Обманутые ожидания

Возможно, они с Джессом хуевые математики, а может, это судьба, но тот самый, заветный, пятый день выпадает на первый день учебы. Ной кое-как отскребает себя от кровати, заливает две больших кружки кофе в горло, толком не просыпаясь, и плетется к метро, шаркая ногами, одним глазом все еще в царстве снов, а другим в телефоне и на дороге одновременно. Джесс, судя по количеству опечаток в сообщениях и перекошенному лицу на селфи, примерно в том же состоянии. Ной немного хихикает (но больше стонет), пишет в ответ нечто жизнеутверждающее (но даже под дулом пистолета не вспомнит, что именно), грузится в вагон и дремлет стоя до нужной станции. Академия — к сожалению — все еще стоит. К воротам Ной плетется не с большим энтузиазмом, слабо машет рукой новоиспеченным однокурсникам, здоровается с однокурсниками бывшими, забивается в одну из арок и честно досыпает те полчаса, что вещает ректор. Ну, пытается доспать. Получается с переменным успехом, потому что такой умный — не он один, и наличие в арке свободного места проверяют неоднократно, так что приходится просыпаться и слать всех этих гениев мысли трехэтажным и на хуй. Последнего Ной, конечно же, не посылает, потому что последний — это Джесс. Ной смазано и сонно целует его в щеку, приваливается к плечу и спит дальше, не просыпаясь даже на речь своего — уже — декана, как собирался. После немного жалеет, что прослушал, но прям немного. Не всерьез. Тем более, что Джесс будит его достаточно заранее, чтобы Ной успел и отзеваться, и протереть глаза и обрести плюс-минус человеческий вид к моменту, когда пора расходиться по аудиториям. Он успевает даже поцеловаться с Джессом, что дорогого стоит, не успевает только договориться встретиться в кафе на большом перерыве, но пишет ему об этом, когда мозг просыпается достаточно, чтобы не только бесплодно ныть, но и предлагать идеи. Именно там, в этом кафе, Ной вспоминает, что пять дней прошло, давится салатом и долго кашляет, совершенно неспособный объяснить ни Джессу, ни присоединившемуся к ним Максу, что случилось. Ладно, если бы не было Макса, он бы, наверное, осилил, но Макс есть — и это все меняет. Ной откашливается, вытирает губы, делает большой глоток сока, чтобы успокоить ободранное горло, успокаивающе же смотрит на Джесса и очень-очень-очень громко орет внутри. Он, наверное, мог бы отойти в сторонку — или в туалет — бросить на себя чары и просто проверить тем самым наличие чар других, но не хочет один. Не хочет один, но хочет знать, и это сводит его с ума. Очень сильно. Очень, очень сильно. Ной ерзает на стуле, потом ерзает на полу в зале призыва, потом переступает с ноги на ногу в коридоре, пока они ждут профессора с ключами от лаборатории. Макс подозрительно косится и, кажется, думает, что ему приспичило в туалет, Ной гордо игнорирует его и весь остальной мир, потому что в голове все еще невнятные вопли и белый шум. «Пять дней», — хочет написать он Джессу, но не пишет, потому что, ну, выйдет же, что он считал? Что ему настолько не терпится? Не терпится, конечно же, именно настолько, но Ной совершенно не хочет, чтобы Джесс об этом знал. Лекции заканчиваются довольно быстро (потому что не только хорошее заканчивается быстро, ужасное — тоже), староста пытается перекричать их всех и указать правильный путь (не нахуй, а к забронированному клубу), а Ной послушно мигрирует с толпой новоиспеченных сокурсников к выходу, когда вокруг талии оборачивается чья-то — такая знакомая! — рука. — Уверен, что тебе можно пить? — смешливо шепчет Джесс ему на ухо и поглаживает кончиками пальцев по животу, а Ной замирает. Сглатывает, и кто-то врезается ему в плечо, и его почти швыряет вперед, но Джесс перехватывает, конечно же, и Джесс, кажется, орет, а Ной не слышит, Ной ничего не слышит, только как бешено и часто стучит собственное сердце. Ох, блядь. Ох, блядь! — Проверим? — очень тихо и неуверенно спрашивает Ной в ответ, прижавшись к Джессу всем телом, пока толпа вокруг рассасывается, и вообще не вспоминает про слитые, получается, впустую двести кредитов, ни о чем не