Обманутые ожидания

Врата в бездну, думает Ной, в этот раз открыл не он сам, но Джесс, хоть и не без его активного содействия. Немного паникует, куда больше переживает и проводит целую неделю очень активно стараясь об этом не вспоминать. Очень. Активно. Ной очень старается. Очень. Ной буквально забивает все свободное время учебой, а все время с Джессом разговорами и сексом. Ной переходит от первого к второму за пять секунд, постоянно целует Джесса в губы, чтобы тот — даже случайно — больше ничего не спизданул, и старается найти тему для новой беседы сразу после. Очень, очень старается. Оно все равно вспоминается, как оно может не вспоминаться? Особенно когда необходимость оформлять документы на патент встает вплотную, и Ной заполняет свою часть (потому что доктор Уоллес, конечно же, уже заполнил свою), а в голове вместо обычного тихого бешенства всплывают воспоминания, от которых он краснеет, кусает губы и медленно-медленно дышит, страдальчески морщась. Еще и живот растет, а малыш — иллюзия, говорит он себе, очнись, и долго трогает этот самый живот, по сниженной чувствительности убеждаясь, что да, иллюзия, — двигается активнее, сводит с ума и напоминает тоже. Где-то на этих месяцах, Ной помнит, у женщин начинается лактация. У него — нет. Ничего не начинается. Это ужасно, что они тогда пошли к нему. Лучше бы к Джессу. Ной не может спокойно спать в собственной постели, Ной ложится и вспоминает, как это было. Малыш у его груди, округлый живот и Джесс, Джесс, Джесс. Ной дрочит на это почти каждый чертов вечер, но образ не отпускает, не отступает, не становится слабее. Ной — и это ужасно тоже — охуительно хорошо знает, чего именно ему хочется. Не надо, говорит он себе. Не делай, не надо, не опять. Говорит — и не делает. Слушать себя правда получается неплохо. Единственная, блин, радостная вещь во всем этом пиздеце, думает Ной, когда однажды утром просто заебывается пытаться застегнуть на себе хоть какие-то джинсы и достает те, что для беременных. Надевает, смотрит на обтянутый резинкой живот и тихо всхлипывает, без сил падая на кровать. Это такой пиздец. Он такой пиздец. Неужели это так страшно, спрашивает Ной себя, рассеянно поглаживая живот и прислушиваясь к возне сестры за стенкой. Он просто хочет попробовать. Просто хочет узнать, как это, правда кормить грудью. Не когда молока нет. Не когда дракончик с совершенно другой пастью слизывает выступившие капли и пытается добыть новые, слепо тыкаясь, куда получится. Просто попробовать. Джесс, блядь, его убьет. Ной ничего не делает в этот день, конечно же. Собирается в академию, выходит, радуясь, что живот еще недостаточно большой, чтобы худи его не скрывали, машет сестре и бежит на пары. Никто из одногруппников — да и из однокурсников тоже — ничего не замечает (но они еще заметят, и от этого Ной тяжело вздыхает), Джесс охуительно мил и нежен, а профессора в кои-то веки адекватны и на редкость интересно читают. Круто. Все так круто и хорошо, что даже страшно, потому что Ной нихера не везучий, и это всегда заканчивается каким-то пиздецом. — О чем ты так напряженно думаешь? — спрашивает Джесс, Ной только улыбается и целует его. На самом деле, ни о чем. Он не думает ни о чем. Он очень-очень старается ни о чем не думать. — Наша заявка принята, — исключительно весело говорит вечером доктор Уоллес, Ной невнятно мычит, прижимает трубку плечом к уху, набирает в рот воды, полощет и выплевывает мятную пену. Промывает щетку, ставит на место. — Ты зубы что ли чистишь? — Ага, — выдыхает Ной, пару раз одноруко плещет водой в лицо, удовлетворяется результатом и идет вытираться. — Это охренительно, я очень рад, — говорит он, а потом вспоминает с кем разговаривает. — Ой… — Ну, самое время перейти на «ты», в общем-то, коллега, — доктор Уоллес смеется. — Я найду тебе другого целителя. — Не хочу другого, — ноет Ной и идет в комнату. Падает на кровать, растягивается на ней, отгоняя образы себя с иллюзорным ребенком у груди, рассеянно трет живот, малыш в котором, кажется, решил станцевать что-то живенькое. Через ткань, кстати, почти нормально. Почти по-настоящему. Почти. — Почему нельзя просто… — Целительская