Обманутые ожидания

Наверное, это действительно восьмой, а Ною действительно далеко до определения «везучий», потому что тренировочные схватки начинаются уже, и их едва получается скрыть от Джесса. Ну, в первый раз. Особенно в первый раз, когда ничто не предвещает и они возятся на кровати, отбирая друг у друга планшет и право выбрать сериал на вечер, и Джесс обхватывает его за пояс одной рукой и пытается этот планшет выхватить, а Ной вытягивает руку так далеко, как может, и вытягивается сам, а потом сгибается, потому что живот дергает и прошивает судорогой до самой поясницы. — Бля! — Джесс даже не забирает планшет, только осторожно обнимает его, встревоженно заглядывая в глаза. — Все… — Все хорошо, — врет Ной и прислоняется к его груди, трет живот, старается дышать ровно и спокойно. — Просто сильно пинается. Джесс смотрит с сомнением, но вроде бы верит, а Ной, на самом деле, жалеет об этом обмане, но не говорит правду тоже. Потому что, кажется, Джесс заставит снять заклинание. Ной понятия не имеет, почему он так уверен в этом, но уверен. Роды, конечно, входили в пакет изначально, думает Ной, но разве Джесс думал об этом, когда соглашался? Разве подпишется теперь, если увидит, что ему больно? Нет, решает Ной, нет. Решает — и не говорит и дальше. В остальном, все феерически прекрасно. Живот огромный, и Ной любит это, как — иногда кажется — может любить только он. Гладит его, когда Джесс не видит, обводит пупок пальцами, обхватывает низ живота и прислушивается к возне малыша, которая сначала становится все активнее, а потом — в последнюю неделю — стихает, словно тот все время спит. Ной любит и это тоже. Трепет внутри, необъятный живот, подчеркнутый боксерами или джинсами, рубашку, которая на нем уже натягивается, и даже неожиданно подкрадывающиеся схватки, через которые он умеет дышать, а Джесс учится потирать живот и уговаривать малыша успокоиться, хотя это не малыш. Все равно мило. Когда Ной просил не напоминать ему, что это иллюзия, он не думал, что Джесс сможет. Но тот может, может. Джесс гладит живот и гладит Ноя, разговаривает с малышом, как это делает Ной, и — видит Богиня! — Ной при этом смущается больше. Джесс помогает ему вставать, отводит в академию, иногда даже пропуская собственные пары, и не оставляет одного, если может. Надо ему сказать, думает Ной, когда очередной раунд тренировочных схваток оказывается опасно похож на настоящие, а Джесс, слава Великой, в душе. Надо ему сказать, надо признаться, что это — Ной любит тоже. Надо, думает Ной, надо. Думает, но не говорит. Ничего не говорит. — Ты уверен? — осторожно спрашивает Джесс вечером, когда Ной лезет целоваться, мягко укладывает его на спину и проводит руками по животу. — Не тяжело? Ной смеется. Ной мотает головой и раздвигает ноги, а потом резко сдвигает, прикусив губу, потому что вдруг осознает, что, возможно, Джессу просто… не нравится это? Не возбуждает? Кажется отвратительным? — Прости, — говорит Ной, сглатывая. — Я… — он тяжело поднимается, и Джесс помогает. — Душ, — говорит Ной и сбегает. Потому что, блядь, что еще он должен сделать? — Вылезай, — говорит Джесс через дверь десятком минут спустя, потому что, наверное, стоило включить хотя бы воду. Ной вздыхает, Ной жмурится, Ной откидывается спиной на бачок унитаза (потому что не рискнул садиться на пол, не встал бы потом). — Ной, давай. Что случилось? — Ничего, — говорит Ной и сам влажно смеется. Реплика, конечно… в духе хуевых мыльных опер. — Слушай, — говорит Ной, — я просто не подумал, ладно? Извини. — За… — Джесс замолкает, вздыхает. — Так, блядь! Выходи оттуда и пошли поговорим. Понятия, блядь, не имею, что ты себе напридумывал… — Тебе не нравится, — говорит Ной, не вставая, не открывая глаз, не глядя на дверь даже. — Это, — тихо добавляет Ной. — Я. — Ты дебил? — проникновенно спрашивает Джесс из-за двери, Ной смеется и мотает головой, хотя тот не видит. — Слушай, я вынесу эту дверь нахуй, ты знаешь, я могу. Вылезай, принцесса. Ной не без труда поднимается и вылезает, потому что, да, он может. Джесс может все, а он опять ведет себя, как истеричка. Как