вспоминает. Потому что Джесс прекращает на кого-то орать. Потому что Джесс смотрит на него. Потому что Джесс улыбается и едва заметно кивает. Ной — официально — не доживет до завтрашнего утра. Сдохнет от разрыва сердце или от передоза счастья или от чего-то столь же глупого и непристойного. Ной ни о чем не будет жалеть. Это, думает Ной, того стоит. Он реально думает, что Джесс поведет его в ближайший туалет или пустую аудиторию, но тот тащит к метро. Ной не сопротивляется, Ной идет. Ной прячет лицо в воротнике его рубашки в вагоне, слишком часто и неровно дышит для того, чтобы даже казаться спокойным, но Ною все равно. Великая мать свидетель, ему настолько все равно. Джесс фыркает в ухо и перебирает его волосы одной рукой, держа другую на поясе, а Ной глупо комкает его рубашку и думает, что реально может расплакаться. Потому что Джесс не смеется, все еще не смеется. Не убегает с криком. Кажется, как будто Джесс действительно готов — действительно хочет — с ним это разделить. Вау. Блядь, вау. — Голодный? — спрашивает он, когда они выходят, Ной мотает головой, сосредоточенно глядя себе под ноги. — Да не пизди, — Джесс обнимает крепче, слегка встряхивает. — Давай, принцесса. Жрать будешь? — Может позже? — Ной сглатывает, неуверенно дергает плечом. — Я, правда, как-то… — Тогда в магазин, мой слабонервный друг, — резюмирует Джесс, и Ной, на самом деле думает, что «принцесса» было лучше. Потому что, ну. Какие из них друзья? Разве они еще друзья? Разве можно все это, ну, сразу? А? Думает еще попросить кофе, но сглатывает снова и не просит. Это как-то жалко. Он какой-то жалкий. Он всегда жалкий, конечно, и когда-нибудь Джесс его за это точно бросит, но Ной хочет оттянуть этот момент как можно дальше. Потому что не представляет свою жизнь без него. Даже не хочет представлять. В магазине Джесс лениво и бессистемно сметает с полок всякое, Ной только смотрит (хотя Джесс и предложил выбрать что угодно), неуверенно добавляет в тележку пачку апельсинового сока и упаковку каких-то мармеладок, не глядя даже на вкус. Сок Джесс не трогает, а мармелад швыряет обратно и берет вместо выбранного Ноем пакетика упаковку клубничных, которые Ной любит. Ной краснеет. Ной слабо смеется и больше к полкам даже не тянется. — Хочешь те? — спрашивает Джесс вдруг, остановившись посреди прохода. — Я не подумал, извини. Ной мотает головой. Ной вертит головой по сторонам, но, блин, они уже дошли до всяких мыльно-рыльных и тут нечего даже взять, чтобы доказать, что он не настолько стеснительный и безрукий идиот. — Слушай, — говорит Джесс, уже расплатившись за покупки, разложив все по пакетам и сгребя их в одну руку, чтобы второй рукой сгрести Ноя, — я иногда придурок. Думаю, что что-то правильно, знаешь, — он дергает уголком губ в презрительной полу-усмешке, — и делаю это. Меня прямо можно останавливать, Ной. Можно даже пиздить. — Ага, — говорит Ной и улыбается. — Я знаю. Он правда знает, просто, ну, до всей этой хуйни с «отношениями» пиздить было как-то легче, чем сейчас. Ну, возможно, Ною это еще немного нравится, потому что Джесс все равно не решает за него. Просто решает лучше, чем он. А в чем разница, спрашивает себя Ной, но совершенно не может ответить. Джесс отпускает его перед подъездом, придерживает дверь, потом обнимает до самого лифта, снова пропускает впереди себя и опять обнимает. Повторяется и с квартирой, конечно же, расходятся только в коридоре: Ной — мыть руки, Джесс — разбирать покупки. Возможно, в уединении ванной Ной еще немного орет, но так, беззвучно и не совсем прочувствованно. Просто от собственного идиотизма и взвинченных нервов. Орет, плескает в лицо водой, промокает полотенцем, выходит и усаживается на диван, понятия не имея, куда деть руки. Теребит подушку. Выламывает собственные пальцы. Зажимает ладони между ног в итоге, и от этого — или вследствие этого — начинает дергаться колено. Иногда Ной очень сильно себя ненавидит. — Выдыхай, — выдыхает Джесс, падая рядом. Сгребает и затаскивает наполовину на себя, заворачивает в плед и злобно хохочет, когда Ной пытается