Обманутые ожидания

Это охуенно, осознает Ной тремя днями спустя, когда пар нет и он лежит нафиг полуголый на огромной кровати в абсолютном одиночестве. Никакой сестры! И никакого Джесса, что куда как менее радостно, но поправимо, поэтому никакого отчаяния тоже. Ной лениво закидывает в себя ягоды, миска стоит на животе — и он мысленно хихикает от такого прозаичного его использования — на белой резинке фиолетовые потеки сока, но ничего, что магия не исправит. Ной лениво листает книгу на телефоне другой рукой, детектив тупит, как не в себя, но все равно интересно. Вообще хороший вечер. Хорошая жизнь. Ягоды заканчиваются, он отставляет пустую миску на тумбочку, чистит себя и все заклинанием, поправляет одеяло, потому что дома — ну, у Джесса — прохладно, но одеваться не хочется. Рубашка, волшебным образом превратившаяся натурально в одежду для секса, висит на изголовье, а остальное домашнее Ной не распаковывал вообще. Как-то так получается, что они или после пар, одетые и на диване, или в постели — и голые. Ной не жалуется, Ною нравится. Пледы и одеяло более чем справляются с обогревом. Джесс более чем справляется. У Джесса мини-практика, и он вернется хрен знает во сколько. Ной проверяет сообщения, в которых пусто, потом откладывает телефон и идет придумывать себе ужин, потому что коробка голубики заменила и завтрак, и обед. Делает пару сэндвичей, добавляет к ним пачку чипсов, наливает кофе и возвращается в спальню, в последний момент накинув очищающие чары на лежащую в раковине со вчера посуду. Сестра бы убила, думает он и смеется, а Джессу все равно. Джессу на многое все равно, Джесс не считает, что ручной труд облагораживает, и удовлетворяется заклинаниями. Джесс поддерживает Ноя в его мнении, что магия — все исправит, и вообще-то она исправляет. Дома чисто, просто не всегда. Чисто, когда они вспоминают о том, что пора бы накинуть пару чистящих чар. Тарелку и кружку он ставит на тумбочку, уносит в кухню забытую миску, споласкивает водой и оставляет в опустевшей раковине. Возвращается в спальню, ложится на место Джесса и, возможно, просто немного лежит с закрытыми глазами, потому что хорошо. Это хорошо. Если бы Джесс был здесь сейчас, если бы Джесс, а не он сам, гладил сейчас его живот — было бы совсем идеально. Ной вздыхает. Ной сгрызает чипсы (потому что он голодный), запивает парой глотков кофе, встает, моет руки (водой, а не заклинанием), возвращается обратно, включает очень старый и очень любимый фильм и принимается за сэндвичи. Очень медленно, отвлекаясь на проржаться и перемотать обратно, потому что все прослушал, очень-очень медленно. Кофе реально успевает остыть, наверное, поэтому он сперва и думает, что облился. А потом смотрит на себя и понимает — нет. Ной стирает пальцем потек молока абсолютно неверяще, потому что, кажется, ничто не предвещало. Болело и тянуло не сильнее, чем вчера, и чувства облегчения нет тоже, хотя, может его и тогда не было? Ной не помнит. Ной помнит только, что тогда он вообще не заметил, пока не встал. Ной засовывает в рот остатки последнего сэндвича, прожевывает, запивает большим глотком кофе, тщательно вытирает руки салфеткой, а потом неуверенно касается соска, на котором мелкими капельками проступает белое. Палец, ожидаемо, намокает. Ной кусает губу и слегка всхлипывает, потому что он правда не ожидал. Правда-правда. Почти не думал, почему-то был уверен, что это произойдет вместе с Джессом, что тому не понравится, они посмеются, Ной внутренне поорет и выкинет блядскую мазь. Всю, даже запасы. Но сейчас Джесса нет. Джесса нет, а молоко — есть, и Ной кусает губы, Ной комкает одеяло, Ной ерзает на кровати, потому что он все еще хочет попробовать, а сестры — нет, Джесса — нет, и кто может его остановить? Никто — и это ужасно. Ноя надо останавливать. «Ты скоро?» — пишет он Джессу, но, ожидаемо, не получает ответа. Вообще никакого, сообщение даже не прочитано. Ной вздыхает, включает звук на телефоне и откладывает его на соседнюю подушку. Снова ерзает, чувствуя, как твердеет в трусах. Поглаживает живот, малыш слабо толкается