Человек Кембриджский (Homo Cantabrigiensis)

День прошел так, как давно не проходили дни Йорна в родительском доме. Несмотря на то, что сопение и чавканье слона в комнате было отчетливо слышно абсолютно всем, домашние старались «быть здесь и сейчас» для тяжелобольного. При этом Йорн себя тяжелобольным вовсе не чувствовал. Кроме слабости, болезненного ореола на голове вокруг трепанационного отверстия и некоторого дискомфорта в заживающем языке, ничего не будило в его дремлющей памяти воспоминаний о случившемся поругании. А что было до концерта – почему-то Йорну совершенно не приходила мысль об этом задуматься. В его мозгах словно бы не переключался нужный тумблер, и оттого ракшас пребывал вместе с остальными домочадцами исключительно в текущем моменте, чувствуя себя отменно. Давящее, немного болезненное онемение в груди почти прошло. Джон, срочно вызванный из клиники, приехал с доктором Хэмишем. Рой, как уже давно было заведено в этом семействе, в очередной раз помогал доктору Сорренто спасать ракшаса. Врачи осмотрели пострадавшего, подтвердили друг другу, что вчерашнее улучшение было предвестником сегодняшнего пробуждения сознания в Йорне, провели неприятную процедуру смены повязки и исследование заживающей раны у Йорна слева повыше лба. Джон был взволнован и гораздо менее сдержан, чем обычно, а доктор Рой нервно шутил: – Вот так вот, Йорис: один прогиб – и ты погиб! Хотя, заживает, надобно заметить, как на собаке, причем, бродячей. У тебя в родословной дворняги не числятся? Впрочем, если судить по любви к спанью на деревьях, ты у нас исключительно благородный хищник! Наподобие… – Рой пощелкал по своей привычке пальцами, – Тьфу ты! Ни одного обидного сравнения в голову не приходит, Йорис подскажи древесного хищника? – Бобер? – оскалил клыки Йорн. – Да ну тебя! – А вы знали, что зубы бобра содержат железо? – сообщил Йорн рандомный факт, выразительно смотря на доктора Роя. – Нет. Так тебя бобры погрызли! – Скорее, жуки-кожееды. Почему Йорн вспомнил про кожеедов? А, впрочем, какая разница… И далее в подобном ключе. Рой остался на ланч, который благодаря хлопотам Элис больше походил на праздничный обед. Это обстоятельство тоже удивило Йорна. В теории он знал, что доктор Чезвик вполне себе умеет готовить, но, кажется, совершенно забыл, как это выглядит на практике: братья Сорренто и Йорн занимались освоением кулинарии с детства, потому что у Элис никогда не было времени на готовку. Пару раз, правда, эксперимент с «радикальной автономией» закончился неприятностями: Брайан, помнится, подзудил шестилетнего ракшасенка выпить стакан молока, причем ему удалось провернуть пранк два раза с перерывом в несколько дней, пока в дело не вмешались старшие. Он стал для ракшаса, пожалуй, первым опытом противостояния манипуляциям и человеческому морбидному любопытству пополам с безотчетной пассивной агрессией. – Йорн, ну-ка, скажи мне, – объявил доктор Рой, прихлебнув за столом красного вина, – что ты видишь? – Галстук, – пожал плечами Йорн, смотря на то, как Рой дергает свой галстук, словно приманивая ракшаса на наживку. – И все? – хитро прищурился Рой, крутя в руках огненно-фиолетовую «селедку» с рядами опаляющих сетчатку оранжевых точек. – Яркий. Я знаю, что вы любитель экстравагантных галстуков, Рой, равно как и эксцентрических носков. – О как! – с преувеличенной и таинственной многозначительностью доктор Хэмиш подмигнул Джону. Тот улыбался, посверкивая очками в тонкой оправе, и морщинки в уголках его глаз тоже как будто улыбались и посверкивали. – Я что, опозорился, что ли, каким-то образом? – Посредством галстука…– захихикал Брайан. – Да ты, дорогой мой, влюбился в этот галстук, – расхохотался Хэмиш. – Элис, вцепился твой сынок и не отпускал, пока я его с себя не снял – галстук сиречь. Но зато стены