Человек Кембриджский (Homo Cantabrigiensis)

… Привет, Крис!... Решил нарушить свой монашеский обет молчания, сиречь отказа от голосовых сообщений и прочих даров цивилизации… Взаимностью отвечать необязательно, если не хочешь, просто… я тебе писал, а ты два дня молчишь… окей, понимаю, чья бы корова мычала…Хочется услышать твой голос, так что решил стимулировать тебя своим блеянием… …Что я могу тебе, тем временем доложить?... Много думал… Формулировка заурядная, но суть, а, главное, глубина моих дум о вселенской несправедливости от этого становится лишь глубже. Мне очень хотелось бы объяснить, кто я такой и почему я такой, какой есть. Мне всегда было достаточно комфортно с собой и с пониманием, что я доставляю дискомфорт другим людям своими, скажем так, особенностями… Звучит, наверное, эгоистически, но… исправить мои внутренние драйвы и потребности никак невозможно по органическим причинам. По каким – я тебе скажу, но только в личной беседе, надеюсь ты на нее согласишься, когда все немного уляжется… Буду откровенен, ты должна быть готова к тому, что мне придется сделать довольно… довольно глобальный каминг-аут, если так позволительно выразиться… Но, я думаю, что это расставит точки над i. Только не строй пока предположения, вряд ли догадаешься…я полон сюрпризов… Боюсь, что я не совсем тот, кем кажусь в обыденной жизни… И это не про секс, for the record… …Мне кажется, я раз сто уже сказал слово «я», крайне невежливо… Давай лучше о тебе: что, например, ты думаешь обо мне?... Шучу, шучу… Мне в первый раз по-настоящему некомфортно с самим собой. У меня были всякие моменты… диссонансов, но я тогда представлял, что если в конце концов соберусь с духом и свалю куда-нибудь в тайгу или, лучше, на Тибет, то отшельничество принесет мне покой и… как бы это сказать поточнее?... Некое истинное понимание вещей. Христиане говорят: чем дальше от людей, тем ближе к Богу. Ты знаешь, что в персонализированного бога я от всей души не верю, однако верю в целебные и просветляющие свойства личного пузыря, особенно если он висит где-нибудь в открытом космосе, желательно за Поясом Койпера… Тоже шучу, но… ты меня поймешь… И, наверное, тут есть внешнее противоречие: я, вроде, все время куда-то лезу в самую гущу какой-то… движухи, политкорректно выражаясь, почему-то мне… ну, не то что нужен-нужен, но я вполне не чураюсь слушателя и зрителя, да побольше мне, пожалуйста, навалите… Тем не менее, наиболее экологично и естественно для меня – это пребывать в глубоком отшельническом, пустынническом одиночестве. Почему – я тебе потом объясню… И, скажем так, мне требуется быть сосредоточенным на себе. И вот я в своих размышлениях приходил к глубокомысленному выводу, что не исполняю истинного предназначения, иду против природы, отсюда и все мои дискомфорты, кофузы, досадные…кхм… недоразумения и прочая херня, поэтическим слогом выражаясь. …Собственно, я это к тому, что я сейчас впервые чувствую, что… как бы это понятно изложить… Я очень однобоко смотрел на свою жизнь и на отношения с людьми. Прозвучит крайне неправильно, но я начинаю все больше осознавать ценность этих отношений an und für sich, так сказать… в разных аспектах… Ты сказала, что Энтон для меня биоробот… тоже много думал… и среди прочего: а не сам ли я в некотором роде биоробот? В вопросе о том, кого считать биороботом, замешан, конечно, человеческий предрассудок… ну… в смысле… Ну, например, муха-журчалка – это мелкий биоквадрокоптер или нечто иное? А психопат, которому совершенно наплевать на чувства и мысли других, но при этом отнюдь не наплевать на собственные фантазии, желания, жизненные планы? Это говорящий автомат или вполне себе вариант человека?... Смысл в том, что мне сейчас начинает казаться, что для меня возможны разные варианты существования, в том числе при наличии гораздо более глубоких привязанностей и психических взаимодействий с людьми. И ты – первейший человек, о котором я думаю в таком