Обманутые ожидания

Ной, конечно же не готов. Даже когда уже мозг не работает, в ушах шумит, а сердце бьется где-то в горле, Ной все равно не говорит ничего, а Джесс ничего не спрашивает, наверное, потому что хочет дать его время, хочет услышать эти признания, когда Ной решится сам, но, как иногда кажется, все не так. Иногда, думает Ной, кажется, что он уже все знает, особенно когда Джесс вот так лежит рядом, приподнявшись на локте, и гладит по животу, а Ной только млеет и жмурится, не в состоянии даже говорить. Даже стонать. Да, черт, он вообще умудряется промахнуться, потянувшись за поцелуем, жалобно хлопает глазами, попав куда-то между носом и ухом, а Джесс — Джесс смеется. Хрипло и искренне, осторожно притягивая к себе и не отпуская. Ной не смотрит на него, Ной не может. Ной утыкается ему в плечо и просто дышит его запахом, рассеянно гладит по плечу и груди, целует в другое плечо и шею, куда достает. — Хорошо, принцесса? — спрашивает Джесс, Ной фыркает, потому что «принцесса», но кивает, потому что правда хорошо. — Я тебя люблю, — сообщает Ной плечу, которое вздрагивает, а Джесс смеется снова. — Я тоже тебя люблю, — шепчет он и обнимает крепче, живот мешается, но это как-то совсем не раздражает. Это трогательно. Мило. — Как работает эта хрень с мазью? — Долго, — скулит Ной и слышит новый смешок, тоже улыбается. — Еще через пару дней? Я не знаю, — признается он, — в прошлый раз я делал по-другому. — Ага, — Джесс не спрашивает «почему», не спрашивает «как», будто Ной должен рассказать сам, но Ной не рассказывает. — Ну, — Джесс улыбается, — не думаю, что мы пропустим. — Ты дурак? — очень серьезно спрашивает Ной и краснеет, когда Джесс бесстыдно смотрит прямо в глаза, поглаживая ноющий и слишком чувствительный сосок пальцем. Больше они об этом не говорят, но через день Ной все равно повторяет все это с мазью, к сожалению, один, потому что у Джесса слишком много факультативов, к сожалению, с сестрой через стенку, поэтому даже подрочить как следует нельзя. Он старается быть очень тихим. Он засовывает в рот задранную кофту, быстро прикладывает колпачок к соскам по очереди, а из глаз от этого почти брызжут слезы, потому что очень, очень, очень чувствительно. Он забирается на кровать, откидывается на подушки, сгибает ноги в коленях и разводит их, а потом все пять минут ожидания просто гладит этот чертов недостаточно чувствительный живот, внутри которого толкается иллюзорный малыш. Втирает мазь одной рукой, вторая — все еще на животе. На самом изгибе, возле пупка, изгибе, который уже больше, чем был тогда с дракошей. Ной грызет чертову кофту, чтобы не стонать, Ной перекатывается на правый бок, покончив с правым же соском, и убирает руку с живота, чтобы засунуть в себя наскоро облизанные пальцы. Внутри влажно и скользко, бархатисто и тепло. Ной толкается в себя, трет и гладит изнутри, изгибается, чтобы достать до блядского входа в эту сраную, порожденную магией матку, прикосновения к которому сводят Ноя с ума. Не может не вспомнить, как это было с инъектором, и вцепляется зубами в кофту лишь сильнее, потому что почти кончает от этих воспоминаний. Почти. — Собираешься? — кричит сестра из-за двери. Блядь, думает Ной. Выплевывает изо рта обслюнявленную ткань, орет: — Да, — вытаскивает из себя пальцы, чистится заклинанием весь, быстро переодевается и натурально начинает собираться. Ну, как собираться. Думать, что, блядь, взять с собой, а что рискнуть оставить на одной территории с сестрой без собственного надзирающего ока в непосредственном доступе. Ной не подозревает, что она будет шариться по его комнате, нет. Но… не исключает, что ей может