этика — очень скучная штука, — доктор смеется снова. — Мы можем попробовать, если ты резко возражаешь против другого целителя, но это правда сложно. — Я знаю, — Ной вздыхает. — Сестра рассказывала. Что не мешает ей меня доебывать, — бурчит он на три тона тише, и не потому, что сестра в соседней комнате (она вообще на смене), просто доктору Уоллесу-то зачем его страдания? — Значит, теперь буду и я, — говорит доктор весело, но как-то сочувствующе что ли? Ной улыбается. — У тебя все в порядке? — Ага, — отвечает Ной и сворачивает разговор до появления других, провокационных в его ситуации вопросов. Впереди выходные, кошмар. Ной смотрит в потолок, гадая, что придумает Джесс на этот раз, вспоминает его ужасное и завораживающее выступление перед сестрой, когда он выпрашивал Ноя к себе пожить на два месяца, потому что родители уехали, а ему «так непривычно, так непривычно», хихикает и утыкается лицом в подушку, свернувшись на боку. Вау, на самом деле. Еще неделя — и он у Джесса. Главное за эту неделю не спалиться. Ной гладит живот ладонью, малыш толкается изнутри, и в этот раз он почти чувствует его толчок и снаружи. Представляет, как это будет выглядеть еще через пару недель и глухо стонет. Ладно, вот этого с дракошей не хватало. Действительно большого живота, полного ощущения собственной беременности. С ним — Ной смотрит вниз — живот вообще был вот таким же почти, но в самом конце. В этот раз будет больше. Ощутимей. А если бы он решил… Ной косится в сторону комода, но тут же жмурится и несильно бьет себя по лбу. Да, блядь! Сколько можно! Он попробовал, попробовал. Осталось просто сравнить. Может быть, потом повторить испытание проекта еще раз — со стимуляцией нервной — и все. Все же? Ной вздыхает. Ной импульсом силы открывает нижний ящик, призывает хреновы инъекторы, садится, выкладывает их бесконечно длинным рядом на кровати и внимательно изучает коробки. Там, ну… много интересного. Много того, что он никогда не собирается вынашивать, поправляет себя Ной и левитирует все до одной обратно. Хихикает над виднеющимся в глубине молокоотсосом, который вот вообще больше нахер не нужен, прикусывает губу, глядя на бусы, но закрывает ящик. Открывает другой, верхний, и не вставая, заглядывает. Все, в общем-то на своих местах. Полузабытые член и пробка, заброшенные бутылки фальшивой спермы, склад коробочек с мазью, поверх которого одинокий, почти закончившийся тюбик. Хотя, прости Великая, но оно расходуется так, что еще на пару недель хватит. Пара недель, думает Ной. Пара недель. Смотрит на телефон, но передумывает писать доктору Уоллесу спустя минуту после того, как это вообще приходит в голову. Телефон, правда, все равно берет и долго ищет реальные отзывы на эту ебанутую штуку. Если применять не каждый день, пишут в них, лактация начинается позже. Примерно через неделю, если через день и в меньших, чем по дозировке количествах, и очень быстро заканчивается после отмены. Ной кусает губы. Ной смотрит на тюбик. Ной призывает его, кладет рядом с собой на кровать, ложится сам и снова утыкается лицом в подушку. Это дерьмовая идея. Это прямо-таки королева, богиня всех дерьмовых идей. Но, ладно, да. Если это правда неделя, то, ну, он же будет нормальным? Может быть, чуть более чувствительным, но нормальным, а потом пара дней, когда сестра на смене, а он скажет Джессу, что собирается, и просто скажет, что занят после пар, и он покормит эту чертову иллюзию, успокоится и выкинет остатки мази. Ну, хотя бы начатый тюбик, а к моменту реального переезда будет уже почти нормальным. Бля, он все равно ходит в душ перед сексом, а сколько его там будет этого молока? Что за самовнушение, строго говорит себе Ной и сам же над собой смеется, хоть и немного влажно, потому что, блядь, какой же он жалкий. Осторожно трогает живот, сворачивается немного иначе, обнимая его и поглаживая. Хочется, чтобы здесь был Джесс. Чтобы он знал правду — всю правду — и отговорил его или поддержал, но, блядь, Ной вообще не представляет, как можно об этом рассказать. «Слушай, ну, ты знаешь, я вроде как сдвинут на беременности, и знаешь, я как-то попробовал еще и штуку, чтобы у