deadly difficult

      Кафка любит кусаться.       Она вообще любит оставлять отметины. Усмехаясь уголками губ, она обжигает пылкими поцелуями сначала челюсть, а затем шею, опускается вызывающими зависимость засосами к ключице, игнорируя недовольное шипение Химеко. Что владелица экспресса скажет потом Вельту, Стелле, Дань Хэну и Март 7? Есть ли шанс, что они не сложат два и два, не заметят наконец, как красноречиво ведет себя Кафка рядом с ней при каждой случайно-неслучайной встрече?       Охотнице, конечно, на ее тревоги плевать. Более того, она получает несомненное удовольствие каждый раз, когда Химеко пытается ее ограничить в возможности оставлять собственнические метки. Потому что женщина на деле слишком быстро начинает уязвимо плавиться под ней и забывать о собственных угрозах, слишком быстро начинает задирать голову лишь за тем, чтобы дать больше простора чужим вишневым губам, которые не смеют пренебрегать соблазнительным разрешением.       Химеко раздражает собственная слабость, когда она вновь оказывается под крепким, но изящным телом Кафки, зажавшим ее на диване прямо в общем вагоне.       Бесстыдство.       Глупость.       Маячащая беспрестанным огоньком в углу сознания угроза быть пойманными, разоблаченными, схваченными под руки прямо во время совершения преступного деяния.       Все это тревожит, кусает сомнениями гораздо менее приятно, нежели это делает Охотница. Химеко даже представить страшно, что будет, если кто-то сейчас потревожит их единение. Если кто-то узнает, что она не бросила Кафку прямиком в руки КММ при столь прекрасно открывшейся возможности, не позвала на помощь, дабы разобраться с проникнувшей на борт наглой женщиной, а принялась обжиматься с ней на диване, не иначе как легкомысленно предпочтя отбросить все остальные варианты развития событий куда подальше.       Это становилось надоедливой, неправильной привычкой, идущей наперекор всем принципам.       И все же, Химеко едва сопротивляется, когда запястья вдруг стягивают розовато-лиловые путы. Чужая ладонь зажимает их над лицом, вбивая в мягкость красной поверхности, и вместо того, чтобы возмутиться, Химеко ощущает предательски сильно стягивающийся узел между ног, заставляющий своей интенсивностью порывисто сдвинуть колени. Конечно, зажатое меж ними бедро Кафки препятствует отчаянному движению, а тихий, самодовольный смешок сводит с ума владелицу поезда. В такие моменты ее мысли и покидает всякая совесть, покидает беспокойство насчет того, как она будет в очередной раз проклинать себя спустя время. Химеко сталкивается с искрящимися фиалковыми глазами, и все рациональное ее вновь и вновь оставляет, уступая место постыдному желанию и унизительно-мощной нуждой в близости Кафки, ее несправедливо красивого лица и манящих ягодных губ.       — Ты смотришься как нельзя лучше со связанными руками, малышка, — шепчет с издевательскими нотками Охотница, и Химеко закатывает глаза. — Стоит серьезно поразмыслить над тем, чтобы ходить так всегда, как думаешь?       Химеко хочет схватить за затылок, ногтями впиться в волосы там и потянуть больно-больно на себя, чтобы вовлечь в такой грубый поцелуй, который и заткнет и выскажет все. Но руки связаны, а Кафка возвышается над ней с точным пониманием того, что творит с чужим телом, и Химеко вынуждена терпеть свою беспомощность, которая отдается чересчур приятной, блаженной истомой внутри.       — В таком случае тебе стоит поразмыслить над тем, чтобы ходить в наморднике, — намекая на алеющие отметины, тихо шипит в ответ Химеко.       Кафка не парирует, вместо этого садится на чужих подрагивающих бедрах. Улыбается. Лямки платья на плечах уже нетерпеливо сорваны, когда она цепляет длинным пальцем вырез на груди Химеко, чтобы медленно потянуть вниз, слишком легко обнажая все больше и больше сантиметров излюбленной кожи. Скомканное одеяние сковывает движения, собираясь складками на талии, но отчего-то этот дискомфорт не вызывает у Химеко желания брыкаться и немедленно заканчивать разворачивающееся действо. Наоборот, все ее естество слишком охотно вторит любым пожеланиям Кафки, завороженное видом женщины сверху.       — Скажи честно, ты ждала меня? — Кафка проходится двумя пальцами по нижнему краю кружевного белого бюстгальтера, смотрящегося так выгодно на груди Химеко.       Химеко могла бы солгать, могла бы что-нибудь придумать, отнекнуться. Но какой смысл в этих играх, когда на ней сейчас не кто-то, а Кафка. Такая опасно проницательная, временами, казалось, видящая ее насквозь? Вне зависимости от ответа эта преступница, за чью поимку назначена сумма с впечатляющим количеством ноликов, лишь сощурится в насмешливом неверии, незамедлительно продолжит дразнить, наслаждаясь жалкими отрицаниями Химеко собственной острой привязанности.       И, тем не менее, у Химеко ранимая гордость, которая просто не может привыкнуть к постоянным самодовольным подшучиваниям над собою. Раньше от раздражения свело бы скулы, но сейчас владелица экспресса лишь выдыхает сквозь стиснутые зубы, пунцовая и весьма нетерпеливая.       — Заткнись.       — Как грубо.       — Ты этого заслуживаешь.       Охотница смеется, облизывает губы.       — Выгни спину для меня.       Это не совсем приказ, но и не просьба. Скорее мягкое требование, которому невозможно отказать.       Ловкие пальцы скользят под прогнувшуюся спину, знающими движениями нащупывают застежку. Слышится щелчок, и с уст Химеко срывается резкий взволнованный выдох, когда Кафка бесцеремонно стаскивает предмет одежды и находит в себе дерзость порывисто отбросить куда-то в сторону, даже не глядя.       Слышится треск разбитого стекла.       Лифчик, конечно же, умудрился влететь прямиком в неубранную кем-то кружку на столике.       Химеко от души пихает Охотницу коленом в бедро, сверкая раздосадованным пламенем в золотистых очах.       — Ты хочешь, чтобы сюда сбежался весь экспресс?! И не смей бросаться моей одеждой! Я, по-твоему, должна ходить потом и собирать ее изо всех углов?       — Вообще-то я как раз думала, что это выглядело бы очень и очень забавно.       — Ты...       Речь Химеко прерывается ее же сдавленным вскриком, когда Кафка без спросу льнет губами к груди, конечно, даже и не думая отказать себе в удовольствии впиться зубами в сосок, параллельно прижимая к себе за талию сильной хваткой свободной руки. Химеко задыхается, дергает руками в рефлекторной попытке зажать ладонью себе рот, и чувствует себя в ловушке, когда не может заткнуть саму себя. Она прикусывает внутреннюю сторону щеки, ощущая внезапно сильное врезавшееся между ног бедро, и приглушенно хнычет.       — Эти звуки мне нравятся гораздо больше, — горячее дыхание опаляет ключицу, а затем и шею, когда Кафка скользит укусами и поцелуями выше, к краснеющему ушку. — Тебе ведь тоже, правда? Тебе нравится корчиться подо мной, Химеко?       Кафка вновь делает толчок коленом, жмясь через ткань одежды к ноющей промежности.       — А-ахмф...!       — Это значит да? — хриплый смех в самое ушко отдается порханием крыльев в животе, мурашками сбегает вниз по затылку и стреляет еще одной волной возбуждения меж колен. Химеко вновь давится воздухом, когда язык Кафки игриво проходится за ушной раковиной. — Отвечай.       Химеко чувствует, как в сжатые губы упирается большой палец, скрытый за тканью перчатки. Унизительно. Властно. Ей бы вздернуть подбородок и отвернуть лицо, но почему-то сейчас, когда запястья связаны и прижаты над головой, а вес Кафки прижимает ее к дивану, Химеко уже едва ли видит в этом смысл. Трудно признать, но сопротивляться уже и не хочется. Это предложение открытого подчинения несносной Охотнице за Стелларонами всегда выглядело абсолютно отталкивающе в глазах Химеко, вбивающе в грязь, оскорбительно, но все эти внутренние противоречия так много раз уже сцеплялись друг с другом, что женщина просто устала.       Охотница одобрительно мычит, когда Химеко покорно открывает рот, позволяя большому пальцу скользнуть внутрь. Указательный же ласкает подбородок нежными поглаживаниями, мотивируя льнуть навстречу и того беззастенчивей.       — Это правильный ответ. Умница, Химе.       Названная незамедлительно жалит укусом, недовольная сокращением. Кафку, кажется, это только раззодоривает.       Платье Химеко задирается снизу, окончательно сминаясь в районе талии. Женщине даже представить то, в каком постыдном виде она предстает перед Кафкой, оказывается до болезненного больно для самооценки. И Кафка это знает, она знает и, наверняка, торжествует каждой клеточкой своего тела, созерцая драгоценную картину перед собой. Она видела ее уже не раз, но каждое новое мгновение этого смакует как самое дорогое, выдержанное вино, которым хочется сластить язык снова и снова; Химеко не нужно быть ясновидящей, чтобы замечать эту жадность, с которой Охотница разглядывает ее с головы до ног всякий раз, когда между ними снова рушатся любые преграды, а губы жмутся друг к дружке совсем не так, как подобает людям по разные стороны баррикад.       Шорохи и едва слышимые постанывания не прекращают разрывать тишину темного просторного вагона. Зажженая лампа на столе, свет далеких многочисленных звезд, искрящихся сквозь тьму в широких окнах экспресса, и освещение из коридора, льющееся внизу дверного проема - все, что смеет прерывать полумрак помещения.       Все происходящее кажется таким правильным и неправильным одновременно. Ощущение вишневых губ на своих уже давно стало для Химеко привычным, почти обыденным, а оттого и жизненно необходимым. Без него все перекосится, мир вокруг станет серее и уродливее. Женщина раньше всегда считала, что у нее нет любимого цвета, - все прекрасны по своему - а теперь лелеяла в памяти сочетание темного с ежевичным, мутный блеск фиалок сквозь линзы. Это все так внезапно, а вместе с тем и закономерно и плавно влилось в привычные будни Химеко, что отказаться от Кафки теперь было труднее, чем от глотка освежающего кофе по утрам.       Смертельно сложно.       А Кафка выдавливала надрывные всхлипы, прижимая пальцы сначала через влажную ткань нижнего белья, а затем напрямую. Химеко не ведает, чем та руководствуется. Если их заметят, услышат, то влетит обеим, а Охотнице в куда большей степени. Бросить на растерзание КММ - и дело с концом. Для Химеко же это лишь потеря репутации, падение глубоко-глубоко на дно в глазах близких людей и соратников в деле. Почему же тогда Кафка так безмерно бесстрашно жертвует всем? Розовыми путами ограничивает движения, заставляет кусать губы в бессмысленных попытках сдержать удовольствие?       И преступница будто слышит безмолвный вопрос. Подносит кончики пальцев вновь ко рту владелицы экспресса, клацает зубами, подавая пример, и Химеко слушается, стаскивает своими перчатку с ведущей руки Охотницы. В награду Кафка похлопывает поощрительно по низу челюсти, прежде чем опустить руку и ввести сразу два пальца и без намека на предупреждение.       Громкий восклик разрезает вагон.       Испуг проходится морозным холодом по телу.       — Кафка! — с нотками явной паники полушепотом сокрушается Химеко, сводя брови к верху.       — Ты совсем не умеешь сдерживать крики, да, милая?       — Ты связала мне руки! И ты... сделала это только что!       Пальцы Кафки тут же толкаются внутри, не собираясь отрицать обвинений. Химеко отворачивает лицо, утыкаясь в спинку дивана сбоку носом и чуть жмурясь, когда большой палец прижимается к клитору, окончательно сводя с ума.       — Что это? — невинно интересуется Охотница, чуть сгибая пальцы внутри. — Тебе стоит быть поконкретней, Химе.       — Хочешь разбудить всех...? Т-ты... играешь с огнем, — хрипло бормочет Химеко, вцепляясь с силой в мягкость над макушкой и подаваясь бедрами навстречу не торопящейся руке.       — Правда?       