Mann gegen Mann

      Починка "подаренного" Клаусом танка Т-34 шла своим чередом. В промежутках, когда работы было не так много, а до отбоя рукой подать Ивушкин задумывался обо всём понемногу: о маме, как там она, как её здоровье, о Родине, родных русских землях, о переводчице, имя которой оказалось очень красивым и звучным - Анна, о Николаусе, который в последнее время стал почему-то занимать бóльшую часть мыслей Коли. И вот на последнем как раз таки меньше всего хотелось зацикливаться, но к сожалению слишком много получалось несостыковок, неправильностей. Немец подавал намёки - это было видно, но что именно они значат бедный Колька никак не мог разобрать - в пору хоть их фрицевский учи.        Много страшных мыслей тогда посещало русского по поводу поведения и действий штандартенфюрера, и наряду с ними была самая пугающая - его же убьют. Да, признаться себе было очень сложно, но Коля переживал за Клауса, ибо знал на что тот сейчас подписывается, что уготовит ему за это Третий Рейх, что ждёт всех предателей. В том, что Ягер предатель не было никаких сомнений. Возможно он осознанно не желал идти таким путём, но обстоятельства развернулись стремительно быстро и путь назад был утерян. Он и сам это видел, чувствовал, понимал и потому при каждом столкновении взглядами с Ивушкиным старался спрятать, затолкать как можно глубже свой вовсе не постыдный страх, разочарование, горькую как полынь печаль.        Смерть. Пожалуй, это именно то, чего заслуживает каждый нацист, то, к чему русский солдат так привык за годы в лагерях, то, за что нужно мстить. Именно такая судьба должна быть уготована каждой твари, но вот недочёт: тварью Клаус не был. Как бы ни старался Коля убедить себя в том, что он всего лишь один из них, по итогу всё равно получалось, что он такой же солдат, просто попавший на другую сторону сопротивления, под влияние своей страны, своей власти, своего долга. У него был абсолютно добрый и вполне человеческий смех, ну, разумеется лишь тогда, когда он хотел его показать, а бывало это только на их индивидуальных встречах в кабинете штандартенфюрера, которые, к слову, стали происходить чуть ли не каждый вечер.        Также у него были те же озорные идеи, харизма, шутки и главное, то, что сильнее всего цепляло и сбивало с толку Ивушкина — у Клауса были чистые, ясные, доверчивые, нежные и добрые глаза. В них не сияло адское пламя ненависти, нет. В них отражался он, простой солдат Колька, а вместе с ним глубокая, бесконечная тоска, подобно морской глубине, таящей в себе не один секрет и не одного скелета в шкафу.        Николай смирился с тем, что со временем отделил этого фрица от других и более снисходительное отношение к нему решил списать на что-то естественное, само собой разумеющееся. К тому же разве может быть иначе, если человек проявляет по отношению к тебе радушие и терпение?        Дерзить русский любил также, как Родину свою, а потому не упускал момента и вставлял свои колкие фразочки куда можно и куда нельзя. За такое конечно ему не раз прилетало т.к. Клаус не всемогущий и, видимо, перед некоторыми фрицами всё же такой уж сильной власти не имеет. Однако в остальных случаях он лишь понимающе склонял голову, давясь от злобы на неуёмного русского, и вежливо приказывал своим что-то на их собачьем, да так видать приказал, что только попробуй ослушайся, ибо тут же эти шавки, взявшиеся было за плеть, сникали перед ним и молча продолжали свою работу, больше даже не поворачиваясь в их с пленником сторону. В такие моменты Колька самодовольно выпячивал грудь, чувствуя прилив сил и своей важности, глубоко на подкорке сознания сокрушаясь за это, но триумф был неописуемо сладок и он гордо смотрел на поганых нацистов с презрением, а Клаус устало закатывал глаза, тяжело вздыхая и продолжая объяснять что-то непонятливому русскому.        Коля даже и помыслить не мог, что удача ещё улыбнётся ему своей змеиной улыбкой, да впридачу поднесёт всё на блюдечке для их спасения.        