меня из груди текло молоко, и мне понравилось, представляешь? — Ной хохочет, произнеся это даже в мыслях, хохочет, едва не плача. — А потом, — мысленно же добавляет он, — я еще пару недель жрал магические колеса и пихал в задницу свечи, и теперь у меня есть матка, и, да, когда я говорил тебе про «проект», я на самом деле был беременным, и знаешь, это так круто, что я до сих пор не могу перестать об этом думать. Как тебе идея трахать меня и обнимать, пока я вынашиваю всяких тварей, а Джесс?» Пиздец, думает Ной. Пиздец. Всхлипывает, вытирает глаза и одним пальцем касается тюбика с мазью, вздыхая. Мать Великая, почему его просто никак не отпустит? Он же все сделал, совсем все. Все же изменилось. Теперь у него есть Джесс, теперь он счастлив, даже этот блядский живот — Ной сжимает его, наверное, слишком сильно, — на месте. Чего ему не хватает? Чего — и, блядь, черт, зачем? «Если, — пишет он Джессу, — я сделаю какую-то ебанутую хрень, ты меня простишь?» «Оцени «ебанутая» по шкале от нуля до десяти», — моментально отвечает Джесс. Ной покусывает губу, Ной стучит пальцем по тюбику, Ной вертит телефон в руках. Ной раздумывает. «Ну, есть варианты», — честно признает он, и Джесс отправляет в ответ закатывающий глаза смайлик. «Одна возможно где-то на троечку, — пишет Ной. — Вторая сто процентов десятка». «Не делай ничего опасного», — приходит еще секундой спустя. «Хотя бы без меня», — добавляет Джесс еще через секунду. «Поздно», — очень хочет написать ему Ной в ответ, но, конечно же не пишет. Хотя, да. Поздно. Телефон звонит, Ной отвечает не глядя, потому что прекрасно знает, кто это. — Что ты задумал, засранец? — глубоким голосом спрашивает Джесс, но вроде не зло, поэтому Ной счастливо смеется, включает громкую связь и перекатывается на спину, сжимая живот ладонями. — Вроде как ничего, — сознается Ной, прикрыв глаза. — Я не уверен. — То, о чем ты думаешь, — медленно и куда как более серьезно говорит Джесс, — это необратимо? — Неа, — Ной улыбается, вспоминая. — Это что-то экспериментальное? — Нет, — говорит он, подчеркивая «т». — Это безопасно? — Ага, — выдыхает Ной и задирает футболку, поглаживая соски. — Ты там, дрочишь, принцесса? — подозрительно и весело тянет Джесс, Ной хихикает. — Еще нет, — с придыханием тянет Ной. — Многообещающе, — Джесс смеется. Глубоко, низко, возбужденно. Ной так хочет его, что это пиздец. Всегда хочет. — То, о чем ты думаешь. Обратимое, проверенное и безопасное. Ты хочешь это сделать? — Ага, — выстанывает Ной, сжимает соски пальцами и стонет снова. Уже откровенно, уже совершенно не пытаясь это скрыть. — Блядь, — говорит Джесс. — Хочешь я приеду? И Ной, конечно же, отвечает: — Да. — Делай, — говорит ему Джесс напоследок. — Если хочешь — делай. Расчехли свою пробку, принцесса, буду минут через двадцать, — добавляет он и бросает трубку, поэтому первые минут пять из отведенных двадцати Ной просто смеется, едва ли не катаясь по кровати. Вообще, это приятно. Знать, что он может так на него влиять, вообще чувствовать себя так и знать, что это взаимно. Ной прерывисто выдыхает, стягивает футболку окончательно, раздевается полностью и призывает чертову пробку не потому, что хочется (он любит, когда Джесс готовит его, любит его пальцы), но потому что Джесс попросил. Ной вставляет ее в себя, уменьшив и смазав, потом увеличивает до той грани с болью, которая заставляет задыхаться, еще минут пять лежит, но все же садится и берет ебаную мазь в руки. Это все еще охуительно плохая идея, королева плохих идей, но Джесс прав. Ной этого хочет. Меньше четверти дозы, как и раньше, он выдавливает едва ли приглядываясь. Трет сосок, прежде чем приложить к нему колпачок, рвано выдыхает от ощущения, хотя пока что это почти никак, потом повторяет со вторым, ждет положенные пять минут и тщательно втирает. Моет руки после, конечно же, а еще моется сам и — для верности — чистится заклинанием, хотя мазь магическая, и мазь давно впиталась, и ничего, конечно же, не случится, но он все равно моется. Моется, накидывает халат, очень остро ощущая прикосновения ткани, заворачивается в него и завязывает пояс под животом. Еще не очень большим, но