что-то здесь понадобиться, скажем так. Опасается, что она решит поискать, например, ножницы и найдет совсем не то, что искала. Скажем так: анальные бусы в таком случае будут наименьшей из его проблем. Нюанс в том, что тащить все это к Джессу — выглядит идеей еще более худшей. Ладно, игрушки, ладно, молокоотсос (Ной уже рассказал трагическую историю, как в первый раз покупал мазь, и они оба посмеялись), но есть еще и инъекторы. Плоды. Есть мужские прокладки, которые тоже ничем не оправдать, и наткнувшись на которые, что Джесс, что сестра с вероятностью девяносто девять и девять сойдут с ума. Ной бы сошел. Ной бы, наверное, в подобной ситуации начал орать и не смог бы остановиться, пока не выговорился обо всем. И Ной совершенно — совершенно! — не хочет знать, что они оба о нем и обо всем этом думают. Итак. Тридцать один сраный инъектор и одна жалкая упаковка прокладок, которая вообще не проблема, но про которую он все равно не забывает. Ной смотрит на них с отчаянием. Ной закрывает глаза, надеясь, что они куда-нибудь денутся, пока он не смотрит (провалятся прямо в Ад, например), но они не деваются. Они все еще лежат в ящике комода и укоряюще смотрят на него в ответ. «Как утилизировать неиспользованные инъекторы» ищет Ной в легком отчаянии, ответ, конечно же, находится, но столь острое отчаяние проходит к моменту, когда он дочитывает рекомендации. «Где можно арендовать небольшой склад» ищет Ной, но сам закатывает глаза и закрывает результаты поиска, даже не просматривая. Он ебаный паникер, ладно! Это чушь какая-то, и все, наверное, можно решить проще. Можно же? Можно, решает Ной. Достает дорожную сумку и кидает шесть из тридцати одного на самое дно, туда же сует упаковку прокладок, а сверху заваливает теми из домашних шмоток, которые у Джесса — и вообще никогда — не планирует носить. И не планирует их доставать, соответственно. Сверху летят игрушки, все, кроме бус, хуй с ними, пусть валяются нераспечатанными, если что — скажет сестре, что кто-то подарил. Тревор, например, пусть смотрит на него еще подозрительнее. Молокоотсос Ной пихает сбоку и натурально собирается выкинуть по дороге, а потом думает, что можно отвезти доктору Уоллесу и пожертвовать клинике. Не то чтобы им реально надо, не с их заклинанием, но не в мусор — и ладно. Еще двадцать пять инъекторов Ной засовывает в шкаф, ровным рядом за коробки с обувью, и подумав, прикрывает стопками старых, исписанных тетрадей. Сестра никогда не трогала свидетельства его учебы, Ной надеется, сработает и в этот раз. Возвращает коробки обратно, сложив чуть поплотнее, перед ними кидает просто обувь, как было. Выглядит почти нетронутым, Ной вытирает лоб и выдыхает. Пиздец, понаразвел секретов. Немного шмоток в сумку влезают тоже, Ной кидает сверху планшет и все зарядки, застегивает к хуям и от греха, хватает рюкзак и начинает сваливать в него остатки одежды. В первую очередь, конечно, отжалованное той доброй теткой из магазина у станции. То, что для беременных. Потом добивает обычным, в основном спортивным или теми же худи, закидывает сверху белье неаккуратной горкой и почти случайно натыкается на те, заказанные в секс-шопе комплекты. Натыкается — и с минуту пялится, как идиот, потому что и думать, блядь, забыл. Ной матерится сквозь зубы и пихает их сбоку, закапывая как можно глубже, потом кладет еще пару книжек, хрен знает, зачем, утрамбовывает, сует еще пакет с блокнотами, где проект и учеба, а потом не без труда закрывает. Оглядывает комнату и удивленно хлопает глазами, потому что, ну, оказывается — все. Он собран. Вау. Есть еще одно «вау», вдруг думает он. Это реально происходит. Он реально