Именно их спасения, ведь команда, выбранная Ивушкиным, была дружная и незаменимая в бою. Так судьба сложилась, что он встретил старого товарища Василëнка, которого в далёком 41-ом вытащил из горящего танка, тем самым сохранив ему жизнь. И теперь благодарный за спасение Степан Савельевич поклялся следовать за командиром хоть в геенну огненную, заодно следя за тем, чтобы у остальных двух членов экипажа было такое же настроение.        Колька был воодушевлён новым, более вероятным и действенным планом побега. Немцы давали ему всё, что он требовал, любые детали и инструменты. Сновали туда-сюда как мыши перед русским танкистом, словно он тут какая-то большая шишка, а ведь на самом деле всё было гораздо иначе. Стоял за ним влиятельный до дрожи в коленках человек с изуродованной половиной лица и змеиным оскалом. Коля спиной чуял его пронзительный взгляд, обжигающее дыхание, неторопливые бесшумные шаги. Вспомнилась самая первая их встреча: зима, дорога в гору, немец впереди на своей пантере и счёт; раз, два, три, четыре...        — Ivushkin. - раздалось столь знакомое шипение. Тщетны были попытки немца правильно выговорить русскую фамилию, ибо только услышав её Коля сразу устремил свой недовольный хмурый взгляд на Клауса и тот понял, что произнести правильно вновь не получилось. — Wie läuft die Arbeit? ( как продвигается работа?)        Ягер указал взглядом на танк, который активно чинили товарищи пленные, и надеялся, что его поймут. Шум стоял в мастерской страшный, а вонь была ещё хуже. Такая бывает в трупных ямах, уж он-то знал, поэтому жестом предложил отойти подальше.        Николай обозначил согласие кивком и сделал пару шагов в сторону. Примерно разобрав намёки фрица он вздохнул и быстро прикинул в уме что ему можно сказать, а о чём лучше молчать. Со лба стекали капли пота, так назойливо отвлекая от тяжких мыслей. Стерев проклятые струи с лица ребром ладони Ивушкин коротко доложил:        — Всё пучком. Гут, гут всё. Ферштейн? - посмотрел на собеседника исподлобья.        Клаус лишь усмехнулся и кивнул головой, поражаясь этому, по его мнению, странному, такому открытому и совершенно добродушному русскому. Ах, если бы он мог позволить себе те же эмоции, ту же харизму и дерзость. Но увы, в обществе где он рос каждая эмоция была чем то лишним, ненужным, неуместным, постыдным и мерзким.        Таким же он время от времени считал себя. В промежутках, сбрасывая маску солдата, немец мог позволить себе каплю этого проявления слабости, заперевшись наглухо в своей комнате. Тогда все переживания за прошедшие дни обрушивались на него, давили своей тяжестью на ослабшее сознание, а самый ужас наступал в момент когда грязь, что так активно прячет штандартенфюрер ото всех, вытекала наружу, пачкала его белоснежную рубашку, кожаный ремень, идеально выглаженные брюки, бледное лицо, заливала уши, нос и рот. Её невозможно было остановить, как и эти поганые мысли о русском солдате, так похожем с ним, будто сама судьба насмехалась над несчастным нацистом. А имя, прекрасное имя его тёзки, что так приятно прокатывать по языку, прижимая его к нëбу на проклятом "ля", которое никак не хотело выговариваться.        Ягер был погружён целиком и полностью в эту бездну, затягивающую вновь и вновь туда, где они с Колей могли беззаботно общаться, понимая друг друга, где могли часами лежать в высокой зелёной траве и ни о чём не думать. Туда, где не было смерти, не было войны.        Это был его личный кошмар, его собственный ад. Несбыточные мечты больно впивались в самое сердце, а ещё больнее было от осознания неправильности происходящего, опасности и абсолютной бессмысленности, ведь они оказались по разные стороны баррикад, а это значит, что любая их связь заранее провальна.        