deadly difficult

      Химеко осталась одна на Звездном экспрессе.       Дань Хэн, Стелла и Вельт - все ступили на Лофу Сяньчжоу, как того и желала заявившаяся совсем недавно на борт Кафка.       Химеко сидела в своей комнате, устроившись за круглым столиком под широким окном и неторопливо попивая кофе. Смутное чувство тревоги скручивалось в ее животе, а между бровей пролегла морщинка. Она, в общем-то, безоговорочно доверяла Вельту, он должен был прекрасно контролировать ситуацию, однако женщина не могла игнорировать и очевиднейшей хитрости Кафки, которая явно задумала нечто, ведомое одной лишь себе. Ну и, вероятно, еще другим Охотникам за Стелларонами, ее коллегам.       Так или иначе, ее мотивы оставались покрытыми мраком для Безымянных, это было глупо отрицать.       К слову, поведение Кафки во время этого ее недлительного визита взбесило владелицу поезда до взрывных искр в золотистых глазах. Нарочито вкрадчивый голос, уточняющий имя владелицы экспресса, явно был призван поиздеваться, поддразнить, напомнить о том, как он же какое-то время назад шептал всякие непристойности на алеющее ушко, пока Кафка вводила в Химеко пальцы в сводящем с ума темпе, прижимая к мягкой поверхности красного дивана в общем вагоне.       Охотница ухмылялась, кажется, получая какое-то извращенное удовольствие от лицезрения беспомощной злости, от сжатых в тонкую линию губ и вцепившихся в собственные предплечья пальцев. Химеко могла бы привыкнуть к ее извечному самодовольству, могла бы смириться с тонкими подшучиваниями, бесконечными намеками и с той слабостью, уязвимостью, которую сама предложила Кафке по дурости, повинуясь велению искрометной страсти. Она могла бы отмахнуться от этого, как от назойливой мухи, вернуть себе непоколебимое самообладание, невозмутимость и стойкую уверенность. Но проблема была в том, что это происходило снова и снова. Кафка не отпускала ее, обплела злосчастной липкой паутиной вокруг, закралась в мысли и сны, устраиваясь поудобнее только, разваливаясь там вальяжно и лениво. Химеко не просто единожды пала перед ее чарами, она продолжала делать это.       Они обе прекрасно знали, что все это не закончится так просто. И если Кафка беззаботно наслаждалась этим, пользуясь со знанием дела такими соблазнительными обстоятельствами (по мнению Химеко), то Химеко из раза в раз ненавидела себя, отрицала странные чувства внутри, уверяла саму себя после очередной оступки, что все это - в последний раз.       И постоянно ошибалась.       ...       Бардовый оттенок на ногтях Химеко выделяется блеском на фоне белесых стенок теплой кружки кофе. Женщина больше просто вертит напиток в руке, нежели пьет, слишком глубоко погруженная в свои размышления и переживания.       Она хочет все оборвать.       Правда хочет, но нездоровая зависимость тянет ко дну неподъемным грузом. Химеко не привыкла считать себя слабой, но сейчас осознавала это качество в себе как никогда четко. Как только Кафке удалось пустить корни в ее голове так прочно? Охотница с самым раздражающим характером из всех возможных, и все же ей ничего не стоит выбить весь здравый смысл из Химеко одним настырным поцелуем, после которого все жесткие принципы красноволосой имеют обыкновение стираться в пыль.       Хуже любой заразы. Запретный плод, который Химеко надкусила уже со всех сторон, отравляющий и вгрызающийся в твою сущность с каждым мгновением лишь больше, основательней.       Химеко собирается отвлечься, когда хватает в свободную руку лежащий рядом телефон. Хочет написать Вельту, спросить, не присоединился ли к ним уже Дань Хэн. Она совсем не ожидает, что устройство тут же завибрирует в ее ладони, высвечивая уведомления о сообщении с какого-то незнакомого номера.       Брови сводятся к переносице, когда она не медля переходит в мессенджер только для того, чтобы застыть в полнейшей растерянности. XXX: хэй~ XXX: я думала о том, как тяжела и одинока жизнь охотницы за стелларонами. постоянная опасность, преследование КММ... мое сердце разрывалось от боли ровно до того момента, как я вспомнила твое чудесное лицо... XXX: Химеко~~       О Эоны...       Глаза Химеко закатываются так сильно, что со стороны можно взволноваться, как бы потом они смогли выкатиться обратно.       Лучше бы кто-то номер спутал. Лучше бы это был спам. Что угодно, но не эта невыносимая Охотница, никак не желающая оставлять сердце Химеко в покое. Как вообще можно было додуматься написать нечто подобное? Кафка издевается? Скучает и хочет повеселиться за ее счет? Пусть разбавит свое одиночество компанией коллег, таких же отъявленных преступников, как и она сама.       Палец зависает над кнопкой блока, но так и не опускается на экран.