собирается съехать (пусть и на время), собирается жить с Джессом — Ной беззвучно визжит — жить без сестры. Вау! Блядь, вау! — Мелкий! — сестра стучит в дверь, и он немного подпрыгивает на месте, а сердце бешено заходится. — Не беси, мне уходить скоро! Ты готов или нет? — Да, блядь! — орет он в тон громко, снова открывает шкаф и смотрит на себя в зеркало. Зеркало отражает однозначно беременного парня, пусть и в охуенно свободных и не подчеркивающих это шмотках, но беременного. А сестра полезет обниматься. Блядь. Блядь, думает Ной и прижимает к животу ладонь, в которую малыш толкается в тот же момент. Надо снять. Надо хотя бы сделать невещественной, бесплотной, хоть на минуту, на пять минут, но надо, а Ной не хочет. Так не хочет, что реально готов сидеть в комнате, пока сестра не уйдет, и попрощаться с ней потом, по телефону. — Ты мудак, — шепчет Ной самому себе, кусает губы и надавливает на живот сильнее, морщась, как от боли. — Прости, — говорит он малышу, несуществующему, но такому реальному, и набрасывает сверху другие чары. Ощущается, как предательство. Ужасно ощущается. Ной кривится, поправляет слишком свободные теперь штаны, вздыхает и выходит. Сестра ловит прямо у двери и — ожидаемо — стискивает в объятьях, а Ной хлопает ее по спине и старается не плакать. Заклинание все еще на нем, просто не вещественное. Пока, успокаивает он себя и обнимает сестру крепче. Пока. — Я люблю тебя, малыш, — говорит сестра, отстраняясь и ерошит ему волосы, Ной морщится и встряхивает головой. — Если что не так, звони, — она хмурится, вздыхает. — Блядь, если бы вы все еще просто дружили, мне было бы спокойнее. — О, бля, давай! — Ной закатывает глаза. — Ничего не изменилось. — Если он заставит… — Клара, блядь! — реально орет Ной, и она замолкает со вздохом. Ной вздыхает тоже, закрывает глаза, трет себя по лбу, потому что, блядь, это какой-то ебаный пиздец. Ебаный. Пиздец. — Давай ты не будешь хотя бы мне рассказывать, каким мудаком считаешь моего лучшего друга, — просит Ной исключительно на его взгляд вежливо. Возможно, даже слишком. — Даже если мы теперь встречаемся, — добавляет Ной, когда она открывает рот, и сестра этот рот закрывает. Смотрит, немного обиженно и немного виновато, но Ной не поддается. Не в этот раз. — Я просто говорю, — наконец медленно начинает она, упрямо вздернув подбородок, — что тебе не надо терпеть. Если тебе что-то не понравится… — … ты всегда ждешь меня здесь, а не строго через два месяца, — тараторит Ной, потому что этот разговор повторяется так часто, что уже заебало. — Я помню. Я очень взрослый мальчик, Клара. Я как-то выжил без тебя полгода… — Чудом, — бурчит сестра себе под нос. — … не сдохну и за два месяца, — заканчивает Ной, гордо это проигнорировав. — Иди ты уже… на работу, — он улыбается, она улыбается тоже, снова обнимает и идет собираться. Ной… не возвращает заклинание на место. Ной слишком хорошо ее знает, и Ной прав, объятия повторяются еще не один и не два раза, прежде чем она наконец уходит, а он остается один. Ненадолго. Ной улыбается шире, снимает корректирующие чары и едва не падает, потому что изменение веса получается слишком резким, а обиженный малыш пинает прямо по почкам. — Ну, прости, прости, — скулит Ной и трет живот, прислонившись к столу. Малыш не успокаивается, но это все равно приятно, это хорошо, это успокаивает Ноя. Он кое-как доползает до дивана, валится на него и просто лежит, стараясь не утонуть в ужасном ощущении собственной вины. Блядь. Он реально сделал это. Не снял заклятие совсем, но в чем-то даже хуже. Ной ненавидит себя за эти чары, хоть и признает, что они, в общем-то, все спасли. Еще