по-настоящему беременный. — Я не подумал, — говорит Ной, на всякий случай не отпуская ручку двери и не выходя из ванной. — Я реально не подумал, как это выглядит. Ну, — он влажно фыркает и показывает на предательски выдающийся живот рукой, — это. Он огромный, да, ладно, я имею в виду, это нормально, что ты не хочешь, я просто не подумал, это глупо, извини, я не хотел… я не имею в виду, что ты обязан, ты, конечно же, не обязан, я просто… Джесс затыкает ему рот рукой, и он какое-то время еще мычит в эту ладонь, потому что, ладно, его опять понесло. Ной усилием воли заставляет себя заткнуться, дергает ручку, но Джесс умный, Джесс держит дверь. — Как это, блядь, вообще зародилось в твоей голове? — с каким-то отчаянием говорит Джесс. — Слушай, долбоеб, ты встаешь сам не с первого раза, какая нахуй ебля в твоем, — Джесс закрывает глаза, сглатывает, — состоянии? Положении? Слушай, это просто… блядь! — резко бросает он и вздыхает. — Хер с тобой, принцесса. Пошли. Джесс убирает ладонь со рта. Джесс хватает его за руку и тащит за собой, а Ной идет, растерянно хлопая глазами, потому что, ну, ладно, об этом он вообще не подумал. Вообще не думал. — Я… — говорит он задумчиво и Джесс останавливается в едва ли метре от кровати, разворачивается, всем собой показывая, что, ну, внимает. Ной краснеет. Ной все-таки говорит, потому что он достаточно молчал, наверное. Достаточно. — Я тебе говорил, меня это заводит, — Ной облизывает губы, прикусывает нижнюю, улыбается, но выходит, наверное, жалко. — Все это, — говорит Ной и снова показывает на живот. — Даже это. — Ты… — с сомнением начинает Джесс. — Хочу тебя, — перебивает Ной и пожимает плечами. — Ну, всегда, вроде как, — он смеется, опять обводит рукой живот, — но с этим даже сильнее. Извини, — пищит он, вдруг осознав, что несет. — Я не имею в виду, что ты обязан, в смысле, это выглядит странно и… — Мне нравится, — говорит Джесс, — как это выглядит. Я, — Джесс улыбается, делает шаг вперед и обнимает его, и живот, блядь реально мешает, — просто не хочу делать тебе больно. Ной закатывает глаза. Ной дает ему подзатыльник, легонько отталкивает и, пыхтя, лезет на кровать. Это реально непросто, но он справляется. Не в первый, блядь, раз. — Ну и трахни меня уже! — требует Ной, нагло развалившись в подушках. Джесс оценивающе щурится. Джесс хмыкает. Джесс кивает и забирается к нему, целует в губы, потом в шею, потом начинает расстегивать рубашку, и Ной хихикает, потому что тот — определенно нарочно — раз за разом проходится пальцами по ребрам. Ной ежится, заползает повыше, придерживая живот, потом обнимает Джесса, смотрит на количество пространства между ними, глубокомысленно говорит: — Хм, о логистике я не подумал… — и Джесс ржет. Хохочет едва ли не до слез, уткнувшись ему в шею, потом туда же целует и раздевает, как-то уже всерьез и без шуток. Ной неровно дышит, гладит его по груди, царапает спину, пытается обхватить ногами, и Джесс помогает. Подсовывает ему под задницу подушку, прижимается всем телом и долго, с языком, целует. Ной стонет. Ной реально подумывает развеять хреновы чары, потому что внутри все пульсирует, кладет руку Джесса себе на живот и закрывает глаза, потому что малыш выбирает именно этот момент, чтобы в очередной — когда он уже перестанет, мать Великая! — раз перевернуться. Ной задыхается. Ной негромко пищит, чуть прогибается, потому что от этого все сводит судорогой, не как от схваток, но тоже сильно, а Джесс утыкается лицом в шею и медленно гладит живот сбоку. Кругами, чуть надавливая и обжигая при этом неровным дыханием. — Уверен? — снова спрашивает Джесс, но в этот раз нет ни стыда, ни сомнений, потому что Ной знает, что он имеет в виду, и Ной спокоен. Ну, возможно, слишком сильно спокоен. Стоит помнить, думает Ной, что это он бы не отказался родить вот так: с ним в постели и оттраханным до бесчувствия. Джесс на такое не подписывался. Совсем нет. — Очень осторожно, — просит Ной, Джесс приподнимается и целует его, Ной тихо фыркает, едва поцелуй заканчивается. — Если ты не хочешь, чтобы я здесь и родил, — все-таки добавляет