перестал царапать, увлекся малыш. Вот я испрашиваю, что ты в нем углядел, Йорис? – Слушайте, а он точно не под кислотой был, а? – ехидно поинтересовался юный Сорренто. – Нет, там следы кучи анестетиков и транквилизаторов, но не этого, – глухим голосом ответил Джон. – Вообще-то он с оптической иллюзией, – опять поспешил перевести разговор в юмористическое русло доктор Рой. – Должно казаться, что точки шевелятся. – Ну вы же знаете, что я к большинству оптических иллюзий невосприимчив, – возразил Йорн, отрезая кусок стейка с кровью. – Мне не кажется, что они шевелятся. Тебе кажется? – обратился Йорн к Элис, а Рой перегнулся через стол, демонстрируя галстук доктору Чезвик. – Очень даже, – кивнула матушка. – Туда-сюда поворачиваются. – Мне тоже, – зевнул, прикрыв рот рукой, Брайан. – В скучном мире ты живешь, Братец Уткокролик. – Я просто не живу в мире иллюзий и вижу вещи такими, какие они есть, – Йорн оскалился, а Брайан медленным и ленивым жестом ткнул его кулаком в плечо со словами: «А каким ты видишь это?» – Моя теория, – сказал Рой, – что ты протащился по моему галстуку, ибо внезапно увидел иллюзию. Может, обрабатывающая способность у тебя в мозгах снизилась или что-то подобное… – Я его хотя бы не жевал? – спросил Йорн. – О, боже… – ракшас закрыл лицо рукой под смеющимися взглядами отца и доктора Роя. – Главное, что себя к кровати им не привязывал и не просил наказать, – заржал Брайан. – Брайан! – всплеснула Элис. – Извините, профессиональное… – Запомни, мальчик мой: галстук – это для любителей, – доктор Рой покровительственно похлопал младшего Сорренто по плечу своей крепкой хирургической рукой. И все в таком духе. После ланча доктор Хэмиш выпил еще бокал вина и пригласил доктора Сорренто «произвести лечебное окуривание слизистой» в саду, но Элис вдруг пришла идея совершить не менее лечебный променад по окрестностям, что было для Йорна позабытым удовольствием из далекого детства. Предложение одобрили большинством голосов после чего небольшой, но шумливой толпой вывалились из дома и отправились к полю, разделенному посередине тополиной рощицей. Джон и Рой ушли вперед и энергично обсуждали последнюю доктрину, опубликованную «Нексусом», распространяя вокруг себя клубы сигарного дыма. Брайан травил байки из жизни «Министри» про чудаковатых клиентов-фетишистов, устраивающихся на работу дрэг-куинз и какой-то молодой латексной художнице с мощными иммерсивными исталляциями, которые влезают в мозг покруче всякой «Виртуалити-Лайф». – Проблема иммерсивного экспириенса «Виртуалити» в том, – заключил Брайан, – что люди, которым дана радикальная свобода претворить в жизнь свои грезы, обнаруживают, что ни о чем не грезят. Им позарез нужны чужие галлюцинации…м-да… Элис шла под руку с Йорном, рассеянно кивая старшему сыну, и при этом с особенным усилием сжимала бицепс ракшаса. И снова чувствовался в ее жесте слабый, смутный намек на некую болезненность. Обычно Элис осторожничала, старалась не вторгаться слишком навязчиво в личное пространство не-человека, памятуя о нелюбви одиночного хищника к тактильным излишествам. Возможно, стараясь воспитывать ракшаса в гармонии с его природой – тем, как господа Сорренто его природу себе представляли – Элис усилила естественное качество, которое вполне можно было изжить. Но сейчас она словно махнула рукой на ею же созданные опасливые предрассудки и старалась прожить всем своим существом каждое взаимодействие с не-человеком, которого называла сыном. Чудище, жующее галстуки и выдавливающее целый тюбик зубной пасты себе на ладонь, произвело на нее неизгладимое впечатление, и доктор Чезвик будет отныне просыпаться в холодном поту, вспоминая, как нестабильна и уязвима мозговая структура, создающая грезу под названием «личность». Одна маленькая дырочка в тыкве – и ее