больше — ненавидит сам факт, что чары были возможны. Это нереально — вот о чем все это напоминает. Это не по-настоящему. Когда приходит Джесс, он все еще в прострации. Ной нагружает его неподъемной сумкой, потому что, ну, живот, сам берет чуть более легкий рюкзак и лишается его тоже. Джесс только улыбается. Джесс ведет его к выходу, терпеливо ждет, пока Ной закроет дверь, потом помогает — и как только умудряется со всеми этими вещами! — спуститься и усаживает в заранее арендованную машину. За рулем сам Джесс, вау. Ной даже не знал, что он умеет. — Давно ты водишь? — растерянно спрашивает Ной. Джесс наклоняется, скользяще касается губ губами. — Давно, — говорит он, и машина трогается с места, пока Ной тупо хлопает глазами, ощущая себя одновременно идиотом и редкостно хуевым другом. Как он мог не знать? Как? — Нам надо в магазин? — спрашивает Джесс долгими минутами спустя, Ной просто пожимает плечами, глядя в окно. Машина поворачивает, замедляется, потом останавливается, и он поворачивается. — Отвезти тебя обратно? — вдруг спрашивает Джесс еще спустя минуту тишины, не глядя на Ноя и крепко держась за руль. Так крепко, что Ною отчего-то хочется разжать его пальцы. А потом он осознает смысл вопроса. — Штоблядь? — говорит Ной. Джесс улыбается уголком губ, Ной видит, но как-то слабо и невесело. Джесс все еще не смотрит на него, смотрит вперед, в темноту и огни улиц. — Если ты не хочешь… — Джесс усмехается, облизывает губы. — Если ты не рад, что получилось пораньше, мы можем переиграть, — медленно говорит он и все-таки поворачивается. — Потому что мне не кажется, что ты рад. Это не… — Это другое, — перебивает его Ной, чувствуя себя еще большим идиотом. — Я… — прикусывает губу, отстегивает ремень и наклоняется к Джессу, насколько позволяет живот, цепляется за плечо и упирается в него лбом. — Я правил заклинание, — быстро говорит он, и ощущается таким же предательством, как тогда. — Ну, накладывал сверху, потому что, ну, сестра… она бы просто полезла и… — Ты придурок, — говорит Джесс и обнимает его. — Я придурок, — соглашается Ной, закрывая глаза. — А еще я не знал, что у тебя права есть. — Я не говорил, — привычно отвечает Джесс, гладит по тому самому животу, который пару часов назад Ной делал бесплотным. — Ты в порядке? — Ага, — Ной улыбается и прижимает его руку своей. — Если ты поделишься гелем для всего, мне ничего в магазине не надо. — Ужин… — начинает Джесс, а потом смеется, прикасается к щеке Ноя губами. — Закажем пиццу, — говорит он, и Ной смеется тоже. Пицца — это хорошо. Поездка тоже, Ною нравится. Ну, теперь. Он смотрит в окно и смотрит на Джесса, вертится на месте, ерзает, стучит кончиками пальцев по дверце, ерзает снова и едва ли не выпрыгивает из машины, когда они доезжают. Пытается выпрыгнуть, вспоминает про живот, когда попытка не удается, потягивается и все-таки вылезает, придерживая его, помогая себе руками. Видит, что Джесс смотрит, и краснеет. — Он не невесомый, чтоб ты знал, — бурчит Ной, отворачиваясь, но Джесс вылезает из машины тоже, подходит и обнимает сзади, сцепив руки на этом самом животе. — Я знаю, — он проводит по округлости ладонями, смыкает обе внизу, и Ной как-то неосознанно откидывается ему на грудь. — Не делай все сам, — шепчет Джесс, поглаживая, Ной жмурится и кивает. — Иначе зачем я нужен? — Для красоты, — бормочет Ной себе под нос и краснеет еще сильнее, а Джесс хрипло смеется. Вытаскивает вещи из багажника, относит их наверх и отводит Ноя, а потом целует и уходит отогнать машину, и Ной остается один, совершенно один в квартире, где ему предстоит прожить почти целых два месяца. Вау. Он оглядывается, и это