распутаться. Ной отпихивает его руки, путается еще сильнее, чуть не валится на пол пародией на мумию из фильмов и смеется тоже. — Чай? Кофе? Что покрепче? — Ты уверен, что мне можно пить? — на волне необычайной дерзости передразнивает его Ной и, конечно же, краснеет, когда Джесс улыбается. — Проверим? — смешливо предлагает Джесс и нагло накидывает заклинание даже до того, как Ной кивает. Вот вообще не как он представлял. — Ты мудак, — в ступоре говорит Ной. Смотрит на себя, на живот, на Джесса и бьет того по плечу, прикусив губу. — Бля! Не говори мне, — быстро требует и заворачивается в плед с головой. Все не так. Все. Джесс не смеется, Джесс обнимает его, Джесс осторожно гладит по спине и просит «раскуклиться», а Ной не хочет, потому что Ной даже не способен объяснить, что случилось. Потому что ничего не случилось, и все нормально на самом деле, и Джесс, как всегда, сделал сложное простым, но, блядь! Блядь! — Ной, — под пледом тяжело дышать, а Джесс еще и держит очень крепко, как будто боится, что он убежит. — Давай, что случилось? «Ничего», — хочет проскулить Ной, но молчит, потому что это что-то из анекдотов. Блядь, он идиот. Нафантазировал хуйни, а теперь обижается, что в реальности вышло по-другому. Идиот. — Все нормально, — говорит Ной и раскукливается. Джесс смотрит, конечно же, оценивающе и с сомнением. — Правда, — Ной вздыхает. — Просто ты иногда придурок, а я всегда идиот. Поцеловать Джесса в щеку и прижаться к нему — это, наверное, самое простое, что он делал в своей жизни. Джесс трется виском о висок, подталкивает, пока Ной не оказывается верхом у него на коленях. — Я не читаю мысли, — странно серьезно говорит Джесс и перехватывает как-то так, что Ной теперь знает точно: быстро уползти не получится. Это подозрительно. — Я уже спрашивал, помнишь? Насколько тебе это нравится? — Ной отводит глаза. — Принцесса, — Ной фыркает. — Ной. — Скоро двадцать два года, как «Ной», — бурчит он. — И четыре года, как «принцесса», — Джесс прикасается к виску губами. — Ты правда думаешь, что я не догадываюсь? — Ну, допустим, нравится, — бормочет Ной себе под нос, все еще не глядя на него. Джесс фыркает. — Какая разница? — Ной, — снова зовет Джесс, и Ной поднимает глаза, в тот же миг ощущая, как начинают гореть щеки. — Мы трахаемся без резинок и накладываем на тебя непроверенные, — Ной шлепает его по плечу, — ладно, экспериментальные, — поправляется Джесс, улыбаясь, — чары. Мы, блин, ждем пять дней, чтобы проверить, легли ли они, потому что час бились над тем, чтобы их как следует замаскировать. Что еще мне надо сделать, чтобы ты, наконец, понял, что я не против? — Не против, блин, чего? — Ты долбоеб или прикидываешься? — отвечает Джесс вопросом же. Ной вздыхает. Дело не в том, что у него нет идей. Дело в том, что эти идеи его пугают. — Я… — начинает он, но Джесс перебивает, наклонив голову, упираясь лбом в плечо Ноя: — Как ты хотел? — спрашивает Джесс, и он реально пытается сбежать, а Джесс действительно держит так, что нихрена не получается. — Давай, не молчи. И не ври, что не думал, я, блин, мудак, потому что ты думал! Звучит возмущенно, и, наверное, у него есть право возмущаться. Ной молчит. Ной вздыхает. — Мне… нравится вся эта хрень с животом, — осторожно признает Ной. То, что Джесс закатывает глаза, он буквально чувствует в воздухе. — Возможно, — говорит Ной, и Джесс придушенно стонет, — я один или два раза думал о том, чтобы, ну… — Джесс стонет снова, Ной хлопает его по плечу и хихикает сам, а потом надувается. — Ладно, блядь, да. Меня заводит возможность залететь. Доволен? Джесс смеется. Джесс разворачивается так, что Ной испуганно пищит, и опрокидывает его на диван. — Доволен, — говорит Джесс. Ной выдыхает. — Заклинание, — говорит Джесс. — Тест. Почему я мудак? — Я думал, — Ной краснеет и прикусывает губу, жмурится, потому что, блин, это правда стыдно и как из сопливых мелодрам. — Ну… — неуверенно бормочет он. — Что-то вроде, ну… мы вместе. Ну, знаешь… — Ага, — быстро говорит Джесс, и он замолкает. — Попробуем еще раз? Ной вздыхает. Ной мотает головой. — Бля, да