Человек Кембриджский (Homo Cantabrigiensis)

Из наполовину разломанного проема балконного окна на третьем этаже заброшки открывался величественный вид: на Лондон, будто карнавальный парад, наступала майская гроза. Мелкие капли уже сыпались с неба, иногда залетая внутрь бетонной коробки. С собой они приносили аромат озона, но упав на пол, поднимали в воздух частицы вездесущей бетонной пыли. Запахи сухой рукотворной старости и влажной органической весенней юности, налетевшей с заросшего деревцами пустыря, смешивались в воздухе в дорогой сердцу любого паркурщика букет. Аромат затопленной весенним дождем улицы – молодость, дерзание, покалывающие в пальцах искры ускоренного метаболизма, готового сожрать гору бургеров и дойти пешком до луны. Бетон и ржавчина – легкий смрад гниения чьих-то былых судеб, летопись давно ушедших в прошлое бытовых забот, неприбранной утвари, нераспиленного на металлолом оборудования, изживших себя планов и жизненных стратегий. Летопись недалекого прошлого, которое никто не любит и не уважает, похожего на старого бомжа, чьи истории никому не интересны, кроме молодых хулиганов, имеющих все шансы превратиться через время в таких же бомжей. Заброшенный дом походил на покинутое гнездо гигантских кочующих насекомых, даже своим пепельным цветом бетон был сродни осиной бумаге. Вся его сложная функциональная архитектура, ходы, лабиринты, скопления ячеек под слоями теплоизолирующего материала возникли словно бы из какого-то строительного инстинкта и оказались покинуты в один момент без сожаления… А, может, и с сожалением. Зеленеющий пустырь простирался далеко к горизонту и вклинивался в городскую застройку. Казалось, что он смотрел на устланное тучами небо с глумливой шпанистой улыбкой, бросая вызов грозе. Над центром между облаками ширяли пока еще беззвучные, тусклые молнии. Вчера с правой стороны панорамы, на большом удалении можно было наблюдать вьющийся среди спичечных коробков-зданий черный дымок – это догорал гараж Косого вместе с останками хозяина и телами еще двоих. Теперь пепелище омоет своими щедрыми слезами равнодушная природа, поможет ракшасу скрыть следы преступления. Очередного преступления. Йорн почти сутки сидел неподвижно после того, как пришел в свое старое укрытие, вскипятил чаю из спрятанной в дыре под потолком герметичной походной банки, выпил его с сухарем из другой герметичной банки и выкурил сигарету. Сначала он чувствовал себя так, словно все, что было в нем человеческого, обрушилось и погребло под собой благостный войд ракшаса, лишив возможности опереться на что-либо. Пустота, заполнившая все его душевное пространство не была кристальной, чистой, ни с чем не взаимодействующей антиматерией рапаксовского внутреннего мира. Это была человеческая пустота, слишком осязаемая, слишком вязкая и давящая, у нее, казалось, имелся даже вкус с оттенком серой, шершавой осиной бумаги – Йорн пару раз ее наелся в детстве, когда с Брайаном играл в «самые идиотские вкусы». Хорошо, что не побрезговал, сейчас он мог точно сказать, что человеческая тоска по вкусу неотличима от изжеванной спиральной ленты из целлюлозы, снятой с осиного гнезда. Йорн продолжал сидеть неподвижно и отрешенно, ожидая, что рано или поздно ощутит, как эта плотная бессмысленность начнет растворяться и наступит бархатная, переливающаяся тьма рапаксовского транса. Только там он мог избежать разрушительного человеческого ничто. Иногда он отвлекался, чтобы переменить позу, и тогда в полной мере осознавал, с каким трудом ему дается малейшее движение, словно утомление всей вселенной закачали в каждую его клетку, все четырнадцать миллиардов лет усталости материи впихнули в его ограниченный объем, словно в черную дыру. Столь высокой плотности достигла его усталость, что он едва мог поднять безумно отяжелевшую руку. Думать