ключе… Короче, грустно и одиноко… что еще тут скажешь?... …Относительно моих дел… Разгребаю понемногу… вытащу голову – копыта завязнут, но, главное, нет застоя, пули свистят у виска… движуха, мать ее… …Надеюсь, у тебя все хорошо, скинь мне что-нибудь… подмигни хотя бы… иначе, извини, но я припрусь под окна с гитарой… нет, с волынкой – у Лавкрафта одолжу… … С этой зловещей угрозой на устах пока откланяюсь…но ты меня, пожалуйста, на волынку не провоцируй дальнейшим молчанием… …До встречи… *** Йорн проснулся от вызова на портал и взглянул одним глазом на часы, соображая, что происходит. Было ровно девять утра. В последние несколько дней он опять вернулся – не сказать «скатился» – к своему естественному рапаксовскому биоритму: ложился в два-три ночи, потом спал до полудня. На нервную систему такой режим действовал благотворно, а вот встроиться в ритмы окружающей жизни было затруднительно. Йорн перевел взгляд на голографический монитор портала, где был отмечен официальный контакт из администрации колледжа. Ракшас покривился и стиснул зубы, помассировал лицо рукой, чтобы окончательно скинуть сон. Вряд ли ему звонили в первую минуту рабочего дня сообщить, что он выиграл в лотерею… генетическую. Скорее всего, опять наговорят гадостей и будут правы. Впрочем, после гадостей, которых ему на очередном рандеву наговорил Косой, Йорн мог сказать, что в свой адрес слышал уже ВСЕ. Хорошо, что хоть домой не приперлись, а приняли к рассмотрению вариант «поговорить, как мужики». Опять пришлось заверять, что врача ищут… Рой и правда обещал что-нибудь «наковырять»… Откашлявшись, чтобы не звучать для официальных лиц хрипло, словно с бодуна, Йорн принял вызов. – Йорн, доброе утро, это звонит Маргарет Талбот, – раздалось в динамиках. – Доброе утро, профессор, – ответил Йорн, потирая висок. Маргарет он всегда был рад слышать за исключением тех случаев, когда она звонила в качестве официального лица… Если она звонила, то всегда в качестве официального лица. – Йорн… – короткая пауза, словно ей параллельно кто-то что-то сказал, – извини, что так резко, ты мог бы подойти прямо сейчас в мой офис. – Что-то срочное? – задал автоматически вопрос Йорн, хотя ответ на него был очевиден. – Да, пожалуйста… Мы тебя ждем, – ее голос был механически ровным, что посеяло в душе Йорна тревогу. Впрочем, если бы Джеймс раскололся, то Йорна разбудили бы не мягким приглашением в офис, а дымовой шашкой в окно – гвардейцы любили устраивать театральные представления из арестов. – Что-то случилось? – Нужно поговорить. Пожалуйста, прямо сейчас. – Простите, если прямо сейчас, то я приду без грима, профессор, это никого не смутит? – спросил Йорн, а сам вяло подумал: «Ну все, из универа попрут…» – Нет-нет, все нормально, – эти слова госпожа Талбот произнесла неожиданно мягко, очень напомнила тем Элис. – Через пятнадцать минут тогда, если позволите, – ответил Йорн, а сам подумал: «Вряд ли какое-то формальное собрание… Что им нужно-то?» Размышляя о вариантах предстоящего разговора, Йорн поднялся с кровати, поправил бледно-голубое казенное одеяло и пошел в ванную приводить себя в порядок. Как и обещал, через десять минут, одевшись в приличный концертный пиджак и черные джинсы, чтобы оттенить вопиющую странность своей физиономии, Йорн пунктуально вышел из Уильям Стоун Билдинг и направился через сады в Олд Корт к офисам администрации. Пять минут быстрым шагом по росистой траве. Поляна в Оленьем Парке уже отцвела и длинные листья нарциссов постепенно теряли свежий вид, сгибались под собственной тяжестью и падали, растопырившись, в траву. Утро стояло прекрасное и солнечное, воздух щекотал ноздри пряным, свежим запахом поздней весны, постепенно перетекающей в душноватое и сухое Кембриджское лето. Йорн прошел наискосок по газону на Олд Корт, вошел в галерею слева от часовни и нырнул в старинную дверь, которая вела в офисы администрации. Он пересек знакомый ореховый коридор и остановился возле