так странно и непривычно, все совершенно по-другому: не тех цветов, не на тех местах, не той формы. Косится на сумку с рюкзаком, пыхтя, оттаскивает их в спальню, потом делает себе чай и медленно, маленькими глоточками пьет. Очень горячо. Очень вкусно. Очень странно. Оно очень странно, и когда Джесс возвращается. Ной, конечно, забирается на диван с ногами и привычно сворачивается под его рукой, но это все равно как-то не так. Ной ерзает, краснеет, зарывается лицом в синий и шелковистый свитер и едва может дышать, но так намного спокойнее. Джесс поглаживает его по спине, кладет руку на живот, где все трепещет и переворачивается, то ли из-за малыша, то ли от нервов. Ной ежится. Ной что-то неразборчиво мычит ему в свитер и прижимается сильнее, а Джесс тихо смеется. — Закажем пиццу? — Ной мотает головой. — Очень страшно и хочется домой? — Ной мотает головой снова. — А что тогда? — Мне просто надо привыкнуть к этой мысли, — бормочет Ной. Каким-то волшебным образом Джесс умудряется развернуть его и прижать к себе спиной. Он опять кладет на живот обе руки, мягко поглаживает и покрывает шею поцелуями. Не глубокими, не страстными — легко и слегка щекотно, а Ной не может не улыбаться. Не может не накрыть его руки своими. — Я люблю тебя, — шепчет Джесс куда-то в затылок. — Не психуй, все будет нормально. Знаешь, никаких связывающих чар. — Мы можем подумать о связывающих чарах, — задумчиво тянет Ной, который уже представил, конечно же, Джесс давится вдохом, кашляет, а потом хохочет. Ной смеется тоже, потому что, ну, не совсем его кинки. Хотя… — Закажем пиццу? — говорит Ной. Джесс смеется снова, еще громче. Джесс заказывает, и они едят ее прямо так, на диване, складывают коробки на пол, потому что нафиг занимать ими столик, и лежат на этом диване еще часа полтора, переваривая, лениво целуясь и скорее слушая, чем смотря какой-то сериал. Очень, вроде бы, трагичный, но Ной не запоминает даже завязки сюжета. Боксеры, которые для беременных, и ту самую белую рубашку Джесс выдает ему прямо перед походом в душ. Ной краснеет и не отказывается. Не может отказаться. Не хочет. Соски болят даже от воды, он ежится и горбится, потому что, когда просто стекает — нормально. Быстро моется, старательно не касаясь пальцами задницы, чистит зубы, завернувшись в огромное полотенце, а потом надевает все это на себя. И рубашку, и боксеры. Мать Великая, как это выглядит! Ной беззвучно стонет и гладит себя по обтянутому резинкой животу, обнимает его руками, прислоняется к стене и старается просто успокоиться. Кажется — правда кажется — можно кончить от одного вида. Ной медленно и глубоко дышит. Почти как тогда, при схватках, думает Ной и сглатывает от этой мысли. Не помогает. Вот вообще не помогает. Ной облизывает губы, застегивает рубашку полностью, смотрит на себя в зеркало, вздыхает еще раз и выходит. Джесс лежит на кровати, залипая в телефон, и Ной пользуется этим, чтобы забраться рядом и залезть под одеяло. — Стеснительная принцесса, — Ной возмущенно бьет его подушкой, а Джесс фыркает, все еще делая вид, что смотрит в телефон. — Скоро вернусь, — говорит он, откладывает телефон на тумбочку, быстро целует в губы и идет в душ сам. Неудобно, блин, с одной ванной. Ной вздыхает и устраивается поудобнее, подпихивает примененную не по назначению подушку под голову, нашаривает на тумбочке уже свой телефон и бессмысленно листает соцсети. Ничего интересного и особо веселого, но время убивает на ура. Ной идет в браузер, находит ту статью про мужские беременности и много внимательнее читает про выбор плодов (просто, потому что интересно), потом читает про плюсы и минусы некоторых, вполне