Обманутые ожидания

Как ни смешно, но на протяжении следующих недель Ной реально понимает, что именно тогда имел в виду Рик под своим «почти по-настоящему». Потому что, да, почти. У него хорошо получилось, он молодец, и живот растет — вау, вау! — и хотя вернувшаяся сестра ничего не замечает, Ной-то замечает. Видит. Чувствует. Вот только — не совсем так. Ной помнит, как это было, когда по-настоящему. Помнит, как хотелось спать, как кружилась голова, если встать слишком резко, и подташнивало от разных запахов, помнит это странное и необъяснимое ощущение чего-то внутри себя. Кого-то. Сейчас этого нет. Ему все равно нравится, не поймите неправильно. Он поглаживает уже слегка выступающий живот, смущенно улыбаясь самому себе, втирает в него лосьон, который нафиг не нужен и вообще остался с предыдущей — настоящей — беременности, позволяет Джессу трогать и обнимать, потому что от этого все внутри трепещет, но, блядь, это не то. Иллюзия смазывает ощущения, иллюзия выглядит совсем настоящей, но настоящей не является, и Ной чувствует это каждый раз, касаясь живота пальцами. Пытается исправить, но, увы, даже самые продвинутые источники бессильны. Даже медицинские справочники и понимающе — отвратительно! — улыбающийся доктор Уоллес только разводят руками и говорят, что вещественная иллюзия в целом передает ощущения почти идеально. Стимуляция нужных нервных окончаний, мол, заложена в рисунок заклинания изначально, и сделать ее еще более лучшей задача даже не для магистра магии — для чудотворца. Ной внимает. Ной не пытается. Ной просто смотрит на собственный живот и тяжело вздыхает, потому что блядское «почти» царапает по нервам, заставляет хотеть большего, хотеть того, что он не может себе позволить. Не сейчас. Никогда. Хотя, то, как Джесс задирает на нем футболку, когда они остаются наедине, то, как Джесс трогает его живот, неверяще и благоговейно — это все равно хорошо. Это настоящее без «почти», потому что Джесс не играет (или очень хорошо это скрывает, Ной так не умеет), потому что Джесс зачарован этими изменениями, и Ной зачарован вместе с ним. Настолько, что хочет показать ему больше. Настолько, что добровольно — мать Великая! — едет к доктору Уоллесу, так сказать очно, даже не краснеет от предположения, что возжелал повторить, а только машет рукой и достает из рюкзака блокноты с расчетами той самой, частичной хотя бы симуляции всех остальных рефлексов и спецэффектов настоящую беременность сопровождающих. — Я не могу сказать, что мне не нравится идея, — медленно говорит доктор Уоллес, — но ты же понимаешь, что эта часть едва ли принесет серьезную прибыль? Ной не понимает. Ной вообще не очень думает о прибыли, когда делает все это. Ной вздыхает и жалобно смотрит на целителя, который тоже вздыхает и подтягивает расчеты к себе. Что-то быстро правит, потом отходит, а Ной внимательно изучает эти правки, пока доктор Уоллес ищет на полках какие-то книги, но возвращает блокноты, как только тот, собственно, возвращается. Ной ждет. Ной изучает потолок, стены, книжные полки. Сверлит взглядом дверь во второй кабинет, куда ему, к счастью, не надо, и достает планшет, углубляясь в другую часть проекта. Очень, блин, — он даже краснеет — хочется научить иллюзию младенца сосать грудь. Наверное, это что-то говорит о степени его сумасшествия. Нихрена толком не получается, Ной прикидывает плетения, не воплощая их до конца, чтобы доктор Уоллес не догадался, каким сраным бредом он занят. Идет в сеть искать мнения и советы, сначала нихрена же и не находит, потом натыкается на едва ли связанный, но наводящий на мысль пост. Автор — авторка, вежливо поправляет самого себя Ной мысленно, — пишет, конечно, не про заумные и инновационные чары, она вообще пишет не о том. Просто хвастается на мамском форуме, насколько легче стало сцеживаться, когда она догадалась набрасывать поверх молокоотсоса иллюзию ребенка, правда, уточняет, молокоотсос пришлось покупать магический, иначе держащая его рука оказывалась внутри головы ребенка. Ной