кабинета тьютора по дисциплине. Собрался с мыслями, постучал. Из-за двери донеслось несколько неуверенное «Да-да!» Йорн вошел. – Йорн, доброе утро, – ракшаса внезапно приветствовал Сфинкс Ротман. Он стоял возле окна и курил прямо в кабинете, досадливо смахивая дым в приоткрытое окно, но удивленно поднял бровь, увидев Йорново лицо без косметики. И – как бы трудно ни было в это Йорну поверить – не сказал ничего язвительного или колкого. Талбот сидела, как обычно за монументальным бюро, но сразу поднялась со своего места, делая непонятный знак Йорну то ли пройти в зону с диваном, то ли сеть на стул. – Доброе утро, ответил Йорн. – Йорн… – начала Маргарет Талбот, подходя к нему. – Боюсь, что у профессора Ротмана не очень хорошие новости… то есть, плохие на самом деле. – У профессора Ротмана? А что… Что-то с Нино Кохиани? – спросил Йорн, памятуя о последнем разговоре в Сейнт-Джонс. – Нет, нет… Йорн… С… этой девушкой все нормально? – переспросила Ротмана Талбот. Тот утвердительно махнул сигаретой. – У тебя же близкие отношения с Кристиной Эпинг…? – с вопросительной интонацией сказала Талбот, снова обращаясь к студенту Аланду. – Д-да… – ответил Йорн странным голосом и перевел взгляд на Ротмана. – Йорн, я не хотел, чтобы ты об этом узнал через третьи руки или, еще хуже, из новостей, – Йорн ощутил, как мускулы на его шее вдруг оцепенели и появилась легкая дрожь у основания черепа, вся его трапециевидная мышца как бы незаметно вибрировала, подобно луку с натянутой до предела тетивой. – Ее тело нашли сегодня рано утром в лесу возле Вандлбери Кантри Парк, – произнес Ротман, словно прошел, стиснув зубы, голыми ступнями по битому стеклу. – Вы уверены? – идиотически деловым тоном выпалил Йорн, почти воочию видя, как стены офиса падают, будто фанерные декорации в аналоговом театре, растворяясь в пространстве. За ними зазияла черная, беспросветная, как космический войд, пустота. Частью своего мозга ракшас вполне понимал, где и с кем находится, но испытывал одновременно ощущение похожее на «внетелесный опыт», как его описывают сапиенсы. – К сожалению, да, – тихо, но твердо сказал Ротман и поджал губы, пристально наблюдая за студентом. Йорн молчал, выставив правую ногу чуть вперед и самую малость наклонив корпус, словно готовился к прыжку в длину, и только безотчетно сжимал и разжимал кулаки. Смотря невидящим взглядом перед собой, он буквально кожей чувствовал, как профессора хотят, чтобы он прервал, наконец, молчание. Наверное, у ракшаса был очень странный и страшный вид. – Что конкретно случилось? – выдавил Йорн, наконец, голосом, который больше походил на сиплое шипение крупной кошки. – Нападение. Следы сильных побоев. – Причина смерти? – Удушение…– стиснув зубы, ответил Ротман. – Руками. – Йорну казалось, что еще чуть-чуть, и он упадет в обморок. – Вы точно уверены, что это она? – опять повторил Йорн сосредоточенным и четким голосом, но смотрел при этом либо в пол, либо мимо собеседников, словно само присутствие людей рядом причиняло ему боль, наподобие зубной. – Ее можно увидеть? – Йорн, Йорн, это ДНК-идентификация, она не ошибается. И ты же не ближайший родственник, боюсь, что просто друзей не пустят в морг… – начал Ротман. – А ваши связи? – агрессивно брыкнулся ракшас. Тон его, конечно, Ротмана не обрадовал, но профессор сдержался, лишь пожевал выразительно губами. – Ее же должны внешне тоже опознать… – С семьей связались, естественно. – Да какая там семья… – отмахнулся Йорн. – Всем плевать… только бывший если… Вы его видели, профессор, несколько месяцев назад, он за лодкой посреди ночи приехал… в смысле за горелкой… – Йорн поймал себя на наблюдении, что несет какую-то не слишком связную околесицу. Он нервозно прошелся по офису, потом еще раз и еще, чувствуя, что не может остановиться. Перед мысленным взором ракшаса вдруг возникла странная картина: будто он лежит на столе для казней на Неделе Правосудия, и палачи последовательно его