ненаглядный Йорис превратился в какого-то благодушного мистера Хайда с повадками енота-полоскуна. Йорн, впрочем, про себя отметил, что почти не чувствавал внутреннего сопротивления, когда матушка брала его руку или легонько приобнимала за плечи, а вот от Брайана, отца и доктора Роя, даже когда последние проводили неизбежные медицинские манипуляции, Йорн потихоньку отползал, повинуясь безотчетному порыву быть подальше от человеческих самцов. Возвратившись, Рой объявил, что протрезвел после столь идиллического променада и готов сесть за штурвал истребителя, на что Элис хмыкнула: – Слышала я краем уха ваши разговоры, господин доктор, если уж тебя Нексусовская политика настраивает на идиллический лад, ты еще тот бдсмщик. – Но согласись, что протрезветь заставляет на раз! – хохотнул доктор Хэмиш, расцеловавшись с госпожой Чезвик и пожав руки мужской части странного семейства. – Не теряй голову, Йорис, без нее таракан живет, максимум, две недели. Ты по краю пропасти, можно сказать, прошел! – Доктор Хэмиш, а ты точно протрезвел? Что-то ты ребенка обижаешь целый день? То бобер, то таракан… – смеялся Джон, выпроваживая его к машине. – Я же с любовью! Хочу заверить, что у Йориса есть устойчивый образ себя, поэтому, каким бы животным я его ни назвал, он свое дело туго знает. Верно я говорю, Йорис? – Хрю-хрю, доктор Хэмиш! – Вот, это мой мальчик! И тебе от всего сердца хрю-хрю! Вечером Элис снова готовила, а Йорн по старой семейной традиции мыл посуду, потому что Брайан по столь же старой традиции самоустранился, ибо для него уклонение от уборки и мытья посуды в родительском доме было с самого детства вопросом принципа. Особенно когда под рукой имелся Йорис. Потом братья лениво музицировали у Йорна на лоджии, хотя Брайан был больше склонен сплетничать и курить, нежели музицировать. Конец вечеру положил стук по косяку. Джон появился на пороге и с намеком сказал, что заливистый детский смех он готов слушать круглыми сутками, а вот конское ржание – только до двенадцати. – Ты слышал, эрманито? Постарели мы, отплясали свое и отсмеялись… – с глубокомысленным видом провозгласил Брайан, откладывая гитару. – Где мой заливистый детский смех? А нет его! Он огрубел, охрип от сигарет и жизненных невзгод… – И вас, красавица, и вас коснется тленье, и вы сгниете до костей…– подпел Йорн. – Drama queens, – отец махнул рукой и пошел к себе в спальню. – Что ж, бон писсуар, мон фрер, постарайся не расплескать свое Selbst во сне. Наверное, еще пара-тройка дней, не исключено даже, что целая неделя, прошли бы в обстановке семейной безмятежности – ровно до тех пор, пока Джон и Элис не решили бы приступить к следственным мероприятиям. Однако обстоятельства распорядились так, что Йорново послеоперационное блаженство схлопнулось на следующее утро самым неожиданным и крайне неприятным образом. Ракшас мирно завтракал вместе с приемными родителями, перебрасываясь веселыми малозначащими фразами и доброжелательными подколками. Брайан проснулся позже всех и стоял на пороге кухни в майке и пижамных брюках. Орудуя зубной щеткой, он периодически пытался вклиниться в разговор со своими перемазанными в зубной пасте пятью центами, но большого успеха у публики не имел, Элис сказала, что он неразборчиво журчит, словно неисправный кран. Брайан зажурчал громче и возмущеннее, но внезапно среди этого клокотания Йорна насторожил посторонний звук. Он донесся из противоположной части дома. Ракшас шикнул на домашних и прислушался, отложив вилку с ножом. Остальные притаились и тоже навострили слух. Из дальнего холла, где находилась дверь, выходившая в сад, слышалось шуршание, какое-то щелканье, а потом разбилось стекло и посыпалось на пол. Йорн метнулся устрашающе беззвучно со своего места и выхватил из подставки, стоявшей возле раковины, длинный