он едва слышно. — Пожалуй, нет, — признает Джесс, но улыбается и целует его снова. Растягивает, медленно и нежно, а потом приставляет головку и давит, входит в него, но плавно и нежно тоже, почти не толкаясь, не резко, не так, чтобы Ной почувствовал хоть малейший дискомфорт. Ему, думает Ной, не нужны предложенные доктором Уоллесом уроки, думает — и задыхается, думает — и прогибается в спине, потому что Джесс уже глубоко, и это очень, очень, очень, чертовски хорошо. — Нужна минутка? — спрашивает Джесс. Ной мрачно смотрит на него, стараясь передать взглядом все, что думает, и судя по улыбке Джесса, у него получается и не получается одновременно. Ну, по крайней мере, Джесс больше ничего не спрашивает. Джесс начинает двигаться, и Ной стонет, Ной хватает ртом воздух и придерживает живот, потому что, ну, он тяжелый и неудобный, но от самого факта становится еще лучше. Ной гладит себя по этому животу, хрипло стонет и насаживается глубже, стонет снова, когда головка проходится по входу, к сожалению, плотно закрытому. Надо придумать что-то еще, думает Ной. Что-то другое. Чуть более похожее на настоящее, чуть более призванное не просто имитировать беременность, но призванное сделать ему — и лично ему — хорошо. Хватит, он достаточно убеждал себя, что не извращенец, не такой и вообще больше не будет. Он будет. Будет. Ной хрипло стонет, чувствует схватку и стонет лишь громче, стискивая живот, сжимаясь вокруг Джесса, который прерывисто выдыхает толкается резче. Как будто больше не может сдерживаться. Как будто ему слишком хорошо. Ной скулит. Ной тянет его к себе одной рукой, потому что не может — не может! — убрать с живота вторую, Ной целует его, задыхаясь и постанывая, ждет, когда судорога пройдет, а потом толкается навстречу, надевается на него, сжимаясь, неглубокими, но быстрыми движениями. Ной чувствует, как кончает Джесс, на этот раз чувствует. Ной кончает сам — во многом от этого и кончает — и оргазм причудливо переплетается с новой схваткой, и он вскрикивает и стонет, сжимается весь и хватается за член, дрочит себе, выжимая все новые порции спермы и совершенно не ощущая боли. Только удовольствие. Джесс вытаскивает, когда он перестает дрожать и сжиматься, ложится рядом, поглаживая по этому огромному животу, щекотно скользит пальцами вокруг пупка, кладет ладонь вниз, почти над членом. — Мне кажется или он стал ниже? — подозрительно спрашивает Джесс. Ной пожимает плечами и смеется, потому что, блин, он не следил. Он понятия не имеет. — Я хотел с тобой поговорить, — вдруг серьезно говорит Джесс, и если бы они только что не трахались, Ной бы напрягся. А так — только поворачивает голову и лениво улыбается: — О чем? — Тебе не понравится, — вздыхает Джесс и легонько потирает там, снизу. Малыш, правда, даже не дергается. — У меня практика, — говорит Джесс. — Я уеду недели на две, может на три. — Мне съехать? — спрашивает Ной все еще лениво, потому что, почему-то уверен, что ответ будет «нет». — Нет, — ожидаемо говорит Джесс и прижимается сильнее, целует в плечо, потом в щеку. — Сними заклинание, — просит он. — Я не хочу, чтобы ты… — Джесс замолкает. Сглатывает так шумно, что слышит даже Ной. — Без меня, — говорит Джесс почти ровно. Все равно не уточняет — «что». Ну. Ладно, Ной и так это знал. Был в этом уверен, и не зря. — Прямо сейчас? — жалобно спрашивает Ной, вновь уверенный в отрицательном ответе, и, конечно же, его получает. Ною везет. Ной не рожает ни той ночью, ни следующей. Ною везет, как проклятому, потому что Джесс даже на практику эту уезжает из академии и совершенно не может проверить, что Ной действительно что-то снял. Джесс и не спрашивает. Не напоминает. Джесс — ему верит. Зря, думает Ной, опускаясь на их кровать вечером, очень беременный и один. Зря. Раздвигает накинутую после душа рубашку, обводит дрожащими пальцами огромный и действительно очень низкий живот. Настолько низкий, что даже приходится шире раздвигать ноги, когда Ной сидит. Настолько низкий, что, думает Ной, если это была настоящая беременность, он бы, наверное, чувствовал готового выйти ребенка. Ной