скажи уже просто! — требует Ной со страдальческим вздохом, потому что, правда, что за чушь? — Заебал! Пальцы Джесса проходятся по ребрам так, что Ной взвизгивает и корчится, а его улыбка — воплощение злого гения и коварства. Ной отбивается. Ной говорит еще очень много непечатных слов (но едва ли разборчиво), прослеживает родословную Джесса до «ебаных тупоголовых мамонтов» и обещает все возможные кары на свете, если тот не прекратит. Джесс прекращает. — Разве так разговаривают с отцом своего ребенка? — насмешливо тянет Джесс в самое ухо, и Ной давится очередным ругательством, замирая. Они… у них… Ой. Ой-ой-ой. Вау! — О! — исключительно содержательно говорит Ной, моргает и целует его. Потому что, ну. Вау. И в животе эти самые, которые бабочки. И возможно, эти бабочки там не крыльями машут, а устраивают натуральную оргию. И вообще, Ной совершенно неприлично счастлив и думает, что сок и клубничный мармелад, в целом, могут считаться исключительно праздничными блюдами. Иногда. Сегодня. Он кладет руку на живот, едва оторвавшись от губ Джесса, снова моргает, открыв рот и ничего, совсем ничего не говоря. Он… это… Вау, блядь, вау! — Никогда не думал, — говорит Джесс, — что у тебя может быть настолько глупое лицо. Ной даже не реагирует. — Мы назовем его Кларнет, в честь твоей сестры, — говорит Джесс. Ной неуверенно хихикает и очень глупо хлопает глазами. — Счастлив? — шепчет Джесс почти ему в губы. Ной вздрагивает. Ной кивает. Ной кладет свободную руку ему на щеку, закрывает глаза и целует его, медленно, влажно и долго. Он не может перестать трогать собственный живот, не может отделаться от кучи старых и странных фантазий, вдруг обретших новый смысл и новую жизнь, но он счастлив, да. Очень счастлив. Жалко и неприлично счастлив, на самом деле. — Что еще ты хотел? — тоже тихо и тоже в губы спрашивает Джесс, когда поцелуй заканчивается. — Что мне сделать? Чего мне не делать? Это очень страшные вопросы. Ответы на них, думает Ной, еще страшнее. Особенно один, самый главный. Он все-таки сбежит, думает Ной, и все закончится, не начавшись. Он испугается и сбежит. Ной уверен в этом. Ной совершенно блядски в этом уверен, мать Великая, но все равно отвечает. — Не напоминай мне, что это иллюзия, — почти испуганно просит Ной и целует Джесса снова, чтобы тот, наконец, замолчал. — Ага, — бормочет Джесс в поцелуй, перекатывает их набок и притягивает Ноя ближе к себе. — Я понял. Бормочет, целует, гладит, обнимает и совершенно — совершенно! — не сбегает. Это настолько странно, что Ной даже признает, что голоден. Настолько ебануто, что даже реально ест, бьет Джесса чайной ложкой по лбу, когда тот дурачится и отказывается расчехлять вино, потому что «ему же нельзя», а потом тянет единственный бокал мелкими-мелкими глоточками, отказываясь верить в реальность происходящего. — Если, — говорит Джесс и прижимает к губам Ноя указательный палец, призывая дослушать. — Я не настаиваю, но если я предложу тебе переехать сюда на эти четыре месяца, это будет хорошо или говно идея? Пора бы уже привыкнуть, думает Ной, когда осознает, что снова тупо моргает с открытым ртом. Идея, вообще-то, совсем не говно. Отличная идея. Особенно с учетом сестры. Двух последних месяцев, когда сложно будет не заметить — и сестры. Проблема в том, что идея все же говно с учетом той же сестры. Что ей сказать-то, чтобы выглядело, ну, нормально? «Мы поняли, что нереально любим друг друга и решили съехаться», — а потом через четыре месяца вернуться обратно? Ну, через три, про первый ей знать необязательно, допустим… Ной раздумывает, Ной прикидывает, Ной мычит и отмахивается от Джесса, потому что этот наигранный умоляющий взгляд вообще нихрена не помогает. — Сестра, — разумно говорит Ной. Джесс открывает рот и закрывает его, кивая. Ной улыбается, ставит бокал на стол, залезает Джессу под руку и кладет голову на грудь. Привычно замирает на мгновение, когда ладонь Джесса оказывается на животе, но накрывает ее своей и прикрывает глаза. — Мне нравится идея, — честно говорит Ной, немного неожиданно даже для самого себя. — Мне нравится