шеф-нож с узором под дамасскую сталь. Брайан последовал его примеру, отбросил зубную щетку и кинулся к ящикам, отыскал кухонный топорик. Джон и Элис тоже повскакивали и растерянно смотрели на дверной проем. – Вы с ума сошли! – шепотом вскрикнула Элис и выразительно посмотрела на сыновей, не зная, чего бояться больше: нападения бандитов или наказания, которое грозило за самооборону подобным оружием. Йорн раздраженным жестом показал ей, чтобы помолчала. В дом кто-то вошел, причем не в единственном числе, и явно не старался замаскировать свое вторжение. Неизвестные, судя по приближающемуся шуму, заглянули в гостиную, в ванную, потом в столовую и ломанули прямиком в кухню. Йорн слышал их негромкие голоса с характерным дворовым говорком. Пронеслось еще несколько секунд, и на пороге с угрожающим матерным рыком материализовался Косой, за ним теснились Болт и какой-то еще худой, длинный и чернявый пацан с цыганскими чертами – Йорн его не знал. Болт и Косой крутили в руках самодельные биты и легонько, но угрожающе постукивали ими по стенам. Длинный был вооружен толстым куском арматуры. – О! Какие люди и без конвоя! – приветствовал Йорна Косой. Он провел пятерней сначала по гульфику, потом по бритой голове, после чего протянул руку издевательски, словно для рукопожатия. – ВЫ, БЛЯДЬ, ОХУЕЛИ, ЧТО ЛИ, В КОНЕЦ?!! – взревел Йорн, совершенно теряя самообладание. Столь неподдельного, дистиллированного возмущения он, кажется, еще ни разу в жизни не испытывал. Даже когда его облили мочой в школе, он сохранил способность абстрагироваться от ситуации и механически принимать контрмеры против хулиганов. Но лицезреть шайку в родительском доме было чем-то за гранью. – ВЫ БЕРЕГА СОВСЕМ ПОПУТАЛИ?!! Йорн был разъярен и раздосадован до степени, не поддающейся описанию. Во времена Полосатого устав позволял вломиться в дом члена ячейки только в одном случае: если боец оказался гвардейским коллаборантом самого гнусного толка – информатором, подстрекателем или какой-то еще отъявленной мразотой. Тогда предполагалось переубивать у него на глазах всех домашних, кто попадется под руку. Но ничего даже близкого за все существование анархистов ни разу не вскрылось, и посему сицилианская вендетта оставалась лишь предметом влажных фантазий некоторых бойцов – Косой был в их числе. Втягивать во внутренние разборки не относящихся к ячейке людей Полосатый запрещал как по практическим, так и по этическим соображениям. И столь жестко насаждалось это понятие о замкнутости и изолированности организации от внешних связей, что Йорн потерял дар нормальной человеческой речи, увидев, как гоп-компания растоптала одну из святейших заповедей социальной гигиены. Косой, когда услышал приветствие, пересыпанное матюками, ни слова не говоря, размахнулся битой и жахнул по вымытым вчера вечером тарелкам, которые стояли рядком в сушилке. Тарелки с оглушительным посудным звоном разлетелись по всей кухне метеоритным дождем. Элис громко вскрикнула. Брайан тихо процедил какое-то ругательство. – Воу-воу! – Джон сделал попытку вмешаться, выставляя руку вперед, словно хотел ею защитить жену. – Давайте мы не будем терять голову! – Папаш, я не с тобой пришел разговаривать, – ответил Косой. – Я вот с этим перетереть хочу, – он указал битой на Йорна. – Пойдем, выйдем! – рявкнул ракшас и кивнул в сторону окна. Кожа на носу и возле губ у ракшаса дергалась от злости и напряжения. – А, не, чувак, поздняк метаться. Раньше надо было соображать и хуйню не городить, – желчно осклабился Косой. – Я смотрю ты тут это… – он вальяжно, но с пристальной внимательностью отслеживая движения Йорна, сделал пару шагов внутрь кухни и осмотрелся. – Короче, хорошо время проводишь, как я погляжу. А, Гриллз? С семьей. Чаек, яички, м-м-… – он потянул носом воздух, как эксцентричный киношный