вот так — очень заметным. Дверь Джессу он так и открывает: в этом халате и чувствуя, как тянет и покалывает в груди, как и тогда, в первый раз, но теперь точно зная, что это значит. Что будет дальше. Член, наверное, стоит и подрагивает от этого едва ли не больше, чем от проходящейся по простате пробки и от Джесса, но Ной не думает об этом. Не задумывается. Ной просто позволяет обнять себя, податливо пятится до дивана и падает на него, смеясь и вертя головой, уворачиваясь от поцелуев. Джесс смеется тоже. Джесс развязывает пояс халата и даже не снимает этот халат с него, просто раздергивает полы, закидывает ноги Ноя себе на плечо, вытаскивает пробку — странно медленно и осторожно — и входит одним долгим толчком. Ной стонет. Ной прикусывает губу, кладет одну ладонь на низ живота, поддерживая, а другой накрывает ноющий сосок, трет и сжимает, оттягивает и задыхается, потому что Джесс двигается, вбивается в него, неглубокими, но резкими толчками, потому что задыхается Джесс, и, блядь, как он может оставаться спокойным? Джесс толкается резче, Ной запрокидывает голову, давится стоном, сдавливает пальцами сосок и резко выдыхает сквозь зубы. Блядь, это хорошо. Он скучал, он так скучал. Кажется — а может и не кажется — что когда он делает так, когда делает так после мази, что-то в животе сладко сжимается, откликается на каждое прикосновение. Ной, блядь, догадывается, что это. — Глубже, — просит Ной. Джесс отпускает его, выскальзывает и подхватывает под руки, помогая подняться. Разворачивает, укладывая грудью на спинку дивана, проводит ладонями по животу, то ли просто потому, что хочет, то ли проверяя, что Ною удобно, целует в спину между лопаток и входит в него снова. Глубже, резче, а еще соски трутся о грубую ткань, а Джесс задевает чертов вход в матку, и да, это именно она сжимается, и Ной вскрикивает, Ной стонет, Ной толкается навстречу, насаживаясь до конца и дрожит от ощущений, потому что, блядь, это безумие, блядь, это пиздец. — Глубже, — скулит Ной, — глубже. — Блядь, — хрипит Джесс и накрывает его собой. Ной стонет. Джесс толкается в него, входит до основания, а потом, почти не вытаскивая, толкается снова, и Ной выстанывает его имя, Ной выгибается под ним, втирается в него и жалобно постанывает на каждом толчке. Трется грудью о спинку, хватается то за нее, то за живот, насаживается еще глубже, и еще, и еще, и еще. Ной хватает ртом воздух и замирает в руках Джесса, с открытым ртом и закрытыми глазами, просто позволяя себя трахать, ощущая каждое движение сладкими судорогами внутри и жаркой пульсацией в паху, Ной вскрикивает и вжимается в Джесса спиной, потому что, черт, блядь, это слишком хорошо, слишком, слишком, слишком… — Блядь, — хрипло шепчет Джесс, целует куда-то в шею и упирается в спинку дивана рукой, а вторую кладет на низ живота, и Ной, кажется, почти воет и уплывает окончательно. Потому что Джесс толкается резче и быстрее, потому что он все еще невозможно глубоко, и он почти не выходит, и это бесконечное давление на простату, это бесконечные прикосновения ко всем чувствительным местами, и это так, так хорошо. Ной стонет, Ной сжимает пальцами сосок, оттягивает, отпускает, повторяет, часто дыша и откинув голову Джессу на плечо, Ной повторяет снова и снова, и все внутри сжимается, и кажется, не расслабляется уже вообще, и это просто нарастающая и нарастающая волна, которая накрывает его с головой. Накрывает и топит. Ной стонет, всхлипывает и кончает, не прикоснувшись к себе — не к члену — кончает, чувствуя, как глубоко внутри кончает Джесс, и это такой пиздец, такое безумие, что он совершенно бездумно говорит: — Хочу твоего ребенка, — и почти падает, но Джесс обхватывает его еще и вокруг груди, задевает ноющие соски, и Ной стонет снова, содрогается так, словно опять кончает, хотя, мать Великая, если бы он мог… Джесс укладывает его на диван и чистит их обоих и все вокруг заклинанием. Джесс ложится рядом и обнимает, притягивает к себе, целует в губы, в щеки, в шею, в лоб. — Повтори мне это лет через десять, — говорит Джесс, — и мы поговорим. И вот именно тогда Ной понимает, что сказал. — Ой, — говорит Ной. А Джесс — смеется.