он не мог, но не-думать не получалось. Это было еще одно препятствие, затормозившее переход в транс – странное состояние, когда разум блуждает, скребет по поверхности вещей, как крыса коготками, не может утолить свою жажду мысли и не может перейти на другой уровень, где понимание приходит без знания. Со стороны могло показаться, что Йорн пребывает в захлопнувшем все двери и ставни умиротворении, отрезанный от внешнего мира, но внутри происходил тот сорт невидимой ментальной пытки, от которой люди бросаются с балконов. Йорн просто не был уверен, что сможет сейчас заставить себя пробраться через завал на крышу дома, да и пять этажей – недостаточная высота, слишком ненадежно. Умирать несколько дней, лежа со сломанным позвоночником ему не хотелось. Туча накрыла пустырь, чуть припугнула порывом ветра, и дождь забарабанил по каким-то металлическим запчастям здания. Этот звук наполнил Йорну треск лопающегося от огня пластика и древесины, выстреливающей микровзрывами воздуха в полостях. Налетел новый порыв ветра, и косой дождь стал заливать на пол, а Йорн окончательно потерял концентрацию, пришлось передвинуться вглубь «апартаментов». Оттуда уже нельзя было видеть точку, где еще недавно находилась база техни. Отчего-то ему припомнился музей Первой Мировой войны Эйзерторен, где на смотровой площадке на вершине центральной башни вдоль периметра размещены указатели направлений к разбросанным по Западной Фландрии военным захоронениям. Если бы заброшка стояла в центре Лондона, Йорн тоже мог бы ходить кругами по крыше и показывать экскурсантам, в каком районе кого грохнул. Йорн, наконец, поднялся, выглянул на всякий случай с балкона, нет ли внезапных патрулей, и разжег газовую горелку, поставил котелок с водой. Что делать с Косовским ребенком? Не дело ребенку платить за долбоебство отца, но как теперь вообще подойти без огнемета к этому гнездилищу злобы и идиотизма? Йорн старался работать, конечно, чисто, но мало ли? Да и подозрения падут, прежде всего, на Гриллза. Как он будет с его девкой взаимодействовать? Или пусть будет это для Косого на том свете дополнительной посмертной пыткой: принимать помощь от убийцы, молиться, чтобы убийца не попал под автобус? Или позвонить Рою и сказать, мол, отбой? Если бы Йорн был полон, как раньше, решимости жить, то, наверное, он бы так и поступил. После того, что Косой сделал, все обязательства Йорна перед ним были отменены. Но жить ему не хотелось… Хотя бы приемные теперь в безопасности. Если бы Нино не струсила, то все сейчас постепенно возвращалось бы на круги своя. И человеческая часть Йорнова сознания не жевала бы безвкусную жвачку бытия, а продолжила бы встраиваться в паутину человеческих смыслов. Кристина бы ему в том помогла. Но Нино на все это не подписывалась. Никто, наверное, на все это не подписывался от самого рождения. Выходит, что, сидя аж за четыре тысячи километров в Грузии, она поспособствовала тому, что Кристину убили. Паутина ее социальных связей даже оттуда колебалась с силой, достаточной чтобы Косой выскочил из своего логова и набросился на жертву – совершенно непричастную ни к Нино, ни к химиотерапии, ни к Косому. Зато причастную к Йорну, который тоже, словно паук сидел на соседней паутине, а нити ее непрерывно дергались, дрожали, колебались, натягивались до предела и в конечном итоге рвались в его нервных иризирующих лапках. Йорн вдруг подумал, не связаться ли с Энтоном. Только что ему сказать? Принести соболезнования и предложить «не вывозить» вместе? Или сказать Энтону, что, мол, Кристина отмщена? Не могу, мол, рассказать, как, но злодеяние не осталось безнаказанным…Или, наоборот, спихнуть ответственность, бросить Энтону в лицо, мол, я на тебя рассчитывал… На кого Йорн рассчитывал? На мутного чувака, который специально уронил Крис, чтобы она не танцевала с