От противных мыслей поскорее хотелось отделаться, отряхнуться, смахнув последние надежды вместе с ними. "Ну разве он чем то примечательнее прекрасной Анны?" - думал штандартенфюрер, поглядывая искоса на русского танкиста. - "Беспородный щенок, пожалуй, да и только. Нет, Ягер, это лишь жалость в тебе плещется. И дай бог смерть обойдёт его стороной, а твоя жизнь уже решена."        Заключив относительно успокаивающий вывод о своих смешанных чувствах и переживаниях Клаус облегчённо вздохнул и улыбнулся Ивушкину, наклонившись к его уху.        — Hast du Probleme mit deinem Team? - спросил он, взглядом указывая на трудящихся ребят.        Коля взглянул на него уставшими, полными насмешки глазами и выдохнул сквозь зубы ему прямо в лицо, однако из-за разницы в росте в пользу немца горячее дыхание пришлось Клаусу аккурат в губы, от чего мурашки табуном прошлись по его телу, благо почти все участки кожи были скрыты под нацистской формой и этой странной реакции не было видно.        — Не шпрехаю я на фрицевском. Нихт ферштейн. - с ноткой раздражения ответил Николай.        Ягер насупился, подумал с минуту, а затем с акцентом произнёс, активно жестикулируя:        — Deine.. - указал на Ивушкина. - Ребята.. - глубокий вдох. - für dich... - снова показал на русского. - От...от.. Reden mit dir gut? Gut .. Mmm...Помощь?        Эти неожиданные и очень забавные попытки нациста говорить на русском развеселили Николая. Уж чего-чего, а такого он не ожидал, чтобы немец, да намеренно учил его язык. Вот уж диво дивное, чудо чудное. Рассмеялся от души русский танкист и подарил первую добрую, снисходительную улыбку Клаусу, а затем и вовсе ударил по-дружески по плечу, сказав:        — Ещё какой гут. Че, сегодня опять беседовать будем или как?        Ягер не понял практически ни слова и лишь отстранённо демонстративно повёл плечом, приосанившись и задрав подбородок, тем самым как бы говоря: "не забывайся где ты, а где я."        Ивушкин этот намёк понял и, шмыгнув носом, быстро сделал вид, будто о чём-то очень глубоко задумался, разглядывая свои потрёпанные пыльные ботинки. Но от его зоркого глаза не ускользнула расслабленная улыбка, на миг озарившая лицо немца, поэтому дулся он не долго и, мотнув по привычке головой, потопал к соотечественникам усердно трудиться: по болтику, неспеша выбивать свою свободу.        Вечером этого же дня неожиданно к командиру, пока он рассматривал нарисованную на песке карту полигона, подошёл весь состав танкового экипажа и устроил серьёзную взбучку. Началось всё с Василенка, который, как оказалось, был зачинщиком своеобразного бунта.        — Командир, мы тут з хлопцями поговорили. - тяжёлая мазолистая рука легла Коле на плечо и болезненно сжала. — Щось ты пристрастився до фрицев сильно. Особливо до того виродка лопоухова. Ходишь к нему, разговоры ведешь, вот недавно сміявся. Интересные он видать шутки розповідає. Може нам расскажешь, мы всі посміємося?        Повисла звоном тишина. Предательство. К сожалению каждому офицеру, полководцу, вождю, командиру рано или поздно приходится вкусить всю горечь этого слова. В голове у Коли пронеслась и засела поганая и очень неприятная мыслишка: "будет драка". Бесполезны оказались попытки сбросить руку с плеча, у Степана была мёртвая хватка, ясно говорящая о его твёрдых намерениях. Куда-то сразу делась та приветливая улыбка, те клятвы в вечной дружбе и доверии, всё то, о чём так уверенно заявлял украинец за столом в тот роковой день, когда Николай встретил его и с радостью взял к себе в команду мехводом.        Остальные двое молча стояли стеной, разминая кулаки, да так, что шанса на отступление и быть не могло. Но Ивушкин отступать и не планировал. Не в его духе это было. Развернувшись наполовину корпусом к Василëнку он набрал воздуха в лёгкие и произнёс:        — Вот она твоя волчья благодарность. В предатели меня записать вздумал! А ведь бок о бок бились мы с тобой. Позабыл всё, а?! Запамятовал, брат?        Под конец Коля почти перешёл на крик. Он смотрел с полной готовностью в чумазое, перекошенное от злости лицо и видел в нём такого же надзирателя, падкого до чужого спокойствия, как те фрицы, калечащие русских женщин и детей.        