злодей, но Йорн заметил, что губы у Косого дрожат. – Вы какого дьявола приперлись, я не понимаю? – прошипел Йорн, снизив тон, но продолжил испепелять Косого взглядом и недвусмысленно поигрывать ножом. Не отвечая, Косой вдруг прыгнул к накрытому столу и снес битой все, что на нем стояло. Тарелки с яичницей и булочками, графин воды, масленка, чашки и столовые приборы обвалились гремучим водопадом на пол. Элис с тихим визгом отскочила в сторону и спряталась за Джоном. Йорн чуть отступил и краем глаза глянул на бледного Брайана. Брат смотрел то на вторженцев, то на ракшаса со смесью непонимания, страха и гнева. Йорн всегда знал, что за Брайаном не водится этой безбашенной, маргинальской неустрашимости гопника, особенно трудно ему приходилось перед лицом физической угрозы. Брайан был, скорее, нахален и дерзок, уверен в своей способности «порешать вопросики», если у него имелось время подготовиться и изучить «расклады». Однако, когда трое ухорезов сунули ему биты в нос, Йорн увидел, что хладнокровие дается юному Сорренто не без труда. Подобное выражение было у Брайана два года назад в Швейцарии после падения с «Тарантулы», когда старший переломал себе кости и разнес напрочь левый локоть. От боли, шока и осознания, что не может встать с дороги, Брайан балансировал на самом краю сильнейшего приступа паники, пока Йорис, отделавшийся лишь ушибами, вызывал экстренные службы. – Ну, давай, че? Почикай меня! – предложил Косой, с кривой ухмылкой. – Покажи семейству, че ты за гусь… и Гвардии заодно, они ебать, как заинтересуются. – А ты, я смотрю, совсем скурвился? Гвардейские сапоги лизать будешь, чтоб Система нас с тобой рассудила? Ничего не жмет? Ссучился? – проговорил Йорн, все еще не понимая, о чем Косой толкует. – Я тебя последний раз спрашиваю: че те надо? – Ах ты ж гнида, блядь! Тут Косой, хоть и опасался ввязываться в прямое противостояние с Гриллзом, тем более, когда у того нож в руках, не вытерпел, и, сохраняя достаточное расстояние, попытался ткнуть ракшаса концом биты в солнечное сплетение. Йорн увернулся, пропустив биту мимо корпуса, но в ту же секунду схватил Косого за руку и дернул на себя, выставляя вперед нож. – Господи!!! – закричала Элис в страшном смятении. Джон охнул, закрывая ее собой. Болт и длинный, казавшийся наименее уверенным из всей компании, встрепенулись и дернулись, сделали шаг вперед, замахиваясь и не успев сообразить, всадил ли Гриллз нож Косому прямо в живот. Однако в следующие несколько долей секунды Йорн перехватил Косого, сделал захват и прижал нож лезвием к горлу, сильно вдавив в кожу. Брайан подхватил выбитую у того из руки биту. – Бля…с-сука… – выдавил полосатовец. – Смотри, не порежься, если башкой будешь вертеть и кадыком кренделя выплясывать, – прошипел Йорн ему над ухом, с диким выражением скаля зубы. Затем он потащил противника на середину кухни, чтобы встать между приемными родителями и бойцами, ощетинившими свои орудия народного гнева. – В САМЫЙ ПОСЛЕДНИЙ РАЗ, СУКА, ЗАДАЮ ВОПРОС! – заорал Йорн. – КАКОГО ХУЯ ТЕБЕ, МУРЛО, ЗДЕСЬ ПОНАДОБИЛОСЬ? – мельком он покосился на приемных. Джон и Элис были ошеломлены способностью их ребенка остервенело реветь с совершенно бандитскими интонациями и отнюдь не кембриджскими выражениями. Они, конечно, знали, как Йорн умеет орать в микрофон, но это было другое… – Да ты чо, Гриллз! Сам-то не охуел в натуре? – вступил в диалог Болт, жестикулируя битой. – Ты сам-то не охуел, бля?! В натуре охуел, бля! Ты ему обещал, сука! Тебе все сделали в лучшем виде, а ты че, блядь, сделал?! – Че я тебе, блядь, сделал?! – лаял в ответ Йорн. – Кто здесь чего кому сделал, вашу мать? – Да ты че…на дурачка, что ли… – надсадно сипел Косой, чувствуя, что в Гриллзе в равной степени сильны два желания: не доводить дело до мокрухи и свернуть ему