представляет. Ной ржет гиеной, а потом задумывается всерьёз. «Как работают магические молокоотсосы», — забивает Ной в строку поиска и получает с десяток статей ни о чем и множество отсылок на блядски дорогой патент за авторством декана целителей. Да ну нахуй, думает Ной, передергивается и идет разбираться, как в целом выглядит процесс кормления грудью. — Я думал, ты завязал с мазью, — ровно говорит доктор Уоллес, поймав его за этим увлекательным чтивом. Ной слегка розовеет, но заканчивает статью, вздыхает и машет рукой. Типа, дело не в этом, о чем вы вообще. — Я не очень хорош в чтении мыслей, — весело добавляет доктор, когда Ной просто смотрит (уже на него, а не в экран), страдальчески хмурясь. Ной… в корне не согласен с последним утверждением. В корне. — Ребенок, — говорит Ной. Доктор Уоллес заинтересованно приподнимает брови и выжидающе молчит. — Ну, смотрите, — говорит Ной, перелистывает один из блокнотов на чистую страницу и быстро чертит схему иллюзорного ребенка, как она есть (ну, может, чуть упростив). — Сейчас после рождения, — он морщится, — в процессе рождения формируется вот так, да? — Я полагаю, — осторожно говорит доктор. — Я добавлял там в схему хныканье на физический стимул, — Ной машет рукой, вздыхает. — даже пуповину, блин, с последом добавил, — слегка краснеет, но встряхивает головой, собираясь, потому что вот вообще не об этом надо думать. — Я хочу научить его сосать грудь, — быстро говорит Ной, и в лицо будто плещет жидким пламенем. — Это, — очень медленно говорит доктор Уоллес, разворачивает схему к себе и очень внимательно смотрит, — очень интересно. Ной кивает, ждет продолжения, но тот молчит и хмурится, поэтому Ной только вздыхает и возвращается к чтению блядских статей, которые делают его еще более красным, потому что вспоминается дракоша. Очень вспоминается. Очень. Даже грудь слегка ноет, хотя, ну, в ней нет сейчас ни капли молока, а дракоша, наверное, давно уже обрел новых хозяев и молоко вообще не пьет. Больше. Было хорошо, думает Ной. Было приятно. — Попробуй от обратного, — вдруг говорит доктор Уоллес. — Смотри, ритмику и механику движений можно наложить поверх почти по тому же принципу, как ты имитируешь роды и плод… — О! — говорит Ной. — То есть тебе нужен условный вакуум с созданием вещественной емкости, где будет собираться молоко, — Ной берет другой блокнот и записывает. — Молокоотсосы работают на всасывании, они есть имитирующие… — доктор машет рукой. — Да, пофиг, тебе нужно не то! Пошли, сломаем ребенку психику. Ной не понимает. Ной идет. Доктор Уоллес ведет его в ту часть клиники, где Ной никогда не был, там ряды дверей и стеклянные окна между некоторыми из них, в которых Ной видит палаты или операционные — он не уверен, сестра никогда не водила его на работу, — а потом и люльки, по несколько в каждой и некоторые не пустые. — Кэт! — восклицает доктор, Ной вздрагивает и пытается прекратить пялиться. — Мальчика-отказника уже забрали? — Нет, доктор Уоллес, — со вздохом отвечает седоватая женщина и кивает на одну из дверей. — Ищут семью, но, вы же знаете… — Ага, — доктор печально улыбается, кивает медсестре и ведет Ноя в ту самую дверь. Кивает на кресло в углу, рядом с которым чистый столик, говорит. — Садись, — и начинает копаться в шкафу. Ной садится. Ной смотрит на единственную занятую люльку и не может отвести взгляд от спящего в ней малыша, который совсем никому не нужен. Ной вдруг представляет: что, если бы родители умерли еще раньше? Что, если бы Клары не было? Он бы лежал так же, пока не найдётся кто-то, кому не все равно? Ной сглатывает, опускает голову и закрывает глаза, потому что, мать Великая, он не хочет детей. Он сам ребенок. Просто очень жалко. — Кофту сними, — просит доктор Уоллес, Ной вздрагивает, открывает глаза. На столик рядом со стуком опускается бутылочка, наполненная чем-то белым, а доктор отходит к люльке. — Ну, в интересах науки! — непонятно вздыхает он. Ной просто смотрит. Малыша из люльки доктор Уоллес достает предельно осторожно, чуть