соперником? Что ж, Крис сама выбрала, на кого положиться… Как будто Йорн мог быть на сто процентов уверен, что защитил бы ее от полосатовцев… ну, только если круглосуточно проводить время вместе… А почему, собственно, нет? Сейчас-то он круглосуточно проводит с ней время в своей голове… Йорн закурил сигарету и включил коммуникатор. Нужно бы узнать, когда и где похороны, но для этого опять требовался Энтон, черт бы его побрал. Как будто Йорн промелькнул лишь мимолетной аберрацией, рябью на воде в жизни Кристины, а Энтон так и остался столпом постоянства… или булыжником преткновения? Единственное, что Крис получила от ракшаса – это несколько горько-сладких моментов и преждевременную смерть… На автомате Йорн открыл «Human Beehive» и стал листать, хоть «Виртуалити» и запоминала все новости на которых задерживался пользователь, короткие синапсисы Йорн успевал прочесть, не останавливая ленту, и никогда не заполнял каталог своих предпочтений. Сначала он заглянул на портал Бедфорда, где промелькнула короткая и сухая заметка об аресте кинолога Уэйна Мюррея, совершившего ритуальное убийство своих домашних питомцев. В данный момент арестованный проходил психиатрическую экспертизу, а расследователи выясняли, было ли убийство собак единственным подобным эпизодом. Дрожь пробежала по телу Йорна, он закрыл Бедфорд с мыслью, что «если что», надо успеть выпилиться до ареста, главное, не пропустить момент. Длинно вздохнув и выдохнув, он перешел в Кембридж, сам не зная, что ищет. Новые подробности про убийство Кристины он не хотел знать, не хотел представлять, как это было, не хотел пропитываться бессмысленной, бессильной и токсичной ненавистью к тем, кто уже получил свое… БОЙФРЕНД ЯВИЛСЯ В ОФИС КРИМИНАЛЬНОГО КОНТРОЛЯ С ЧИСТОСЕРДЕЧНЫМ ПРИЗНАНИЕМ ОБ УБИЙСТВЕ ПАРТНЕРШИ Йорн остановил ленту, раскрыл сообщение на голографическом экране и заледенел, бегая глазами по строкам. …Энтон Крамер, 32 года, временно безработный, попросил сегодня утром принять его в главном кембриджском отделении Криминального Контроля, где добровольно сдался властям. Гражданин Крамер признался, что три дня назад совершил убийство по неосторожности своей партнерши Кристины Эпинг, 25, студентки Кембриджского Университета, после чего попытался скрыть тело убитой и следы преступления. Как известно, попытка оказалась неудачной, и плохо замаскированный труп был случайно обнаружен гражданами без закрепленного места жительства в лесу возле Ванделбери Кантри Парк. Крамер подверг тело санитарной обработке для устранения отпечатков пальцев и своего генетического материала, однако, как он объяснил расследователям, не мог жить с содеянным. Согласно его показаниям, ссора произошла в его квартире на бытовой почве, после чего он несколько раз ударил гражданку Эпинг и попытался ее удержать руками, поскольку та вела себя агрессивно и применяла к нему насильственные действия. …Скотина лживая… Какая же ты скотина и трус… По заключению судмедэксперта, опубликованному ранее, гражданка Эпинг скончалась от удушения руками, что гражданин Крамер объясняет, как трагическую случайность в результате превышения мер самообороны. …Самооборона, блядь… Самооборонялся, гнида… Жизнь свою спасал, бедолага… Едва ноги унес… Показания гражданина Крамера будут верифицироваться под пыткой, на месте убийства в квартире арестованного работают криминалисты. В зависимости от установленной тяжести вины и степени преднамеренности содеянного, гражданину Крамеру грозит от сорока лет тюремного заключения до высшей меры… Далее шла пара видеороликов и отсылка к более ранним новостям касательно убийства. На очень коротком десятисекундном видео заплаканного и глубоко помятого Энтона вели по коридору КК. На другом бомжиха в розовой куртке и с хохолком спутанных волос надо лбом рассказывала, как нашла Кристину. Йорн