в ладонь, а грудь от этого ноет сильнее. Черт. Черт, мысленно повторяет Ной, перекладывает телефон и садится удобнее, подсунув под спину еще одну подушку. Сгибает ноги и чуть раздвигает их, потому что живот. Думает о пробке, но это уже отдает пиздецом, а не экспериментом. Он и есть — пиздец, думает Ной, правда, пробку все равно не достает. Иллюзорного малыша он творит на кровати рядом с собой и долго — действительно долго — смотрит на него, не решаясь. Это такой бред. Такая чушь. Такая хрень. Он мужчина, Великая! Он мужчина! Мужчины не вынашивают детей (вынашивают), не кормят грудью (кормят, и сочащееся молоко лучшее тому доказательство). Ной запрокидывает голову и тихо ругается себе под нос. Ной громко стонет и тянется за ребенком, берет его, как учил тогда доктор Уоллес, но с увеличившимся животом это неудобно. Пытается переложить и долго ерзает сам, устраиваясь. Это странное ощущение — Ной слабо улыбается — видеть себя беременным и с ребенком на руках. Внутри все трепещет, и, нет, это не малыш. Ной осторожно укладывает младенца на себя и правую руку, поглаживает левой живот, смотрит на себя в зеркало и прерывисто вздыхает. Пиздец. Одеяло закрывает ноги и низ живота, отчего тот кажется еще больше. Малыш лежит так, что как будто тянется к груди, а Ной поддерживает его, и это выглядит… выглядит… Ной стонет снова, но уже не от отчаяния. Ной легонько шлепает малыша по ноге, и этого достаточно, чтобы он захныкал. — Великая, ты пиздец, — шепчет Ной не иллюзорному ребенку, а самому себе, садится повыше и осторожно, неуверенно прикладывает его к груди. Тот игнорирует. Ну. Хорошо получилось, значит. Ной улыбается, стирает пальцем с другого соска выступившую на нем каплю, размазывает по губам малыша и чувствует, как тот пытается к этому пальцу присосаться. Смеется, легонько щелкает ребенка по носу и снова прикладывает к ноющей груди. В этот раз получается. Ной задыхается и зажимает рот свободной рукой, потому что, ладно, он не мог этого представить. Это не похоже на дракошу, не похоже на то, когда Джесс его ласкает и сосет, это совсем по-другому, намного острее и намного круче. Ной реально чувствует вытекающее молоко, чувствует, как малыш втягивает сосок и сжимает ареолу губами, чувствует, как от этого все переворачивается в животе. Ной хнычет. Ной запрокидывает голову. Ной смотрит в зеркало, но это слишком, и это как-то не так, поэтому он снова смотрит на малыша — и это слишком тоже. Ной прерывисто выдыхает, гладит его по головке и старается не вздрагивать, потому что это немного больно, но он так сладко пьет… Давай, чуть меньше пафоса, думает Ной, это иллюзия. Да, он помнит, что это иллюзия (малыш причмокивает губами, сонно моргает), Ной помнит. Ему все равно. Ной чуть покачивает его, осторожно поправляет крошечную ручку, сдвигается сам, придерживая живот, где ерзает и вертится второй. Потому что, думает Ной, от этого правда сжимается все внутри, а он ставил реакцию на этот триггер в компоненты. Блядь. Если он еще и родит раньше времени от этой хуйни… Ной вздрагивает, малыш выпускает сосок изо рта, жалобно хнычет, и Ной помогает ему найти его снова. Молоко, наверное, уже почти кончилось, можно нафиг развеять. Можно. Точно можно. Да, в пизду, думает Ной и осторожно перекладывает ребенка с правой руки на левую, и со второй грудью это так же больно и так же хорошо. Он хнычет жалобнее ребенка и очень ровно дышит, массируя свободной рукой сверху, там, где болит сильнее всего, а малыш сосредоточенно сосет и сосет все активнее, наверное, поэтому, Ной и не слышит — не замечает — как приходит Джесс. Слышит хриплое: — Бля… — вздрагивает всем телом и крепче прижимает малыша к себе. Неуклюже пытается отвернуться, но, блядь, его трясет и он такой огромный, живот такой огромный… — Замри! — быстро говорит Джесс, Ной реально замирает на середине движения и чуть не падает, но Джесс каким-то чудом оказывается рядом, подхватывает, даже придерживает хныкающего, потерявшего сосок малыша. Ной хнычет тоже. Жмурится и закрывает свободной рукой лицо, хочет провалиться сквозь