стонет. Ной потирает ноющую поясницу, забирается на кровать полностью и наполовину ложится, опираясь спиной о подушки. Снова поглаживает живот, потом — вдвое осторожнее — ноющую грудь, которую в душе даже не трогал. Тянется с тяжелым вздохом, потому что это правда уже неудобно, и берет иллюзорного ребенка, который так и живет у них на кровати. Джесс не развеивает, Ной тоже. Даже отмечает со сдержанным весельем, что профессор тогда не напиздел: резерв и правда по капле растет. Малыш хнычет, а Ной баюкает его одной рукой, потирая второй живот и постанывая, потому что, на самом деле схватки начались еще в академии, просто слабые, очень слабые, и если бы не предыдущая иллюзорная беременность — и беременность настоящая — он бы и не заметил, но теперь он знает, как это бывает. Ной даже считал, ну, как положено. По крайней мере, пока не заебался и не забил. В любом случае, он мог снять это в любой момент, остановить это в любой момент. Эта мысль царапает, и Ной морщится. Тяжело дышит через следующую, чуть более сильную схватку, старается расслабиться, а потом кидает на себя подсмотренное и выученное во время их работы над проектом вместе с доктором Уоллесом заклинание. То, которое должно расслабить его, ну… там. Помочь раскрыться. Кидает не полную версию, конечно, урезанную и адаптированную (не им, играться с целительскими чарами Ной бы не рискнул), но результат все равно чувствует всем собой. Сжимается и стонет, потому что заклинание еще и добавляет смазки, и Ной чувствует себя, как будто его только что трахнули. Открытый и течет. Не саднит только, но, думает Ной, это поправимо. Косится на так и не разобранную сумку, с минуту сомневается, но потом призывает и член, и смазку, и даже долбанную фальшивую сперму. Откладывает ребенка, заливает дрожащими руками последнее в первое, кладет на кровать и хватается за живот, переживая еще одну схватку. Потом шире разводит ноги, приставляет головку к заднице и вводит резиновый член в себя до основания. Входит, как по маслу. Ной дрожит, Ной постанывает, Ной сжимается и немного двигает им, потому что очень хочется и потому что он такой свободный, как будто растраханный, но потом упирает основание в кровать и закрепляет магией. Насаживается еще глубже, ерзает на нем, прежде чем замереть и застонать: головка упирается как раз во вход, изгиб ствола давит на простату. Ною хорошо. Ною очень хорошо. Ной обводит ладонями живот, гладит, сдавливает, ласкает. Ной сжимается на члене и сдвигается еще чуть, чтобы почувствовать его острее. Ной бросает пару заглушающих и громко стонет на следующей схватке, потому что, блядь, пиздец. Это все еще больно, да. Но это хорошо — он трет живот и снова стонет — очень, очень хорошо. Когда боль отступает, он отпускает живот и снова берет ребенка. Всхлипывая (и все-таки снова потирая низ живота, где все сжимается и тянет), подносит его к груди, прикладывает, и ему даже не надо стараться, потому что там и так все мокро, и молоко размазывается по его губам само собой, малыш присасывается, а Ной снова глубоко и долго стонет. Дрожит. Трепещет. Ежится, очень остро ощущая член в себе, ерзает и хнычет, потому что то, как малыш сжимает губами сосок, как теребит его, пока пьет — это непередаваемо. Внутри все пульсирует, Ной едва замечает новую схватку, едва замечает и ту, что следует за ней, потому что выбирает именно этот момент, чтобы приложить малыша ко второму соску и приказать резиновому члену кончить. Ной выгибается и двигает задницей, насаживаясь на подрагивающий ствол, крепче прижимает к себе ребенка и едва не кончает, совершенно не замечая боли. Из Ноя течет. На вроде бы опустошенной малышом груди проступают капельки молока, и он постанывает, стирая их пальцем, чтобы размазать по закаменевшему будто животу, обвести пупок, надавить сверху. Это было по-другому, когда с дракошей, но тогда и живот был меньше. Что будет, если… Ной вскрикивает, стонет, потому что следующая схватка бьет больнее, а по бедрам течет, и он всхлипывает и смеется одновременно, потому что, бля, иллюзорные жидкости! Течет-то наверх! Ной хихикает. Ной