это, — признает он, поглаживая пальцы Джесса своими, — но я понятия не имею, что ей сказать. В смысле, ну… — Я понял, — Джесс чмокает куда-то в макушку и осторожно прижимает к себе. Как будто, ну, Ной правда беременный. Блин. Круто. Это круто. — Я подумаю. — Ага, — ладонь на животе скользит, поглаживая, чуть надавливая, и от этого все внутри сжимается. Ной прерывисто выдыхает, трется об грудь Джесса щекой, быстро прижимается губами, пусть и сквозь рубашку. — Можем мы… ну… Жар заливает щеки и шею, не получается даже договорить. Джесс смеется. Джесс гладит чуть ощутимей, потом убирает руку и приподнимает его лицо за подбородок пальцами. Смотрит весело и как-то как будто нежно. Мягко целует в губы. — Я слышал, — произносит он со страшными глазами театральным шепотом, — что на первых месяцах надо быть очень, очень осторожными, — Ной закатывает глаза. — Так что нам, наверное, нельзя… — Можно. — Уверен? — Джесс смеется. Джесс снова кладет ладонь на живот и от этого снова перехватывает дыхание. — А как же малыш? Ной… все-таки не доживет до завтрашнего утра. Но умрет — счастливым. — Малыш поймет, — обещает Ной, едва не дрожа от собственных слов, и тянется за поцелуем. Джесс целует, конечно же. Джесс раскладывает его на этом самом диване и любит так нежно, что Ной задыхается и не может даже стонать. Джесс заставляет его кончить, целует, пока Ной еще вздрагивает и неосознанно подается навстречу, а потом вытаскивает и доводит до оргазма уже себя, дрочит и выплескивается на живот, а Ной просто смотрит, пьяно, растерянно, с открытым ртом и снова задыхаясь и дрожа, но уже совершенно по другой причине. — Останешься? — спрашивает Джесс, и Ной, конечно же, кивает. Мать Великая, как будто он может отказаться! Наверное, это было лучшей идеей из всех, понимает он на следующий день, когда заходит в аудиторию — как заходил сотни раз до этого — и видит своих одногруппников, всех с наколдованными, внушительных размеров животами. Ной не верит в совпадения. Не в такие. Ной радуется, что не пошел на хренову попойку, радуется вдвойне, что они с Джессом поговорили вчера, что он вообще смог говорить, что не сбежал, что остался у Джесса, потому что иначе — все было бы очень и очень плохо. Он бы сдох со стыда, иначе. А теперь нет. Теперь Ной просто смотрит на них, устало и равнодушно, закатывает глаза и проходит на свое место. Садится, достает блокнот, достает планшет, копается в ручках, выбирая наиболее подходящую. — Что, прямо-таки ноль внимания? — хохочет один из одногруппников, чьего имени Ной не знает и встает прямо напротив, едва не ложась этим отвратно наколдованным животом на стол. — Покажешь мастер-класс, мистер-извращенец-с-патентом? — Плати, — говорит Ной. Одногруппник замолкает. Ной поднимает голову и обводит их всех взглядом, видит профессора в дверях и немного виновато ему улыбается. Ной не чувствует стыда — только усталость и немного злости. Ной делал этот проект, наверное, и правда в исключительно извращенных целях, но, блядь, Рик прав. Его цели не имеют значения. Значение имеет результат, разве нет? Разве кому-то будет хуже, если какая-то пара, которая очень хочет это испытать, переживет это, как они с Джессом вчера? Разве кому-то, блядь, вообще должно быть до этого дело? — Плати, — повторяет Ной и смотрит прямо этому блядскому шутнику с сюрреалистичным животом в лицо. — Знаешь, зачем нужен патент? — одногруппник не отвечает. — Знаешь, что такое роялти и авторские права? Нет? А я знаю, — говорит Ной. — На тридцать тысяч кредитов, пока что, но, знаешь, мы с партнерами полагаем, это только начало. И, да, прикинь это реально за вещественную иллюзию беременности и родов! — Ной смеется, снова обводит аудиторию взглядом. — Надеюсь, я хату куплю к концу учебы, а ты чем похвастаешься? Живот, кстати, говно, справочники б хоть что ли посмотрел. Одногруппник все еще молчит. Все молчат. Ной вздыхает, пожимает плечами, открывает блокнот на пустой странице и аккуратно, выбранной ручкой проставляет дату. Потому что, да похуй. Да пошли они все. Пусть ржут, хуй с ними. Ной — счастлив.