землю, хотя срочный апокалипсис, наверное, подойдет тоже. Что угодно, блядь, подойдет! — Тише, — шепчет Джесс, Ной всхлипывает громче. — Ной, давай. Что из этого я не видел? Примерно все, блядь, думает Ной и мотает головой. — Это… — выдавливает он, понятия не имея, чем продолжить, что сказать. Потому что, ну. Именно то, чем кажется. Именно то, что Джесс подумал, что Джесс увидел. Именно, блядь, то. Потому что Ной хренов извращенец и ему место в каком-нибудь приюте для умалишенных, а не в руках Джесса, у Джесса дома. Ебаный извращенец. Какому, блядь, нормальному человеку могла прийти в голову мысль сделать так, чтобы у него из груди текло, а потом сотворить ребенка и кормить его этим? Какому… — Ну, тише, — шепчет Джесс, поглаживая по спине, и Ной вдруг понимает, что его трясет, а щеки мокрые и весь мир слегка мутный, потому что он, кажется, плачет. — Давай, принцесса. Ничего не случилось, ага? — Ной всхлипывает совсем громко, Ной мотает головой и вздрагивает снова, потому что Джесс сдвигается и едва ощутимо скользит пальцами по груди. — Вау! — говорит Джесс. Вот вообще не «вау»! — Это… — хрипит Ной и закашливается. — Молоко, а? — Джесс тихо хихикает, осторожно нажимает на сосок пальцем и смеется громче. — Я все-таки пропустил. — Извращенец, — обвинительно шепчет Ной одновременно с тем, как Джесс знакомо и с улыбкой говорит: — Покажи мне, — и Ной смотрит на него, смаргивая слезы и шмыгая носом, а Джесс улыбается и на миг прижимается губами к щеке. — Давай, Ной, — не «принцесса», думает Ной. — Продолжай. Дай мне посмотреть. Джесс разворачивает его и укладывает обратно на подушки, а Ной едва помогает, глядя на ребенка на собственных руках и искоса — на Джесса, который, кажется, правда не зол. Даже не в ужасе. Даже не кривится от отвращения. — Это, — в третий раз начинает Ной, но в этот раз зная, что сказать. — Это как-то странно, нет? — Не знаю, — Джесс улыбается. Одна рука у Ноя под спиной, а вторая поглаживает по животу, ненавязчиво напоминая, что «странно», блядь, все, что между ними происходит. — Это странно? Ной кивает. Ной мотает головой. Ной влажно смеется и кладет голову ему на плечо, неуверенно поднося малыша к груди снова, но тот, как будто, спит и совершенно эту грудь игнорирует. Ной вздыхает, жмурится и снова пальцем размазывает молоко по губам иллюзорного ребенка, прежде чем повторить, прикладывая уже правильно, как доктор Уоллес учил Кристину, и тихо застонать, потому что, ну, ощущения, кажется, стали лишь сильнее. Малыш сосет. Ной хнычет и ерзает, трется о плечо Джесса виском, а тот бормочет что-то успокаивающее и поглаживает по животу, потирает кругами, как будто, блядь, это нормально. Как будто, думает Ной (и все внутри трепещет), это по-настоящему. — Красивый, — шепчет Джесс. Ной прерывисто выдыхает, малыш внутри — тоже иллюзорный, блядь, очнись, кричит себе Ной, — просыпается, толкается Джессу в ладонь, и Ной выдыхает снова, болезненно морщась, но, ладно, это приятно. Это хорошо. Это правда по-настоящему. — Я тебя люблю, — совершенно жалко шепчет Ной, когда малыш отрывается от уже пустой груди и сонно сопит. — Я не… — Тише, принцесса, — Джесс вытаскивает из-под спины руку и забирает у него ребенка, кладет на край кровати и ложится рядом, обнимая. — Все нормально. Я тебе говорил: тебе нравится, значит, все нормально. Хотя… — он фыркает, целует в плечо. — Я бы предпочел, чтобы ты меня дождался. «Да я, блядь, вообще не хотел, чтобы это, блядь, кто-то, нахуй, видел!» — не говорит Ной. Ной просто издает какой-то жалобный звук и перекатывается на бок, сворачивается, подтянув колени, и просто лежит, пока Джесс гладит по спине и целует куда-то в макушку. Он извращенец. Они оба извращенцы, наверное, но Ной, конечно же, главный, а Джесс просто терпит его заебы, потому что любит. Когда-нибудь ему надоест, думает Ной. Когда-нибудь он найдет себе парня или девушку без таких феерических задвигов и будет жить с ними долго и счастливо, пока Ной в одиночестве будет вынашивать и рожать всяких тварей, может быть, способный обеспечить себе оплатой за это хотя