покачивает, касается пальцем носа и улыбается, когда тот начинает хныкать. Разворачивается к Ною и сдвигает брови, продолжая улыбаться. — Что? — едва ли не одними губами произносит Ной. — Кофту, — повторяет доктор тише. Жар растекается по лицу и шее, потому что, ну, Ной не в форме. Или наоборот, но, в общем, доктор Уоллес не знает об этом, но отказываться уже поздно, наверное, поэтому Ной со вздохом стягивает свитшот, краснеет еще сильнее, когда доктор выразительно смотрит на живот и чуть сгибается, чтобы было не так заметно. Становится только заметнее, конечно же. — Пожалуйста, — умоляет доктор трагическим шепотом, — скажи мне, что это заклинание. — Это заклинание, — с еще одним тяжелым вздохом повторяет Ной. Доктор недоверчиво сужает глаза, а Ной свои закатывает. — Да, блин! Правда, заклинание. Ну, проверьте, если… — Ладно, тише, — доктор Уоллес примирительно улыбается и покачивает ребенка. — Верю, — подходит ближе, наклоняется и, ну, протягивает малыша Ною. Ной не берет. Ной застывает и тупо смотрит. — Возьми его, — шепчет доктор Уоллес и практически засовывает ребенка в его руки. — Ладонь под головку, — Ной исполняет, часто-часто моргая. — Да, вот так. Можешь осторожно переложить на руку, просто поддерживай, он еще маленький. — Как его зовут? — придушенно пищит Ной. — Рикки, — доктор улыбается и чуть поправляет его руки. Держать становится легче, как-то даже уютнее. — Ну, по бумагам, конечно, никак, но мы называем Рикки, — он слегка фыркает, поглаживает малыша по щеке. — И давай надеяться, что Рикки это не запомнит. — Что? — тупо спрашивает Ной. День тупых вопросов, видимо, потому что доктор даже не отвечает, только улыбается, поправляет перчатки — когда он вообще их надел и почему Ной не заметил? — берет со столика бутылочку, капает себе на палец, а потом говорит Ною: — Откинься, — Ной смотрит глупее втрое. Ной не понимает, чего от него хотят. — Давай, парень, — доктор Уоллес легонько надавливает на плечо, Ной каким-то чудом не роняет ребенка и умудряется подвинуться так, чтобы упереться лопатками в на удивление жесткую спинку. — Ага, так. Удобно? — Ной пожимает плечами. Вздрагивает, потому что малыш недовольно сопит, неуверенно покачивает его и бессмысленно улыбается, когда лицо ребенка расслабляется. Рикки. Прикольный. — Молокоотсос так и не освоил? — Ной мотает головой, доктор кивает. — Ага. Тогда честно, как на духу: дракона кормил? — Ной краснеет, Ной очень-очень краснеет, а доктор Уоллес улыбается, будто и не сомневался. — Ну, смотри, логика та же. Механика не совсем, но ради этого я тебя сюда и притащил, — Ной хлопает глазами, а доктор говорит. — Извини, — и размазывает молоко с пальца по его соску. Хмурится и добавляет еще, прямо из бутылочки, и это тепло, мокро и чуть-чуть щекотно. — Постарайся запомнить ощущения, — просит он, — если сможешь воспроизвести хоть примерно точно — это будет хренов прорыв. — Ага, — тупо говорит Ной и подносит ребенка к груди. Подносит — и нихера. Ной моргает. Ной едва давит в себе желание этого ребенка встряхнуть (потому что сломался), жалобно смотрит на доктора Уоллеса, который беззвучно хохочет и машет руками. Ной смотрит еще жалобнее, а тот ржет еще сильнее, почти сгибается от смеха. — Вот поэтому, — выдавливает он, едва успокоившись, — я и хочу, чтобы у тебя получилось, — Ной возмущенно шипит, а доктор переживает новый приступ веселья. — Богиня! — хрипит он сквозь смех. — Да дай ты ему попробовать! Ной неуверенно собирает потеки молока пальцем и размазывает по губам младенца. Тот недовольно кривится и хнычет. Бля! Ной реально не знает, что делать, в доктор Уоллес только ржет. Обидно почти до слез. — Слишком холодное, — доктор протягивает ему бутылочку, Ной берет. Ной капает на сосок, перебарщивает, конечно, и по животу течет, но ладно, пофиг. Капает малышу на губы, тот неуверенно причмокивает, потом еще раз и еще. — Вот сейчас прикладывай, — говорит доктор Уоллес, Ной исполняет и вздрагивает, потому что, ну, малыш обхватывает сосок губами. — Добавляй