Ответ стал точкой невозврата.        — Не брат ты мне больше.        Первый удар пришёлся прямо в больную скулу и Колька до скрежета стиснул зубы, чтобы не завыть. У Степана были не руки, а кувалды, какими можно сваи в землю забивать. Махал он ими соответственно так же неповоротливо, с размахом, что позволило командиру извернуться и зайти с тылу. Зря времени не теряя Ивушкин со спины обхватил крепко руками шею Василëнка и принялся душить что есть мочи. А силушки к концу дня оставалось маловато, гудящие ноги выкручивало от боли, есть хотелось жутко, да впридачу весь день руками поработав под вечер они уже ни на что не годными становились. Тут ещё и разница была в массе и весе. Савельевич в этом лагере давно, уже наловчился где какой кусок выудить можно, так что голод его не так потрепал как Кольку, который ещё не оправился после трёх лет жестоких пыток, не смотря на редкие подачки Клауса, о которых знали только они вдвоём.        Тут-то двое сподвижников Степана и активировались: схватили что первое под руку пришлось и ударили командира по затылку, а тот сразу и повалился наземь. Голова трещала, всё вокруг плыло не хуже как на допросах, уши заложило, во рту появился неприятный привкус крови. Только и успел несчастный Колька руками голову закрыть и свернуться калачиком, как те сразу ногами давай пинать под рёбра, по корпусу, особо не целясь, куда попадут туда и пнут.        Приставленные к ним в качестве охраны фрицы, что стояли и наблюдали за этой картиной с усмешкой, видать почувствовали, что жареным запахло и только сейчас подошли разнимать мужиков. Покричали что-то на своём, винтовками помахали, да так и разогнали всех по углам.        Только кое как поднялся Ивушкин на четвереньки, качаясь из стороны в сторону, как вдруг тут же получил прикладом промеж лопаток. Свалился сразу напрочь, да так, что не подняться, а его и рады были ослабшего куда-то за ноги по земле волоком утащить. Не запомнил к сожалению он дороги, да и вряд ли бы это помогло, провалился в темноту на полпути и только усмешки их помнил, гадкие такие, противные...        В сознание пришёл русский танкист от знакомого способа пробуждения: ведро с ледяной водой освежило голову, а вместе с тем частично смыло следы побоев, оставив после себя лишь холод, пробивающий насквозь и не дающий вновь провалиться во тьму спокойствия, исходящий от мокрой, грязной, неприятно липшей к телу одежды. Осмотревшись вокруг он узнал это место, хотя ещё ни разу здесь не был. Комната точь-в-точь походила на его бывшую камеру пыток, только в этот раз окон в ней не было и всюду пахло сыростью, поэтому появилась догадка, что находятся они сейчас в каком-то подвальном помещении. В глазах Коли до сих пор картинка была размыта, но он смог разглядеть серые бетонные стены, выпачканные в чём-то тёмном, тусклых два фонаря, облепленные непонятно откуда взявшимися букашками и едва освещающие хотя бы половину пыточной, небольшой железный столик с какими-то инструментами в дальнем углу, а в противоположном на ржавой цепи свисала сверху чья-то оторванная рука, уже вся иссохшая и разложившаяся, по всей видимости находившаяся там для "украшения" и устрашения.        Сам Ивушкин был повязан по рукам и ногам какими-то старыми вонючими тряпками, затянутыми на несколько узлов специально так, чтобы впивались в кожу не хуже проволоки. И даже из них не мог ослабший солдат выпутаться, да и смысла особо не видел, бежать то некуда. Напоминала эта комната одну большую серую яму, в которую сбрасывают падаль на гниение. Снова почувствовал Николай холодное дыхание смерти прямо в гудящий затылок. Переводчиков с собой фрицы не взяли, стояли уже другие, с более разбухшими рожами, но всё такие же недовольные и озлобленные. "Значит опять ни за что бить будут" - с ноткой грусти подумал пленник и возвёл глаза к потолку, мысленно произнося молитву, какую за время скитаний по лагерям сам придумал и заучил.        