шею. – КАКОГО, НАХУЙ, ДУРАЧКА? – ревел Йорн в ответ, зажимая его изо всех сил, словно в стальных тисках. – ВЫ ЧЕ, ОБДОЛБАЛИСЬ, СУКИ, НАХУЙ?!! Что в прошлый раз, как ебаное зверье, невозможно спокойно разговаривать, а сейчас-то чего вас кроет… Упарываться, что ли, начали… с горя, мля… – А ты че, блядь, не помнишь, за чем, гнида, приходил в прошлый раз? – орал Болт, скача туда и обратно перед Йорном. – Ты не помнишь, что ли, падла? Ты сам-то чем упарываешься, потрох сучий? Хвост между ногами – приполз, ай-ай-ай, компромат на меня, грозятся Гвардии сдать, спасите-помогите! – издевательски блеял он, изображая Йорна, и, без сомнения обращал свои слова к семейству Сорренто. – Тебе все обеспечили! Без пизды! По-братски! И че бля? Ты че думаешь, ты просто так наебешь и соскочишь что ли?! Ты совсем дебил, что ли? – Гондоны, блядь! – рявкнул Йорн и отпихнул Косого подальше от себя и собравшихся в углу родителей. И вдруг на ракшаса потоком нахлынул весь прошедший месяц, словно компьютер с бешеной скоростью восстанавливал и загружал поврежденные файлы. И было это так словно мозг не вспоминал забытое, а внезапно решился подумать о том, что прекрасно знал, но скрывал от Йорна. Йорн ощутил, что ему сделалось физически плохо от проносившихся буквально перед глазами кадров. В затылок словно ударило чем-то горячим. – Где твоя докторица?! – тем временем гневно вопил Косой, прижимая ладонь к порезу на шее. – Где, эта русская сучка? Фашистка гребаная! – Она – не русская, и хватит орать, блядь, на всю улицу!!! – охрипнув зарычал Йорн. – «Что скажут соседи», да? Виджиланс репорт напишут? Это твои проблемы! Ты лучше подумай хорошенько, что ты мне сейчас скажешь! Неужто ты, клоп постельный, думал, что, если съебешься на две недельки, все такие: «Ну, ладно, не судьба, поебать…» и ХУЙ ПОЛОЖАТ НА СТЕНЛИ?! –Косой впервые назвал сына по имени, а не каким-нибудь дурацким прозвищем. – Ты реально дегенерат совсем?! – Слушайте, я могу объяснить, что произошло, только не здесь, – сильно сдувшись, отвечал Йорн. – Да похуй мне твои объяснения!!! – Косой взвился и почти взвизгнул сорвавшимся голосом. – А нахуй ты тогда приперся сюда, если тебе мои объяснения похуй? – передразнивая его, опять повысил голос Йорн. – Тебе че, блядь, истеричке, аудитория побольше понадобилась? – Как ты меня назвал?! – Как слышал, епта! Клоун… Ты хочешь в ситуации разобраться и ее исправить или твой потолок – это припадок в супермаркете? Я тебе с самого начала сказал: пойдем, выйдем и поговорим, как мужики! – Говори сейчас: где твоя прошмандовка? Ее даже в «Виртуалити» ни хуя нет. – Мы все, блядь, приготовили, что она сказала. Че, думаешь, легко было из больницы пиздить? У личинуса за эти две недели знаешь, какие глюки пошли? А ты тут, мудак, сидишь, чаи гоняешь, падла лживая! – Во-первых, не «прошмандовка», а врач высшей квалификации, – не разу не онколог, правда, подумал Йорн про себя, но неважно. – Во-вторых, ты знаешь, в какой заднице я был эти две недели? Мне пихали в рот электроды и дыру в черепе просверлили, тот самый урод, ага! А в Нино он стрелял из травмата почти в упор! – кажется, Йорн спиной ощутил, что при этих его словах вытягиваются и переливаются всеми кардиоваскулярными оттенками лица у Джона, Элис и Брайана. – Я в отключке был, извини, братан, немножко прошляпил последние новости. И ты знаешь, я понятия не имею, где Нино. Я даже не знаю, жива она или нет, – с ледяной и ядоносной яростью произнес Йорн, скаля зубы. – И где прямо сейчас достать тебе новую, я тоже в душе не ебу! Я прекрасно понимаю, что это полное дерьмо, ты можешь хоть головой тут все стекла побить, но ни хера от этого не изменится. Это называется ебаный форс мажор. И, позволь заметить: натужно усираться под себя – не самый эффективный способ выбраться из кучи дерьма.