узнал в бомжихе Сару из лагеря бездомных, у которой осенью отобрал пластиковый детский рюкзак. Досмотрев видео, Йорн подчеркнуто аккуратно выключил коммуникатор и отложил его на соседний ящик, словно раскрытую опасную бритву, приготовленную для вскрытия вен. Потом поставил локти на колени и закрыл лицо руками. Единственный вопрос звенел в его голове, словно похоронный колокол: Энтон – трус, скотина и гнида, лживая тварь, который, поняв, что ему не сегодня завтра прищемят яйца, пытался выцарапать себе сороковник вместо повешения. Сомнения в его мерзотности не было. Но кто на его фоне будет Йорн? «Однако судьба знатно поглумилась…» – подумал ракшас. «Может, это знак?» И, кажется, именно в тот момент он принял решение. Какое-то время оно оставалось сокрыто в подсознании даже от самого Йорна, но любой, кто видел ракшаса в последующие дни, сказал бы, что Йорн резко изменился. Пересидев на пустыре некоторое время после бессмысленного и жестокого убийства Косого, он опять вернулся в Кембридж, и, если существуют неприкаянные духи, о которых разглагольствуют гиды во время ночных прогулок по городу, то Йорн превратился в одного из них. Во всяком случае, когда ракшас вечером показывался из своего логова, люди инстинктивно старались держаться от него подальше, многие прохожие даже переходили на другую сторону, хотя выглядел Йорн, в целом, как обычно, и личную гигиену соблюдал. Однако Йорн и сам прятался от людей. Он почти не разговаривал, встретив случайно кого-то из общих с Кристиной знакомых, уже знавших о преступлении Энтона, лишь кивал и под невнятными предлогами уходил прочь. Речь его стала тоже несколько невнятной, как будто каждое произнесенное слово выкатывалось утыканным булавками клубком. Некоторые догадывались о его состоянии, но большинство считали поведение Йорна лишенным, так сказать, декорума или даже просто невоспитанным. Потеря потерей, но людям тоже неприятно, когда на них смотрят, словно на пустое место. Йорн постепенно догадывался, в каком направлении движется, и старался не сопротивляться, чтобы не причинять себе еще больше боли. Неизбежность лучше встречать в расслабленном состоянии. По ночам ему стал сниться один и тот же сон: будто он ложится на лесную подстилку на прогалине в каком-то темном еловом бору и сначала долго смотрит на смыкающиеся над его головой почти черные кроны. Иногда набегает едва заметный ветерок, шелестят листиками чахлые, тонкие деревца подлеска, не слышно ни одной птицы, но зато кажется, будто Йорн способен улавливать вибрации разворачивающихся листьев папоротника, слышать, как, похрустывая, растут грибы и мох. Потом он отрывал взгляд от просветов неба в кронах и переводил его на себя, внезапно понимая, что тело его превратилось в почву, по которой стремительно распространяется растительное сообщество. Он также мог видеть свои кости торчащими из земли, они были зелены от микроскопических водорослей, бактерии и грибы постепенно перерабатывали их в компост. Он видел свой череп, чьи глазницы по-прежнему устремлялись в небо, а нижняя челюсть отвисла вниз, словно скелет приветственно кричал ему что-то. Йорн только забывал каждый раз, как просыпался, были ли у черепа удлиненные ракшасьи клыки. И каждый раз, когда Йорн видел сон, он ожидал не то знака, не то какого-то пояснения, однако подсознание само от него что-то требовало, только Йорн не знал, чего. На третий или четвертый раз он стал искать взглядом что-нибудь, что выделялось из темно-зеленой и табачной ряби лесного пейзажа, но ни на чем не задерживалось его обостренное внимание. Наверное, он еще не созрел. Единственное событие, которое нарушило его медленное, отрефлексированное, но совершенно неизбежное, как тогда виделось, падение, оказалось звонком на университетский портал. Звонила Нино. Йорн, медитировавший в