Кафка безжалостно вынимает оба пальца, едва успевших войти и по костяшки, чтобы продемонстрировать тянущуюся на них смазку красноволосой. Ее совсем не пугает, видимо, риск быть замеченными, она не находит необходимости притихнуть ненадолго, прислушаться к тишине - так ли она безмолвна до сих пор? Не отстукивает ли чья-то обувь мерную мелодию по коридору, направляясь прямиком к ним? Нет, Кафка всматривается в композицию перед собой, в растрепанные багровые локоны волос, раскинувшиеся так живописно на чуть более светлого оттенка диване, и разводит в стороны указательный со средним пальцы, явно издеваясь.       Нечто близкое к отчаянию накатывает на Химеко, только-только наконец заполучившую долгожданную надежду на разрядку, нечто волнующее, убивающее, заставляющее сжиматься сейчас вокруг пустоты в глухой потребности. До чертиков хочется отгородиться от всех этих мучительных поддразниваний, которыми любила промышлять Кафка, но что она может сделать?       — Просто продолжи делать то, что делала.       — Ох, но ты сказала, что я играю с огнем? Я просто боюсь обжечься, разве можно меня винить?       — Ты обожжешься, если не прекратишь пытаться созвать сюда весь экспресс, — огрызается Химеко. — Кафка.       — Позволь заметить, я бы не стала брать тебя прямо в главном вагоне, если бы у меня за рукавом не было припрятано плана Б на случай, если сюда сбежится вся твоя семейка, — считает нужным промурлыкать Охотница, опуская все же обратно ладонь и вводя пальцы наконец достаточно глубоко, чтобы рот Химеко застыл открытым. — Это тебе стоит подумать над тем, что делать, если они вдруг обнаружат тебя здесь в таком виде, одну, такую бессовестно мокрую...       На красноволосую макушку жестко ложится свободная ладонь, цепляясь за волосы, поворачивая лицо Химеко точно на себя, дергая грубо, но не слишком больно.       — Смотри на меня.       Все внутри Химеко восставало против этого требования, хотелось закусить губу со всей силы, чтобы пошла кровь, откинуть голову назад и закрыть глаза, отдаваясь толчкам длинных пальцев. Она все цеплялась в ткань дивана над собой связанными руками, которые зверски сильно хотелось поднять, чтобы вцепиться когтями в чужую спину, оставляя тянущиеся отметины, наконец находя хорошую, устойчивую опору. Но медовые глаза открываются послушно, сталкиваются с неотрывным взором напротив, таким внимательным, почти сканирующим, будто желающим навеки запечатлеть в памяти видимое.       Пальцы скользят внутрь полностью, вновь и вновь, выбивая неконтролируемые стоны. От удовольствия у Химеко двоится в глазах. Когда с языка вновь слетает рискованный, опасно громкий срывающийся стон, ее рот наконец затыкает услужливая рука Охотницы. Остается лишь шумное мычание, с которым Кафка уже ничего не может поделать.       На этот раз Кафка не прерывается. Она не останавливается перед вожделенной кульминацией, не мучает дрожащие бедра Химеко близостью, но недостижимостью финала, как делает это обычно всегда. Нет, очень скоро пальцы начинают двигаться так быстро, что красноволосая теряет всякую связь с реальностью. Держать взгляд на лице Кафки становится физически тяжело, но она не смеет ослушаться указа Охотницы. Скользит глазами по лицу, крича в ладонь, подмечает все самые мелкие детали на нем.       Кафка, в отличие от Химеко, одета полностью, и, сквозь облака помутненного сознания, Химеко клянется, что в следующий раз они поменяются ролями.       — Ты можешь кончить, — Кафка наклоняется к самому лицу, внезапно нежно шепча прямо в губы. — Кончи для меня, Химе...       Химеко не может ничего с собой поделать, когда впивается мягким укусом в чужую ладонь от накатывающего всепоглощающего чувства. Кончики пальцев Кафки - уже троих - так идеально сгибаются внутри, надавливая точно туда, куда до хриплого отчаяния хочется, что закатываются глаза, а подушечка большого пальца, до этого танцевавшая вокруг клитора, теперь властно надавливает на него - Химеко выгибается в пояснице, льня ближе к раздражающе одетому телу Охотницы, поджимает пальцы на ногах.       Оргазм разливается по всему телу мощной волной, такой, которая не настигала Химеко более ни с кем, кроме Кафки. Ноги мелко дрожат, до одури жарко; хочется глотнуть прохладного, свежего воздуха, позволить ему коснуться покрытого испариной тела. И вместе с тем уходить никуда не хочется. Хочется застыть в моменте, отбросив все тревоги, проблемы и весь стыд. Позабыть о существовании всего того, что мешает в открытую сцеловывать темную помаду на вечно улыбающихся устах.       