе. — Нарываешься, принцесса, — говорит он тем же низким и не-своим голосом в самое ухо, как тогда, в кино, но Ною не страшно. Ною совершенно не страшно. Ной хочет все, что Джесс может ему дать. — Трахни меня, — просит Ной, как давно хотелось, и открывает глаза. Джесс смотрит на него. У Джесса очень темные — невозможно темные — глаза, где, наверное, нет радужки даже, один зрачок. Джесс прикусывает губу и опрокидывает его на спину. Ной падает. Джесс подхватывает его под задницу и встает на колени. А потом Джесс делает. Все, как Ной просил.