разделывают, только под местной анестезией. Тело его сковано параличом и нечувствительно к производимым над ним чудовищным операциям, но сознанию предстают ужасающие картины постепенной, растянутой во времени смерти. – Йорн, ты не хочешь… – смущенно сказала Маргарет, – … воды, может, чаю… коньяку немного? – Спасибо, не стоит, я от большого количества алкоголя агрессивный становлюсь… – ответил Йорн очередной глупостью, прекрасно понимая, что «большого количества алкоголя» ему никто и не предлагает. Нужно было уйти и уединиться, но заставить себя сформулировать какую-то приличествующую ситуации фразу, ракшас не мог. Йорну казалось, что он теряет дар речи в самом прямом смысле, но это его не пугало, он хотел пережить новость, как ракшас, а не как человек – без слов. – Можно я пойду? – все что Йорн смог сказать, и фраза выдавилась с трудом, словно расплющенная монета из старинного ярмарочного пресса для сувениров. – Йорн, ты в порядке? В смысле… ты уверен, что тебе стоит оставаться одному прямо сейчас? – спросила Талбот, видя, очевидно, за обсидиановой иризирующей маской разрождающуюся катастрофу. Физики говорят, что даже самый мощный взрыв или столкновение гигантских небесных тел в космосе протекает беззвучно… – Да, мне надо подумать, – отрезал Йорн. – Хорошо, если что-то нужно, не стесняйся, звони на портал. – Мне тоже можешь, – присоединился Ротман. – Буду держать в курсе, как там что… Только, Йорн, одна просьба… естественно, от друзей скрывать нельзя, но с остальными… не очень распространяйся, хорошо? – с некоторой опаской прибавил он. – Хорошо, – процедил Йорн с наполовину отсутствующим видом. – Мои соболезнования, – спохватившись сказала Талбот. – Да, соболезнования, – неловко вторил Ротман. Йорн в рассеянье кивнул, потом попрощался и вышел. – Думаешь, он в порядке? – слышал ракшас, идя по коридору, удаляющийся голос Маргарет за дверью из старинного дуба. – Черт его знает… мне этого парня трудно читать, – ответил Ротман. – Ладно, я попозже, может, вообще загляну к нему в Уильям Стоун. Чувствую себя виноватой… – В чем? – Вывалили на него и «можешь быть свободен». – Ну, а что мы еще можем тут поделать? Он – взрослый мальчик. – Да ну, какой взрослый! Ребенок еще… *** Хоронили ли Homo rapax своих мертвецов? Люди, ища первые эмбрионы человечности у давно вымерших предков и ближайших родственников, в первую очередь, задавались вопросом, что те делали с охладевшими телами покойников. Переступали ли они через чужое несчастье и шли дальше, подобно стаду антилоп? Или надолго задерживались рядом с трупом, чтя его, словно живого – порою даже больше, чем живого? Говорят, современные неандертальцы грустят несколько дней к ряду и непрестанно распевают песни, забывая про еду и сон. Потом, истощенные, они валятся с ног и, доведя себя до экстаза, возвращаются обратно успокоенными, отпустив мертвого в отныне одинокое плавание по водам вечности. Говорят, они как-то сами внутри комьюнити нащупали этот способ справиться с горем потери, люди их ритуалам прощания не учили, чтобы сохранить эксперимент в максимальной чистоте. Наверное, это жестоко – не научить горевать генновостановленное существо со сложной психикой, утратившее древние коллективные знания о способах борьбы со стрессом. Впрочем, люди и собственных детей этому не учат, потому что сами не знают. Древние фантасмагорические ритуалы мумификации, снаряжение усопших в поход на Запад и ежегодные обеды вместе с высушенными телами бабушек и дедушек, наряженными в праздничные одежды, ушли в прошлое, как экзотические эксцессы на грани извращения. Но что осталось взамен человеку Системы? Она умерла. Хочешь чаю? Так что же там с рапаксами? Что думали эти человекообразные снежные барсы с Тибетского нагорья, наткнувшись в своих скитаниях на полузасыпанное снегом тело сородича? Чувствовали они злость из-за присутствия чужака на охотничьих угодьях или разум их генерировал картины великого водоворота