бы один полноценный обед в неделю. Ну, ладно, платят не так уж и плохо, а еще роялти… Ной смеется над собственными мыслями, мотает головой на изданный Джессом вопросительный звук. Когда-нибудь так и будет, наверное, но еще не сейчас. Пока Джесс здесь. С ним, каким бы странным он ни был. — Я нихрена не готовил, — признается Ной, когда снова может говорить и может смотреть на него не краснея. Джесс смеется. Джесс нежно целует его в губы, поглаживая по животу. — Закажем пиццу, — говорит Джесс, и они заказывают. Пока пицца едет, Ной тупо дремлет, прижавшись к нему, а Джесс одноруко обнимает, второй рукой печатая отчет или очередную лабораторную. У боевых магов намного больше возни и заданий, Ной очень рад, что не боевой маг. Вот ни капли не боевой, вообще. В сонном сознании вдруг возникает образ, от которого Ной хихикает, повизгивая: он сам — только раскаченный и в форме — на плацу и с животом. Таким, внушительным. Ной хихикает снова, немного жалеет боевых магов с подобными извращениями скопом (он все же подозревает, что такие существуют), перекатывается на другой бок, подсовывая ладонь Джесса под голову, и вроде бы забывает об этом, но не совсем. Не полностью, хотя дальше мысли убегают уже в другую сторону. Ной представляет себя, но старше. Почему-то тоже рядом с повзрослевшим совсем Джессом и с животом. Разных размеров и в очень разных ситуациях. Видит себя на гипотетической работе, в кафе, в машине, дома с книжкой. Почти по-настоящему слышит смех Джесса (но более глубокий и низкий), чувствует прикосновения к животу сквозь деловой костюм (потому что, ну, должны же делать деловые костюмы для беременных, правда?), видит светлую кухню и себя в ней, в халате и с огромным животом, как на последних сроках. Видит, как к взрослому ему подходит взрослый Джесс, обнимает со спины и целует в шею, баюкая этот огромный живот в руках. Взрослый Ной смеется, Ной смеется тоже, счастливо улыбается сквозь сон и разворачивается к Джессу, утыкается носом ему в бок, морщится от запаха пота, но все равно обнимает и прижимается только крепче. — Будешь дальше спать, принцесса? — спрашивает Джесс, поглаживая его по голове, Ной фыркает, невнятно мычит, улыбаясь, потому что картинка из сна все еще стоит перед глазами. В дверь звонят, Джесс вздыхает и снимает его руку с живота. — А вот и пицца, — он садится на кровати, гладит Ноя по голове снова. — Лежи, я принесу. Ной кивает. Ной перекатывается на спину, когда он уходит, с нажимом проводит руками по животу и думает, что хочет этого. Быть взрослым, быть с Джессом, быть вот таким. Проблема в том, думает Ной, что так не получится. Чтобы быть с Джессом, надо избавиться от этого извращения, от этой зависимости. Наиграться раньше, чем Джесса окончательно заебет и забыть навсегда. Ну, ладно, может вспоминать иногда, но нечасто и ненадолго. Раз в год, в отпуске. Может, даже реже. Ной вздыхает. Ной сжимает живот сильнее — и малыш переворачивается, он чувствует, — Ной задыхается и думает, что, кажется, достаточно не будет никогда. Ему слишком нравится это. Слишком. — Пицца! — гордо объявляет вернувшийся с коробками Джесс. Ной радостно хлопает в ладоши и садится, заворачиваясь в одеяло. Джесс улыбается, ставит коробки прямо на кровать, перекладывает иллюзорного младенца — Ной краснеет — к подушкам и забирается на кровать тоже, устраиваясь рядом. Открывает первую коробку и протягивает Ною кусок. Ной берет. Ной ест. Ной старается не смотреть на младенца, потому что это смущает, смотрит на Джесса и отводит взгляд, потому что Джесс смотрит в ответ и улыбается. — Что тебе в этом нравится? — спрашивает Джесс, когда они оба уже сыты и запивают жутко вредную пиццу еще более вредной газировкой. Ной непонимающе смотрит, отставляет стакан и смотрит еще более непонимающе, а Джесс кивает в сторону младенца, потом ставит стакан тоже и касается чуть припухшей груди. — В этом, — говорит он. Что ж я маленьким не сдох, думает Ной, мысленно шлепает себя по губам и тяжело вздыхает, как-то даже забыв покраснеть. — Я не знаю, — говорит он честно и пожимает