Бурных эмоций предстоящее мероприятие не вызывало, скорее наоборот всё стало вновь каким-то серым, блеклым, расплывчатым и совершенно не важным. Безразличие к происходящему с головой захлестнуло Колю и он на секунду почувствовал как сходит с ума. Жизнь, как и фортуна, резко повернулась не тем местом: бывшие товарищи оказалась предателями, план побега можно сказать сорван, ведь нет точных гарантий, что сейчас ребята не настучат герркомендантам или кому похуже обо всём, свалив вину на командира, а возможно уже настучали и поэтому он здесь, так же совершенно непонятно почему его вот так без предупреждений увели, хотя относительно недавно Клаус заверял, что всё под контролем и пыток больше не будет.       Кстати о нём...        Он ведь обещал Коле, на первой же их встрече уверял, что этого кошмара больше не повторится, в глазки заглядывал, тон выбрал успокаивающий. А вон оно как оказалось, что слово фрицевское и гроша не стоит. Обманул наивного Кольку как ребёнка малого, а может и вовсе разочаровался, наигрался, нарадовался, да и кинул, как сломанную, надоевшую игрушку.        Горько стало от таких мыслей, зажмурился русский солдат, кляня себя за то, что повёлся как дурак, что доверился, а главное кому - заклятому врагу, последней твари паршивой. Знал же ведь, а всё равно сердце доброе все невзгоды и тяготы вынесло, вытерпело и не разучилось доверять, любить, дружить. За это и поплатилось. Прав был Степан Савельевич, слишком уж сблизились они с немчугой поганой, совсем одурел с ним Ивушкин и теперь даже рад был, что скула нарывает, болит, помнит крепкие руки мехвода, который оказался прав. "Поделом мне" - подумал Колька и поднял усталый обречённый взгляд на своего мучителя.        Не помнил он уже какой по счету раз ему в кожу иглы вгоняют, только кровь свою видел и то еле-еле, скорее чувствовал запах железа, да тонкие струйки, стекающие вдоль пальцев. От боли Коля уже не мог кричать, ибо от криков он разодрал себе горло и сорвал голос когда ему насильно вливали какую-то жидкость, которая мгновенно скрутила живот и обожгла внутренности. После этого воспоминания были отрывками, отдельными кадрами, а после и вовсе простыми мелькающими картинками, ведь в глазах больше не было чётких силуэтов, а вместо них плывущие пятна, беспощадно впивающиеся всё новыми и новыми орудиями в измученное тело.        Проклятые мысли всё равно не унимались, лишь сильнее распаляя огонь обиды внутри. За что с ним так? Почему это происходит? Эти вопросы он задавал не им, нет, он вопрошал у Бога, в которого до сих пор не верил, у справедливости, которую так трудно было найти в эти поистине ужасные времена.        Но вот случилось чудо: пытки почему-то прекратились и Коле на секунду показалось, что вместе с ними ушла вся боль, но это было не так. Израненное тело камнем лежало посреди комнаты в луже собственной крови и других выделений и лишь хриплое, тяжёлое дыхание, да редкие всхлипы давали понять, что этот человек ещё жив. В месте, где должна была находиться дверь, показался маленький кусочек света и чей-то тёмный силуэт. Николай из последних сил приподнял голову и пытался присмотреться кто там, но зрение подводило и силы очень быстро покинули его. "Мама, мамочка" - думал несчастный, роняя невыплаканные слезы, которые так долго хранил, не давая повода нацисту поглумиться над чужим страданием. "Теперь всё будет хорошо, она пришла за мной" - в душе ликовал почти спятивший Колька, чувствуя, как тёмная бездна постепенно затягивает его в последний путь. На фоне была слышна чья-то очень злая, звериная ругань, выстрелы, удары и хлопок тяжёлой железной двери, но всё это постепенно угасало, становясь одним сплошным шумом. Последние, что помнил пленный это чьё-то совсем человеческое прикосновение к его растрепанной грязной макушке и то как нежными движениями чьи-то пальцы в перчатках поглаживают больную голову. Хотя возможно ему всего лишь показалось и это было ничто иное как ложное ведение в полумертвом бреду. Долго не просыпался Николай с того случая. Выкроив минутку свободного времени, да так, чтобы никто не знал и не видел, смотрел на его спокойное расслабленное лицо Николаус, сидя рядом у больничной койки и поглаживая спутанные вымытые волосы. С того инцидента минуло два дня, а несчастный русский танкист всё никак не приходил в себя, не смотря на старания лучших врачей лагеря.        