элементарных частиц от Большого взрыва и до Большого схлопывания? Как реагировала мать, чье дитя сорвалось с кручи или заразилось смертельной инфекцией от лесного клеща? Когда рапакс, временно соединившись в пару, независимо от пола, внезапно становился свидетелем гибели партнера, оставался ли он или она незамутненным и ровным зеркалом, как предписывает Будда Шакьямуни, глубоко, на уровне заводских настроек пронизанный пониманием скоротечности и непостоянства существования? Не для того ли в процессе эволюции отказались рапаксы от коллективного выживания, чтобы, имея тонко сформированный и острый ум, заново научиться встречать смерть, словно животные: с удивлением? Ерунда, конечно, никто ничего не планировал на тысячи поколений вперед… Они оказались достаточно умны и крепки, чтобы выживать поодиночке, ресурсы на их новой родине слишком скудны, чтобы кормить целую ораву хищников, а у эволюции нет никакого плана. У жизни нет никакого плана, ни у индивидуальной, ни у коллективной, ни у видовой жизни, и даже планетарный биоценоз выгорит ко всем чертям собачьим, если у Земли вдруг начнется несварение желудка. И Йорн вполне благосклонно принимал тот факт, что у его жизни нет никакого плана или конечного предназначения. Ему нравилось, что она может свернуть на какую угодно тропу в любой момент времени, будь то анархистская ячейка, тибетский поход, убийство Серенити или отказ от спасения господина Флока, учеба в Кембридже, выбор совершенно бесперспективной по меркам «Нексуса» специальности, курсы барочной музыки при Гаагской консерватории, любовь к Кристине – он принимал любые повороты сюжета, как завихрения в речном потоке, омывающем его тело. Главное, чтобы голова всегда оставалась над водой. Но ведь у Кристины был план. Она должна была защитить магистерскую, потом докторскую диссертацию, найти работу в каком-нибудь музее, писать статьи, развязаться, наконец, с Энтоном, забыть гнилые ужастики своего семейства, нарожать детей… наверное… от кого-нибудь генетически более совместимого, чем Homo rapax… А Йорн был бы рядом все это время… наверное… Во всяком случае, уж пару международных конкурсов по рок-н-роллу они должны были вместе выиграть. Йорн бы вылечил окончательно ноги и уж расстарался бы, раз для Крис это важно… Йорн дальше следующего года не заглядывал, но Кристина – человек, у нее все по-другому, она вписана в бесконечную сеть смыслов и паттернов человеческой жизни. Как так-то? Как это так, черт побери?! Такой сюжет в задницу полетел! Даже постареть не дали… чтобы артроз заставил отказаться от танцев… она бы перешла полностью на йогу… Что-то поломалось во вселенском механизме. Вернее сказать, сам по себе вселенский механизм был идеально отлажен и лишь в очередной раз Йорну предстала его главная истина. Нет, не о существовании страдания, его причине, избавлении и пути к нему. Главная истина рапакса заключалась в том, что, воспользовавшись человеческими технологиями, Йорн добровольно надел на себя «Виртуалити»-очки, которые маскировали основное свойство вселенского механизма – его fluxus, непрестанное течение и размытие любых границ и очертаний. Теперь Йорн постоянно замечал глитчи, экран словно бы треснул, многоплановая гиперреалистическая симуляция надолго зависала и искажалась, в то время как из-за поврежденной ширмы, в просветах показался черный экран с однообразными строками кода. Этот код и был истиной. Тому, кто умеет его читать, не нужны костыли в форме материально-бытовой начинки и нагромождения символических языков, которые создал человек, лишь бы не учиться читать вселенский код. Рапакс тем и отличается от сапиенса, что ему уютно наедине с холодной бездной космоса, с ее черным экраном, а человеку непременно нужно захламить все вокруг утварью бытия. Йорна застали врасплох, сорвав с него «Виртуалити»-очки, так что он теперь не знал, где находится и что ему делать. Он опять не знал, как говорить с миром людей. Ракшас перепробовал