плечами. — Ощущения? Я имею в виду, — Ной пожимает плечами снова, — это приятно? Немного больно, но приятно, да. И выглядит… — он слабо улыбается. — Я извращенец, — говорит Ной с новым вздохом, не глядя на Джесса, не глядя в зеркало. — Если ты… — Выдыхай, — просит Джесс, хотя он, ну, даже не психует, не в этот раз. — Я не против. Просто… — он тянет Ноя к себе и обнимает, опять поглаживая по животу, от чего Ной, как всегда, теряет волю и разум. — Хочу понять, чего ожидать, наверное. Понять, что еще может тебе понравиться. — Ты не хочешь знать, — бормочет Ной, и это самое близкое к правде, что он говорил, только Джесс об этом не знает, Джесс смеется. — Уверен? — спрашивает Джесс, и Ной разворачивается и целует его, просто чтобы он наконец замолчал. Джесс не вспоминает об этом разговоре, даже о прописавшемся где-то в их постели младенце не вспоминает. Ной прочувствованно благодарит за это Богиню (и Князей Ада, на всякий случай), не пускает Джесса с собой в душ, потому что молоко, и украдкой кормит этого чертового ребенка, когда Джесса нет. Он лучше рассчитывает время, Джесс не ловит его на этом ни разу. Он ощущает себя безумно виноватым, но ничего не говорит. Ничего. Время летит совершенно незаметно: Ной звонит сестре почти каждый день по утрам (и он заебался, поверьте), разговаривает с ней пока пьет кофе, просто потому что в это время он одет, выглядит прилично и живот не бросается в глаза. В остальных случаях, если Ной дома, то все совсем наоборот. В общем, он реально не замечает, как проходят эти пара недель. Даже на живот внимания почти не обращает, потому что его не надо скрывать, наверное, поэтому и не ищет с утра более свободное худи, а надевает первое попавшееся под руку и едет так в академию один, потому что ему ко второй паре, а Джессу — к первой, и Джесс уже ушел. — Опять проспорил, что ли? — говорит ему Макс вместо протяжного «привееет, чуваак», Ной смотрит на себя и слегка вздрагивает, потому что, бля! Живот. Очень выдающийся и худи очень тонкое, и оно вообще лежало сверху, потому что Ной как-то натянул его вечером, пока они тупили на диване с сериалом и едой, а потом бросил и забыл, насколько провокационно это выглядело. А еще, ну, выступает пупок, и он под этим худи виден, и даже резинка джинсов — которая видна тоже — не спасает. Ной сглатывает. — Нет, испытываю свои проекты на себе, — смело говорит Ной. Макс как-то нервно смеется, сбоку кто-то присвистывает, а Ной перехватывает лямку рюкзака и проходит на свое место, хотя внутри все сжимается. Дрожит. Трясется и вибрирует. Ной не позволяет трястись и вибрировать себе. Ной достает планшет, блокнот, ручку, погружается в конспект предыдущей лекции и запрещает себе думать о блядском животе, запрещает себе даже его трогать. Все равно трогает, конечно, но осторожно и украдкой, недоверчиво ощупывает и правда не понимает, когда он успел так вырасти. Это еще седьмой месяц? Уже восьмой? Блядь, надо придумать какие-нибудь чары для определения… — А что, — вдруг спрашивает Стеффани, которая однокурсница, но не одногруппница, — правда похоже на беременность? — Купи и проверь, — бурчит Ной. Потом поднимает голову, вздыхает и нормально уже говорит. — Да, правда похоже. — Круто! — Стеффани хлопает и немного визжит, а Ной немного краснеет. — Как ты это сделал? — спрашивает она, и, ну, кажется, ей правда интересно, а Ной… Ну, возможно, Ной всегда хочет об этом с кем-то поговорить, поэтому Ной начинает рассказывать, и Ноя не заткнуть. Никто, впрочем, и не пытается, даже пришедший профессор — декан, бля, декан! — просто присаживается на один из столов и слушает. И задает уточняющие вопросы. И не только он. В какой-то момент Ной приходит в себя и обнаруживает себя, собственно, на кафедре, перед доской, чертящим рисунок компонент с конфигурациями заклинания и вдохновенно рассказывающим, какой за что отвечает. Ной откашливается. Ной осторожно оборачивается, и все смотрят на него, слушают и даже — блядь! — записывают. — Продолжайте, мистер Синклер, — говорит декан. Вау, думает Ной, вау! Думает, сглатывает и продолжает.