своей комнате с задернутыми плотными синими шторами, точно такими же, как в комнате Крис, медленно поднялся с пола и секунду размышлял, отвечать ли на вызов. Странно было вспомнить, что еще недавно он разрабатывал план убедить Ротмана позвонить Нино и позволить Йорну с ней пообщаться, уговорить, чтобы она разблокировала «Виртуалити»… Сейчас ему было все равно, он уже был не здесь. Тем не менее, Йорн ответил. Нино появилась на голографическом экране настороженная и немного отстраненная, словно сама не понимала, как так вышло, что она звонит Йорну. – Привет, – сказала она почти вопросительно. – Привет, – ответил Йорн. Повисло молчание. Оба не могли говорить в «Виртуалити» ни об одной из вещей, которые связывали их друг с другом и глубоко ранили обоих. – Со мной связался профессор Сфинкс Ротман, это наш тьютор по дисциплине в коледже… – Я его знаю, – неохотно кивнул Йорн. – Оу…да? Он попросил меня тебе позвонить, сказал, что что-то… – она нервно вздохнула, – …что-то очень важное. – Да, важное, но ты же сама понимаешь… – Йорн выразительно обвел глазами экран и отметил, что, оказывается, его мимические мышцы еще не атрофировались. – Ты в порядке? – спросила Нино. – Нет, а ты? – Нет. Опять долго молчали. Нино присматривалась к странному лицу в живой полумаске, силясь прочитать по нему то, что невозможно было сказать вслух. Однако на искусственной коже не было ни единой морщинки, ни единого пигментного пятнышка, отечности или царапины, в которых жизненные невзгоды пишут человеческую биографию. Разве что в выражении обольстительных губ не было и намека на обольстительность, уголки как будто немного опустились, складки у крыльев носа чуть-чуть углубились. Но тревожнее всего было смотреть в его глаза, потому что пропал любознательный, изучающий, зачастую неприятно проницательный и видящий собеседника насквозь взгляд. Йорн, казалось, смотрел только внутрь себя самого. – Как у тебя… голова? – спросила Нино, со страхом и стыдом вспоминая, в каком Йорн был состоянии, когда они виделись в последний раз. – Вроде, ничего, – ответил ракшас, продолжая смотреть на Нино, словно просто на экран – полупрозрачный голографический экран. – А ты как? – Тоже ничего, подлечилась… Чем сейчас занимаешься? – выдавила она, проталкивая обратно внезапно подступивший к горлу спазматический ком. Йорн слабо улыбнулся: – Готовлюсь. – К экзаменам? – Да нет… – В смысле? – удивилась Нино. – Тебе тоже отсрочку по здоровью дали? – Нет, не думаю, что она понадобится, – опять ответил ракшас неопределенно и чуть улыбнулся. – Йорн, ты уверен, что у тебя без… последствий? – Нино, Кристину убили, – вдруг сказал Йорн. Нино немного отшатнулась от камеры и замерла, в растерянности глядя на него. – Как? – прошептала она. – Ее бывший… а, может, постоянный…не знаю, как его назвать, – ответил ракшас бесцветным голосом. – Ой, господи… – прошептала она, и вдруг поймала себя на том, что не может остановить покатившиеся по щекам слезы. Она сидела, смотрела на Йорна во все глаза, одновременно пытаясь соблюсти приличия, но совершенно потеряла контроль над собой. – Нино, зачем ты это делаешь? Ты ведь ее совсем не знала. – Я не могу, Йорн… я правда, это по-настоящему… Мне… прости меня, что я так уехала… – она закрыла лицо руками. – Ничего страшного, – искренне успокоительно ответил Йорн. – Мы даже поговорить не можем… – всхлипнула она, ища где-то вне поля зрения камеры салфетку. – Я ни с кем не могу поговорить… представляю, как тебе плохо… И я еще тут… я не смогла просто… У меня крыша начала ехать, а теперь я очень жалею, Йорн, прости меня, пожалуйста… – Нино не могла спросить прямо, что произошло с ребенком этого парня – Майкла. Но не только из-за насквозь прозрачной для наблюдения «Виртуалити». Она смотрела на свое покрасневшее лицо в маленьком окошке на экране и видела