еще, — доктор встает сбоку, очень внимательно смотрит, а Ной просто пытается выжить и не сгореть на месте. — Держи его под спинку и по чуть-чуть. Ной делает. Ной делает все, как сказано, отдает бутылочку доктору, который продолжает как-то сам, поудобнее берет малыша, который реально сосет, причмокивая, понятия не имея, какая все это симуляция, и думает, что, ну, это ебаный ад. Потому, что тянет, потому что вокруг соска как будто и правда вакуум, а с его чувствительностью и не его ребенком — это ебаный ад, потому что то, что чувствует Ной, наверное, запрещено чувствовать во время кормления детей законодательно. Ной краснеет, румянец розовой пылью растекается даже по груди, и, блин, он это видит. Румянец, причмокивающего губами вокруг его соска малыша. Не может не замечать едва ощутимый изгиб живота под рукой, не может перестать обращать на это все внимание и унять странный трепет внутри. Извращенец, блядь. Извращенец! Молоко в бутылочке заканчивается — и добрая половина просто на Ное! — малыш недовольно хнычет, доктор Уоллес забирает его, ждет, пока отрыгнет (это не удивляет, про это Ной читал), укачивает и укладывает. Ной угловато и неловко вытирается протянутыми им влажными салфетками, тянется за свитшотом и замирает, потому что доктор Уоллес кончиками пальцев касается живота. Как сквозь резину и не потому, что он в перчатках. — Какой это месяц? — Около третьего? — Ной неуверенно пожимает плечами. — Может, ближе к четвертому. — Действительно хорошо получилось, — Ной не согласен, но не спорит, просто пожимает плечами и натягивает кофту, сразу как доктор убирает руку. — Ну что, не зря? — спрашивает он, пока Ной перевязывает растрепавшийся хвост, и кивает на люльку с снова задремавшим малышом. — Понял, что надо попробовать сделать? Ной вздыхает. Ной смотрит на ребенка, вспоминает собственные ощущения и понимает, что не понимает вообще ничего. — Ладно, — говорит Ной обреченно, — я понял. Мне нужна кормящая женщина. Доктор Уоллес улыбается. — Ну, полагаю, ты пришел по адресу, — говорит он. Оказывается, он не шутит. Странно, но, похоже, вот это ответвление от проекта интересует доктора Уоллеса намного сильнее, чем все остальные симуляции и стимуляции. Ноя натурально знакомят с парой новоиспеченных матерей (для одной из которых это сильно не первый ребенок), доктор даже сам представляет их, сам презентует проекта Ноя — ну, эту его часть — в самом, что ни на есть, лучшем свете. Женщины хохочут, показательно кормят с разной степенью успешности, позволяют Ною записывать и совершенно бесстыдно отвечают на вопросы об ощущениях. Честное слово, Ной краснеет сильнее чем они! Ной уходит и возвращается, и возвращается снова. Совершенно незаметно — Джесс ноет по этому поводу, как он может не ныть, а Ной только отмахивается и смеётся, — пролетает неделя, потом вторая, и кажется, у них с доктором Уоллесом что-то получается. Ной не уверен. Ной подозрительно смотрит на сложившийся рисунок, перепроверяет расчеты и выглаживает схемы, пока совсем не может найти, к чему придраться. После — Ной перепроверяет еще раз. И еще один, для верности. Ной из чистой вредности досчитывает сотворение вещественной емкости, но по иным, нежели в патенте декана целителей принципам, отвязывает ее от основного заклятия, сглаживает переход, чтобы иллюзорного ребенка можно было положить и развеять, а емкость, собственно, оставалась. Злобно улыбается и добавляет блок трансформации, потому что чаще всего на форумах пишут, что после сцеживания стыдно выходить с бутылками молока, поэтому Ной планирует ни в чем не ограничивать будущих пользователей своего заклинания. Ной творит ребенка. Ной развеивает его. Ной смотрит на оставшуюся емкость (пустую), придает ей форму члена и зловеще хохочет в тишине, слегка жалея, что не додумался сделать его метровым. Ной развеивает и емкость, еще немного хихикает и засыпает, думая, что завтра настанет момент истины. Ной просыпается в ночи и, едва продрав глаза, досчитывает компонент со сроком жизни емкости и