стонет. Ной отнимает малыша от груди и кладет на кровать рядом, снимается с члена и разворачивается лицом к изголовью, хватаясь за перекладину рукой и вставая как тогда, с животом на весу, поглаживая его одной ладонью. Стимуляция и симуляция… ладно, признает Ной, вышло хорошо. Матка сжимается и подергивается, просто — в ней ничего нет. Это больно, и это приятно, и это действительно почти роды, но — лишь почти. Ной разочарованно стонет, прогибаясь чуть сильнее. Сжимает живот и прерывисто вздыхает, ощущая, как в заднице начинает формироваться его будущий ребенок. Иллюзорный, вещественный шар. Ха, блядь, ха! Хорошо растягивает — единственный плюс. Приятно давит на все и сразу, и Ной хватает ртом воздух, хватается за живот, старается дышать медленно и правильно, потому что боль уже почти не проходит, и он такой полный, и он больше не может, он должен вытолкнуть это. Ной стонет, теребит сосок, набирает воздуха в грудь, поглаживая живот, а потом надавливает на него сверху и тужится. Ной чувствует, как-то, что в нем продвигается вперед, тужится снова и снова, тяжело дыша между приступами, а потом ощущает, как оно подбирается к краю, растягивает его невозможно широко, чувствует — и кончает. Этот оргазм бесконечный. Этот оргазм невозможно сильный, он проходит через все тело, стягивает все внутри узлом и этот узел распускает, Ной дрожит и задыхается, беззвучно стонет, упираясь головой в изголовье, содрогается и стонет снова, потому что новая схватка отправляет его на второй круг, и из члена уже даже ничего не выходит, но он все равно кончает, все равно сходит с ума от давления внутри, пытается свести ноги, но оно — то что внутри — не дает, проталкивается глубже только, внутрь, а не наружу, и он такой полный и — одновременно — такой пустой, что это ужасно. Следующая схватка не продлевает оргазм, и она вообще очень терпимая, но от этого только хуже. Ной почти лениво тужится (ладно, он и не может сильнее, не сейчас, не когда все внутри еще сладко сжимается), и иллюзия почти не продвигается. Ной надавливает на живот и вздрагивает от этого приглушенного ощущения собственного прикосновения. Пытается снова, потому что схватки — потуги, мысленно поправляет он себя, — бьют часто-часто, но… блядь, это просто не то! Ной снимает заклинание. Ной развеивает иллюзорного младенца вместе с ним и падает на кровать, утыкаясь лицом в подушку, держась за уже плоский живот, ожидая, когда пройдут остаточные судороги. Это недолго, они с Джессом и доктором Уоллесом действительно сделали хорошо. Просто этого уже недостаточно. Ной вздыхает, Ной закрывает глаза, Ной гонит от себя идею — совершенно безумную — все исправить. Не для кого-то — для самого себя. Достать блядский инъектор и сделать по-настоящему. Выносить и родить что-то еще, кого-то еще. Почувствовать живое и растущее внутри себя, совершенно по-другому пережить заботу и внимание Джесса, потому что, ну… Что ты ему скажешь, думает Ной, когда он вернется, что ты ему скажешь? Упал, поскользнулся, очнулся с ребенком и маткой внутри? Мать Великая, что за хрень? Ничего, вдруг отвечает Ной самому себе и поднимает на пальцах заклинание. Зачем что-то говорить, когда можно не говорить ничего? Ной кусает губы. Ной трогает живот, который такой плоский и подтянутый, словно ничего и не было. Ничего и не было, думает Ной и усмехается. Призывает инъекторы и долго смотрит на коробки, потому что, черт, большей хуйни он еще не творил. Не обманывай его, думает Ной, скажи ему правду, напиши ему сейчас, пусть даже поставь перед фактом, но напиши. Ной не пишет. Ной смотрит на коробки еще внимательнее, ищет больше подробностей, потому что, хуй его знает, может там опять нужны свечи или что-то такое. Но нет. Ничего не надо. Ритрейские лианы, решает Ной, потому что он, блядь, мастер хуевых жизненных решений, и все остальное, что он нахватал с собой — еще хуже. Разглядывает коробку с ними внимательнее и отчаянно стонет, запрокинув голову, потому что, блядь! Их три. Их там три, а Ной помнит, какого они размера, когда маленькие, и блядь, это будет сраный полный девятый месяц через