лицо малодушия и слабости, совершенно недостойных ее профессии. – Я тебя так подвела… – Нино, не надо говорить подобные слова, – сказал Йорн с нажимом и опять выразительно указал глазами на камеру. – Извини…– она вытерла лицо. – Я не хотела… Не знаю, что сказать… Мне просто никогда эти английские формулы вежливости не нравились, типа «мне очень жаль». Мне очень жаль, что нельзя просто вместе посидеть и помолчать… или, наоборот, помянуть… Я сама не знаю, что говорю. – Спасибо. – За что? – Ну, Нино… – Йорн кривовато и натянуто ухмыльнулся. – Может, конечно, и не стоило, но для тебя это было большое испытание. Во всем есть смысл, только мы его понимаем лишь в последствии. – Йорн, то, что ты сейчас чувствуешь… Ты в первый раз кого-то близкого теряешь? Йорн опять неопределенно ухмыльнулся: – Нет, тем не менее, мне кажется, будто я впервые это событие по-настоящему проживаю. – Йорн, ты это проживешь. Это… это часть жизни. Я бы сказала, что это чудовищно несправедливо, что с Крис так случилось, но ты сам говорил, что не признаешь такого понятия… – Возможно, я был неправ, Нино. Во всяком случае, по отношению к человеку можно говорить о несправедливости. У человека должна быть какая-то завершенная судьба. А у меня, вероятно, – нет, – прибавил он с тихой и очень странной полуулыбкой. – Йорис, что ты такое говоришь, вообще! Ты посмотри, как ты себя сейчас чувствуешь, только Кристина ненарочно это с тобой сделала. А ты представь, скольким людям на тебя больно смотреть, а это в твоей власти… Без ножа режешь вообще! – Нино, кажется, переполошилась. – Хорошо, хорошо, не буду, – совершенно не хотелось ее пугать, тем более что даже через «Виртуалити» докатился мощный вайб Джеймсовой фермы. Стоило Нино чуть тронуть, и она становилась похожа на себя в тот день, когда Минотавр вскрыл ракшасу череп. – Можно, я тебе завтра снова позвоню? – Может быть, – ответил Йорн неопределенно. – Позвоню, – еще раз повторила Нино. – Ты только не прячься, хорошо? –Хорошо. В ту же ночь Йорну приснился новый сон. Опять он видел затемненный, предгрозовой лес и опять лег на листву, устилавшую землю, чтобы увидеть, как рассыпается его прах, как съедает его почва. Необоримая жажда вечности мучила его, словно внутри из почки, из зародыша, споры, засевшей в глубине плодородного гумуса, рождалось неведомое – орган для распознавания еще неоткрытых наукой волн, частиц или неизвестного вида материи. Агония продолжалась часами, годами, веками, за плечами по земле отчаянно били, поднимая вихрь пыли и сухих листьев, несуществующие крылья – тяжелые и осклизлые, словно едва вылупившаяся из мягкого яйца каракатица. Наконец, настала тишина, натянутая струной, готовой порваться, и целую вечность продлился момент между разъединением молекул и импульсом, отбрасывающим концы струны в разные стороны. В этот момент Йорн снова посмотрел на свои кости, позеленевшие от поселившейся в них колонии сухопутных водорослей, и увидел изменение, которого ждал: нечто проросло между зубами голого черепа. Это был гриб Boletus на толстой беловатой ножке с плотно прилегающей к его крепкому телу бархатной шляпкой. Почему не цветок? Йорн ждал все эти дни, когда на его месте вырастет цветок. И немедля пришел ответ: потому, что растения живут за счет неорганических веществ и солнечной энергии, они создают жизнь из неживого вещества. Грибы разлагают органику и строят свои плодовые тела и гигантские интеллектуальные сети грибниц из смерти живого. Деэкстинктный Homo rapax не был цветком, он не создавал будущее, его будущее осталось в далеком прошлом. Он был благородным пожирателем смерти, богом весенней погибели, но крокусы не росли из его черного рта. Йорн разгадал ответ. Бальтасару было пора обратно в пещеру, из вечного сна которой его насильственно вырвали люди. Так он решил.

КОНЕЦ