определенных. Потом возвращается в основную статью и просто перечитывает ее полностью, густо краснея на разделе про лактацию. Грудь ноет. Джесс был прав, сложно спорить. Они вряд ли пропустят. Когда Джесс возвращается, Ной уже почти спит, а на телефоне по шестому кругу проигрывается видео про создание иллюзорных арт-объектов. Джесс выключает его, Ной сонно ворчит, тянется, чтобы обнять и утыкается носом куда-то между лопаток. Живот мешает. Они уже спали так, ночевали вместе, но тогда, думает Ной, не было ни живота, ни этих странных отношений с поцелуями, сексом и признаниями в любви. Джесс разворачивается под его рукой, обнимает в ответ, нежно целует, и Ной настолько спит, что не может смущаться, как обычно. Ной отвечает на поцелуй, жадно и как хочется, Ной хрипло стонет, жмется к нему животом и всем собой, закидывает ногу, прогибается, отставляя задницу и стонет снова, потому что отчаянно хочется продолжить то, что прервала сестра. Пытается сам, но никак не может нащупать, где заканчиваются эти блядские трусы, трет себя сквозь них, разочарованно стонет — и просыпается. Это пиздец, думает Ной, глядя в очень темные и очень внимательные глаза Джесса. Больше он не думает ни о чем, потому что Джесс накрывает его губы своими. Джесс многозадачный, Джесс справляется и с тем, чтобы найти смазку, и с тем, чтобы спустить эти чертовы боксеры во время их поцелуя. Джесс проталкивает в него два пальца, Ной сжимается на них, хныкает, толкается навстречу, потому что, черт, он так этого хотел, так хочет. Ной обхватывает его за шею и задыхается, пока Джесс — точно также как он сам днем — гладит и ласкает его изнутри. — Подожди, — просит Джесс хрипло, и Ной ждет. Ной протестующе мычит, сжимается и кусает подушку, когда тот вытаскивает пальцы, стягивает боксеры окончательно. Всхлипывает и прижимается спиной к его груди, когда Джесс ложится сзади. Запрокидывает голову и хватает ртом воздух, когда тот медленно толкается в него, неглубоко и осторожно, растягивая, потому что двух пальцев недостаточно, а больше — мать Великая! — Ной бы его убил. Когда Джесс наконец входит полностью, Ной стонет, сжимается на члене и вжимается задницей в его пах, потому что, блядь, так хотелось. Так хотелось. — Не торопись, — шепчет Джесс, а Ной не может не торопиться. Трахает себя на его члене, постанывая и придерживая живот, неровно дышит и подставляет шею и всего себя под поцелуи. Джесс тянется к груди, и Ной отводит его руку, потому что, блядь, там все сжимается и тянет, и если Джесс дотронется, он, наверное, заорет или кончит. Ной прижимает сосок пальцами сквозь ткань сам, и долго стонет, потому что это невозможно, сжимается, и Джесс — вау! — кончает. Первым. Ной, наверное, даже удивляется, но не очень это осознает, потому что, блядь, хорошо и, блядь, мало, жалобно стонет снова, а Джесс выскальзывает из него, переворачивает на спину и снова толкается в него пальцами. Ной сглатывает, Ной стонет, Ной чувствует его язык на соске сквозь рубашку, пытается отодвинуться, но ничего не получается. Ной подается навстречу и снова — как тогда — прижимает его голову к себе, протяжно выстанывает его имя, сжимается и дрожит, кончая. Черт, это так хорошо. Джесс почти нежно проводит языком по соску в последний раз, отстраняется и дует на мокрую ткань, а Ной ежится, потому что это тоже откликается дрожью по всему телу, ежится, снова сжимается на его пальцах, хрипло стонет и упирается виском в предплечье, блаженно улыбаясь. Перед глазами — на редкость довольное лицо Джесса со смешинками в глазах. — Теперь я понимаю, почему люди съезжаются, — глубокомысленно говорит Ной и его целует.