Но тот самый момент, момент кульминации, уже прошел. После нее обычно вечно накатывает на плечи тяжелый вес осознания произошедшего, убийственный, неизбежный. Вновь пала перед очарованием несчастной преступницы, предала собственные убеждения, экспресс. Позволила секундной слабости и подкашивающимся коленкам взять власть над собой.       Покалывающее давление вокруг затекших запястий вдруг исчезает, даря свободу.       — Это было весело, — совсем не так озабоченно, почти легкомысленно выдает Кафка, хватая одно из освободившихся запястий Химеко и потирая следы от пут на нем.       У Химеко напрочь сбито дыхание и сознание все еще не отошедшее от недавних бесценных мгновений удовольствия, но ее охватывает злость, нет, праведный гнев - почему она даже сейчас не может не думать о непонятках в их отношениях, о горчащих недоговоренностях, о неоглашенных чувствах, а у Кафки, судя по словам, перекати-поле в черепушке?!       Химеко резко садится на диване, отбирая собственную руку у Кафки и спихивая ее с себя. Охотница делает наигранно обиженный вид, только для того, чтобы затем расслабиться на подушках и с невозмутимым видом облизать пальцы, еще недавно выбивавшие из Химеко весь разум.       Некоторое время висит молчание, разбавляемое исключительно тихим яростным шепотом красноволосой.       — Черт...! — шипит себе под нос Химеко, в планах которой было максимально быстро привести себя в надлежащий вид, выкинуть Кафку куда подальше из галактики их нынешнего местонахождения и принять душ. — Ты разорвала лямки моего платья?!       — Ты только заметила? — хлопает ресницами Охотница, вздергивая брови в удивлении.       — Я тебя ненавижу, — владелица экспресса поднимается с места, подтягивая верх платья и явственно ощущая, как прошлая горячная страсть сменяется мерзлой болезненной хваткой на сердце. — Ты разбила кружку!       — Еще совсем недавно тебя это едва ли волновало, — справедливо замечает Кафка, привыкшая к небольшим сценам после подобных их жарких встреч где бы то ни было. — Не подскажешь, где у вас тут можно вымыть руки?       — Нет.       — Как быстро у тебя меняется настроение, — сужая глаза, бормочет Охотница с тихим выдохом.       Химеко предпочитает игнорировать высказывание, повернувшись спиной к Кафке. Она рывком поднимает с пола собственный бюстгальтер под ленивым наблюдением преступницы, чтобы затем подойти точно к ней и тыкнуть пальцем в лицо, невольно махая перед ним и своим нижним бельем.       — Ты можешь проваливать.       — Что я сделала? — искренне недоумевает Охотница, склоняя голову набок и забавляясь видом Химеко, вынужденной придерживать верх платья одной рукой.       — Тебя вообще здесь не должно быть. И это все - в последний раз, ясно? Больше не смей появляться на поезде. Честное слово, стоит тебе еще раз переступить порог моего экспресса - я сдам тебя КММ. И поверь, тебе не удастся сбежать...!       Кафка поднимает руки в поражении.       — Спокойно. Я уже ухожу, — она намеренно неспешно поднимается с места; Химеко чуть отступает назад, сверля рассерженным взором.       — Ты можешь поспешить.       — Обязательно...       Охотница неслышно усмехается в смирении, а затем дергает женщину на себя за запястье.       — Кафка!       — В следующий раз ты вернешь мне должок, хорошо? — выдох в шею. — Спасибо за ночь.       И, конечно, Кафка испаряется из вагона быстрее, чем Химеко успевает среагировать и сердечно высказать ей все, что она думает о возможности их следующего раза. Женщине остается лишь чертыхаться, проклиная себя, Кафку и весь мир вокруг, и с бессильной ясностью понимать, что произнесенное Охотницей - неутешительная истина, неизбежная реальность, которая будет преследовать Химеко вновь и вновь, пока на место сопротивлениям не придет принятие.