контрольный модуль, который при достижении этого срока сначала развеивает содержимое и лишь потом саму емкость. Ной сладко зевает и засыпает снова. Просыпается под утро с ощущением странного трепета внутри, немного гордится собой и будущим триумфом и только потом осознает, что ну. Это не гордость и не предвкушение. Это малыш. — Ой, — еле слышно говорит Ной. Наверное, ну, он слишком увлекся всей этой историей с проектом. Ной смотрит на себя — на живот — и понимает, что толком даже не заметил, как он появился. Как вырос, настолько. Понимает, что бессовестно пропустил два месяца — пять месяцев, пять! — и малыш уже шевелится, а он даже Джесса в последний раз видел… неделю назад? Раньше? Ной кривится и гладит себя по четкой выпуклости, которую уже не перепутать с «просто обожрался». Садится на кровати, накрывает живот ладонями, прислушивается к тому, как малыш — иллюзия, но он не думает об этом, запрещает себе думать, — возится внутри. Хорошо. Это хорошо. В груди тянет, Ной вздрагивает, прикасается к соску, сжимает его двумя пальцами, чуть оттягивает и резко выдыхает, прикрыв глаза. Приятно, почти больно, но не совсем так, как надо. Не совсем так, как было. Грудь вообще совсем плоская — хоть бы в зал опять ходить начал, что ли, думает он, — а соски кажутся странно маленькими и слишком плотными. А грудь — пустой. Ух. Член наполовину стоит. Ной кусает губы, поглаживает себя сквозь трусы, но убирает руку, когда понимает, что еще чуть-чуть — и не остановится. Сестра спит в соседней комнате, пары через полтора часа, а после них надо в клинику. Испытывать, блядь, наработки. Ной улыбается, негромко смеется, мягко сжимает ладонью низ живота, где опять трепещет, и заставляет себя встать. Первые две пары он сидит с рукой в кармане худи (одежда, изобретенная самой Богиней, не иначе!), просто не может перестать трогать. Не помнит даже, что начитывали профессора, хотя автопилот, вроде — Ной критически заглядывает в блокнот — законспектировал все вполне пристойно, позже перечитает. Ной машет Максу, отказывается от кофе, прячется в одну из ниш коридора на верхнем уровне и честно дремлет там вместо «основ вещественных иллюзий», потому что, в целом, вещественные иллюзии уже действительно может прочитать вместо лектора, а спать хочется, и малыш продолжает беспокойно ерзать. Ной ерзает вместе с ним. Ной хочет к Джессу, но у Джесса пары, Джесс занят, и вообще: академия не место для подобной хрени. Правда же, ну? Правда. Убедить себя в этом — вот прямо по-настоящему убедить — получается как раз к тому, моменту, когда пара заканчивается, от Джесса приходит: «Ты где?» — и это как раз длинный перерыв, а в коридоре никого (Ной бы услышал), поэтому Ной отправляет ему место и просто ждет с закрытыми глазами, пока Джесс не целует в щеку и не обнимает. Ной мычит что-то неразборчивое. Ной прижимается к нему, затягивает его руку под худи, кладет на живот, думая, что Джесс это тоже пропустил, не он один, шепчет: — Успокой его, а? — и чувствует, как пальцы Джесса вздрагивают. — Шевелится? — спрашивает Джесс как-то настолько благоговейно, что Ной даже хихикает, не открывая глаз, прижимается еще крепче и устраивается еще удобнее, пока Джесс ощупывает живот, трет и поглаживает, а малыш правда затихает. — Ага, — Ной прислушивается к отголоскам движений и улыбается, особенно когда Джесс продолжает неуверенно трогать, как будто боясь нажимать сильнее, но не в силах прекратить. — Слишком рано, ты не почувствуешь. — Но ты чувствуешь, — очень тихо говорит Джесс, целует его в висок и просто обнимает. Ладонь остается под худи, на животе, сбоку. Большая и горячая, и в этом все, чего Ной хотел все это время. Ладно, возможно, еще он хочет, чтобы ощущения были полными. Чтобы не было этой приглушенности, чтобы кто-то живой правда рос внутри, а Джесс правда беспокоился, правда трогал, правда заботился о нем. О Ное. Ну, возможно, о малыше тоже. Чтобы это не было игрой. Не было иллюзией. Не думай об этом, говорит себе Ной и тянется за настоящим поцелуем.