Ягер и помыслить не мог, что даже здесь, в этой яме для отбросов, в которую скидывают всех, чья учесть лишь смерть, найдутся предатели и твари похуже тех, каких он повидал за свою жизнь. Настали тяжёлые для них с Колькой времена, когда даже простой рядовой солдат может оказаться последней сволочью, стучащей на всех и смеющей раскрывать свой поганый рот на такого человека как Клаус. Да-да, даже среди немцев появились предатели, копающие под него, доложившие об их якобы тёплых, дружеских отношениях с русским. В качестве "проверки" данного показания Вольф и его тайные сподвижники решили поиздеваться над русским пленником и заодно посмотреть на реакцию Клауса, как только тот об этом узнает. А реакция была что ни на есть яркая, пылкая и бушующая. Такая, при которой увернуться от гнева нациста было практически невозможно. Это тоже стало первой новостью, о которой доложили, и хоть каким-то пешкам не поверили с первого слова, это не значит, что теперь не будет слежки за каждым действием штандартенфюрера, особенно в отношении Ивушкина. Вот теперь-то немец покажет им всё своё мастерство, вывернет наружу годы тренировок общения и обращения с вонючими крысами. Ничего, что придётся снизить до минимума какое-либо контактирование с Николаем, это уж он как-нибудь переживёт, главное чтобы Коля вообще очнулся, а там война план покажет.        Из собственных размышлений Клаус был вырван каким-то движением со стороны больного, которое он заметил боковым зрением. Неспокойные светлые ресницы раненного тревожно задрожали, тяжёлые веки покрылись морщинками и с трудом поднялись, показывая миру тусклые, серые глаза, в которых, казалось, до сих пор стоят застывшие слезы. Бледные губы ниточки зашевелились и послышались тихие стоны, скрежет зубов и болезненное кряхтение.        — Sei ruhig, bitte. Ich bin's, Klaus. (Будь спокоен, пожалуйста. Это я, Клаус). - сказал шёпотом немец и осторожно приложил руку ему ко рту, заглушая стоны боли. Знал бы русский, какое мгновенное спокойствие и тепло разлилось в тот момент по телу Ягера, согревая душу. Скромная радость и надежда расцвели на его лице и желание быть, сражаться, любить нахлынуло сильнейшим потоком, с новой силой разгоняя кровь по венам, да так, что бледное лицо озарил впервые за эти долгие траурные дни слабый румянец, отличающий Клауса от ходячего трупа, каким он выглядел чаще всего в морально нагруженные времена.        Ивушкин сразу не понял что происходит и где он находится, поэтому попытался схватиться за чужую руку, но попытки поднять собственные были тщетны. Слабость во всём теле не давала пошевелиться. Сознание ещё плыло, а потому боль была тупая, далёкая, хотя возможно он просто уже привык. А между тем догадавшись, что его призывают к тишине, Коля всеми силами заставил себя замолчать, плотно сомкнув тонкие губы, от чего их совсем перестало быть видно. Сказанное только сейчас дошло в полной степени до него и он впился взглядом в знакомые очертания, которые там, в аду, не раз проклинал всеми способами, какие знал. "Пришёл таки, гадина" - подумал Ивушкин, изловчился и вцепился зубами что есть силы в указательный палец немца.        Клаус этого не ожидал, но внимания особо не обратил, сдавленно выдохнув и подавив болезненный рык, лишь отдернул руку и слабо улыбнулся, давно привыкнув к непокорности русского. Осмотревшись и заодно глянув на часы он достал из рукава серебристый скальпель, демонстративно повертев его перед лицом Коли, а затем осторожно взял его правую руку, расправив чужие пальцы и погладил своим большим мозолистую, израненную ладонь. Ивушкин было дёрнулся, но Ягер крепче сжал его запястье и положил вторую руку на худую впалую щеку, заставив посмотреть на себя.        