жалкий месяц всего. Зато, думает он, кусая губы, можно будет просто сказать Джессу, что он заморозил заклинание. Что он не снимал. Можно будет даже искренне извиниться, и как бы будет за что. — Ты такой мудак, — шепчет Ной самому себе и вскрывает коробку. Он не ищет инструкции, отлично помнит, как надо. Смазывает инъектор и вводит в себя до упора, хрипло постанывая, потому что он чувствительный после этого безумного оргазма, и он такой свободный от прошлых чар и этих недородов. Ной вертит его в себе, пока шарик и плоскость не прижимаются ровно, куда надо, немного ерзает на постели, устраиваясь удобнее, обнимает подушку одной рукой и нажимает кнопку. Сначала — он не чувствует ничего. Потом медленно, вроде бы даже медленнее и мягче, чем в прошлый раз, а может, Ной просто плохо помнит, начинает вибрировать этот чертов шарик, а плоскость присасывается изнутри, и вот это — обжигающе приятно. Ной стонет. Ной кладет ладонь на грудь и, шумно дыша, теребит сосок, из которого подтекает, стараясь не двигать остальным собой. Ной дышит еще шумнее, хватает ртом воздух, потому что безошибочно распознает момент, когда эта загадочная хрень внутри начинает его открывать, и это все еще немного больно, но приятно тоже. Ной кусает губы. Ной задыхается, цепляется за подушку, почти до боли сжимает грудь, так, что брызги молока летят на кровать. Ной чувствует, как что-то начинает выплескиваться внутрь него едва ли не по капле, и закрывает глаза, прислушиваясь к ощущениям. Медленно, медленнее чем в прошлый раз. Но так хорошо. Ной смотрит вниз сквозь ресницы, знает, что в большей степени воображает это, но кажется, что правда видит, как понемногу увеличивается живот. Вспышками резкой боли, от которой шипит сквозь зубы, чувствует, как инъектор проталкивает в него зародыши. Блядь, если бы он выбрал это в первый раз, он бы, наверное, сдох. Но он не выбрал, а теперь — это терпимо. Это хорошо даже: боль отступает, а внутри становится странно прохладно, и кажется это опять какая-то жидкость. Ты не можешь это чувствовать, говорит себе Ной, но все равно кажется. Все равно. Он кладет руку на живот, и он есть — этот легкий изгиб, который мерещится. Наверное, спадет к завтра, как в прошлый раз, а может и не спадет, потому что это же не микроскопический — Ной искал и смотрел — в самом начале дракончик, это лианы, еще и три, которые в начале, как тот же дракон неделе на второй. Бля, он не помнит: у него был живот на второй неделе? Потом вспоминает и едва сдерживает дрожь (двигаться же нельзя), потому что да, да. Был. Как раз тогда он отключился на приеме у целителя. Как раз тогда доктор Уоллес сказал, что дракончик «хорошо подрос». Что он скажет про лианы? Он же не расскажет Джессу, нет? Нет, нет, успокаивает себя Ной. Целительская этика, он не может говорить об этом. Не может. Ощущения знакомо меняются, это снова обжигающие уколы и очень медленно нарастающая вибрация, но в этот раз и что-то еще, потому что Ной почти физически чувствует, как все внутри расслабляется, и реально видит, как чуть увеличивается живот, становясь еще и менее каменным, более мягким. Осторожно проводит по нему пальцами и ждет, дыша, как в родах, потому что член уже подрагивает и не двигаться — это самое сложное, что он делал в этой жизни. Вибрация нарастает и нарастает, превращается в мягкую пульсацию, которая в какой-то момент — Ной даже не понимает, в какой именно — сталкивает его в мягкий же и невозможно долгий оргазм, когда жалкие капли спермы выплескиваются на простынь, пальцы поджимаются, а дрожь и тепло волнами расходятся по телу. Инъектор пищит раньше, чем Ной прекращает кончать, поэтому он вытаскивает его не сразу, вытаскивает едва ли не спустя десяток — если не больше — минут, и снова содрогается всем телом, потому что ему очень, очень, очень хорошо. Очень правильно. Очень спокойно. Ной не отправляет его в мусор, не запихивает в рюкзак. Смеется над собой из прошлого и развеивает заклинанием и этот одноразовый инъектор и коробку, не оставляя ни малейшего следа своего преступления. Кроме того, что надежно спрятано внутри него.