уже не один язык. Полосатый стал первым наречием, которое Йорн выучил на уровне носителя, но внезапно этот диалект оказался мертвым. Кроме того, Йорн пытался заговорить на Брайановом пиджине, но не нашел в нем должной красоты и смысловой наполненности. Временами он обращался к языку музыки и поэзии, который сапиенсы прославляли, как универсальный, но люди понимали его лишь избирательно и под настроение, быстро забывая полученные послания. Кристина стала языком, на котором Йорн обращался к этому городу и его старинному, надменному Университету. Она была системой координат, ее приложил Йорн к своей новой жизни. И как любая хорошая симуляция, она должна была стать «бесшовной», обеспечить незаметный переход от ракшасьего существования к человеческому. Теперь Йорну нечего было сказать. Йорн внезапно обнаружил себя слоняющимся взад и вперед по Тремпингтон Стрит от Питерхауса до Сэйнт-Джонс и обратно, километр вправо, разворот, километр влево. Он посмотрел на циферблат часов приходской церкви Св. Ботольфа, рядом с которой очнулся. Стрелка указывала на одиннадцать. Очевидно то, что Йорну казалось короткой прогулкой, чтобы проветрить голову, продолжалось почти два часа. Йорн точно знал, что не отклонялся от курса, только не воспринял хождение, словно робот-пылесос, от одних ворот до других, как поведение абнормальное и требующее коррекции. У рапакса не возникло бы такой проблемы, в дикой природе он мог ходить где угодно, в каком угодно направлении и сколь угодно долго… пока не подохнет от голода или не задерут хищники. Вдруг в голове Йорна с фотографической четкостью и в высочайшем разрешении, как если бы он снова надел «Виртуалити»-очки, предстала чугунная комковатая морда Косого. Его дыхание коптило дымом самого дешевого канцерогенного курева, а голос звенел безысходностью и ненавистью. Косой старался изо всех сил продавить Йорна и ненавидел каждую секунду, пока Гриллз смотрел на него с самоуверенностью опытного ветеринара, который успокаивает взбесившегося от боли верблюда. Верблюд, спору нет, страшен в гневе и способен откусить человеку голову, но он глуп и недостаточно проворен, чтобы справиться с высшим существом, досконально изучившим его повадки. Так думал Йорн о Косом в последнюю встречу, и знал, что Косой считывает его терпеливое, вежливое, но беспощадное высокомерие. Йорн не бил своего болезненного и злого верблюда, не понукал, но держал стальной хваткой, пресекая любые попытки разнуздаться и периодически покрикивал по-хозяйски, как человек знающий, в отличие от скотины, что принесет ему облегчение. Йорн, вроде бы, оказался вынужден в очередной раз оправдываться за Нино и прокол с хемо, просил потерпеть, ибо рыпаться sowieso некуда, но именно Косой ощущал свое унижение и «безвыходняк», как он выразился. И тогда Косого прорвало. От завуалированных намеков и многозначительных кивков в сторону резиденции Сорренто он перешел к прямым и весьма паскудным угрозам. Он ревел, брызгая слюной ракшасу прямо на лицо, что еще немного, и начнет с Гриллзом расправляться, как с предателем, по заветам Полосатого. И дом-то он спалит, и семью-то без почек оставит, будут, мол, друг другу донатить, и бабу-то он Гриллзову голыми руками… Йорн, добредя к тому моменту до самого Мастерс Лодж, встал под деревом на углу Сэйнт-Джонс и Бридж-Стрит. Руки, плечи и челюсти с перерывами в полминуты сводило до неконтролируемого тремора. Сколько дней прошло с того разговора? Йорн подсчитал, что больше недели. Косой дал ему неделю на то, чтобы через Роя Хэмиша найти врача, хотя Йорн вновь и вновь вдалбливал, что ставить жесткие временные рамки в его случае – это глупость. Может, он и с лечением будет требовать, чтобы сын выздоровел к двенадцати в понедельник? Косой орал только, что ему плевать, потому что Гриллзу плевать на него и его сына, поэтому получит, что, сука, заслужил. Йорн повернул направо в сторону Сидни Сассекс и быстрым шагом отправился на станцию.