В бездонных глазах читалось столько боли и сочувствия, что Николай засомневался в своих обвинениях в сторону этого человека. И впрямь, разве стал бы он сейчас тут сидеть с ним? Глумиться он вроде не собирался, а значит есть повод задуматься о том, виновен ли немец, ведь судя по всему он и сам обо всём узнал слишком поздно. Непреодолимое желание задать много вопросов, разъяснить всё здесь и сейчас было пресечено на корню больным горлом, по-прежнему слабым и ни на что не годным, кроме хрипа. Во рту стояла настоящая пустыня Сахара, хотелось сделать хоть глоток, но вместе с тем больной понимал, что не сможет сейчас выпить даже кружки, ибо такая режущая боль пронзала при каждом сглатывании, что хоть руки на себя накладывай и в гроб ложись.        Тем временем Клаус уже вложил скальпель Коле в руку и загнул его пальцы, образовав кулак, сжимающий прибор. Последний раз проведя руками в перчатках по выпирающим костяшкам он с тяжестью на сердце глубоко вздохнул и сказал, отстранённо глядя в сторону, будучи не в силах созерцать несчастного Кольку, потухшего, посеревшего, разбитого:        — Benutze es mit Bedacht. (Используй с умом.)        Жестами показав на скальпель, а затем на голову, Клаус на последок не сдержался и наклонился к лицу русского, шепнув на прощание:        — Wir werden uns noch unterhalten. Ich verspreche. (Мы ещё поговорим. Я обещаю.)        Стараясь обозначить хоть какой-то перевод знаками, он жестикулировал руками и поняв, что примерно его слова разобрали, сдержанно кивнул, закусив губу, резко поднялся и пошёл как можно скорее, размашистым солдатским ровным шагом прочь из палаты.        Между ними так и осталась стена невысказанности, недоговоренности, каких-то тайн и загадок, которая плотным слоем временно разделила их, давая возможность хорошенько обдумать произошедшее, взвесить все "за" и "против", выбрать сторону, разобраться в чувствах.        Однако Коле было сейчас явно не до самокопания. Ему бы с планами на будущее определиться, новые составить, продумать линию поведения при допросах, которые обязательно последуют, и придумать правдоподобную историю, да так, чтоб не подкопать.        План побега сорвался, неизвестно допустят ли его к танку и оставят ли вообще эту затею с тренировкой в живых. Благо есть время на размышления, пока он торчит в своеобразном госпитале, явно предназначенном для раненных нацистов - это он понял по идеально белым, не обшарпанным стенам, чистым окнам без решёток, новым и абсолютно свежим койкам, на которых стирали бельё явно куда больше, чем раз в неделю, прикроватным светильникам и свежему прохладному запаху. Это всё подтолкнуло на нужные мысли, которые грели израненную душу и подавали надежду: раз Клаус пришёл к нему, устроил комфортное лечение, дал какое-никакое оружие для самозащиты, да ещё что-то наплел на своём, явно положительного характера, то значит он на стороне Коли, значит временно они в одной связке, значит он не один. Возможно нацист при этом преследовал какие-то свои личные цели, но это не имело большого значения, ибо Ивушкин сам планировал как только появится возможность как можно скорее выбраться отсюда всеми способами, в том числе предательство не было исключением. Заверив себя, что это временное взаимоиспользование он мысленно согласился играть по правилам немца, тем самым доверив ему свою судьбу. В таком незавидном положении как сейчас находятся только будущие покойники, поэтому даже если летальный исход будет неизбежен или Клаус подведёт терять по любому нечего. Жаль только, что не увидит он прекрасную Аннушку напоследок, светлое личико которой надолго засело в памяти русского солдата. На этом силы вновь стали покидать Кольку и он невольно, сам того не заметив, вновь провалился в тёмную бездну.