Химеко: Пожалуйста, забудь этот номер.

      Это глупо. Порывисто. Все внутри Химеко кричит, что отвечать было нельзя. Стоило просто проигнорировать, заблокировать и забыть, будто бы ничего и не произошло. Она вновь наступает на те же грабли, бегая пальцами по экранной клавиатуре. Загоняет саму себя в ловушку. ХХХ: ни в коем случае ХХХ: я им дорожу... к слову, думаю над тем, как назвать твой контакт. малышка? злая, но очень горячая владелица Звездного экспресса? просто Химе? может, предложишь свой вариант, солнышко~?       Лицо Химеко румянится позорно быстро, как только взгляд пробегается по самодовольному сообщению. Она ненавидела все это ужасное уменьшительно-ласкательное непотребство и тонкую, искрометную насмешку, отчетливо стреляющую прямо между строк. Она правда злилась, беспомощно и пылко, она сжала ручку кружки с кофе до белеющих костяшек. Но злилась она не только потому, что ей хотелось вправить мозги зазнавшейся Охотнице, решившей, что она вправе так бесстыдно глумиться над ней. Нет, еще и потому, что от всех этих несчастных, идиотских прозвищ что-то внутри нее уязвимо сжималось, пугая и неподдельно отдавая именно тем чувством, которого Химеко так бесконечно боялась.       Женщина переименовала контакт, отмахиваясь от колких сомнений и тревог.

Химеко: ...

Химеко: Откуда у тебя мой номер?

идиотка: птичка напела. у меня свои связи, знаешь идиотка: я соскучилась

Химеко: Это не взаимно.

идиотка: правда? но если бы тебе правда не хотелось говорить со мной, ты бы просто заблокировала меня, разве не так? идиотка: не стоит так ревностно открещиваться от собственных естественных желаний, милая. даже сквозь эти твои короткие, нарочито грубые сообщения я чувствую, как ты рада моему появлению~       Химеко фыркает, словно пытаясь доказать что-то самой себе. Ерзает на стуле нервно, вдруг на секунду теряясь с ответом. Зависает большим пальцем над текстовым полем.       Эта дурацкая волна в конце сообщения заставляет невольно чересчур хорошо вообразить, как Кафка произносит написанное, непременно растягивая некоторые гласные, смакуя на кончике языка обращения и сводя с ума умелыми поддразниваниями. Химеко облизывает губы, хмурясь, с невольным стуком опускает кружку кофе на стол, полностью отдавая все внимание устройству в ладонях.

Химеко: Не надумывай лишнего. Зачем ты мне пишешь?

идиотка: ты ранишь мои чувства. я всего лишь хотела поинтересоваться, хотела ли бы ты пересечься сегодня со мной за чашечкой кофе? желательно в одном из пустующих вагончиков твоего поезда идиотка: согласись, попросту глупо терять такую соблазнительную возможность, когда никого из твоей семейки как раз нет на борту?       От наглости Кафки круглятся глаза и срывается с уст возмущенно-потрясенный выдох. Химеко отнюдь нет смысла так эмоционально реагировать, и все же она ловит себя на том, что поднимается на ноги, начиная бродить туда-сюда по собственной комнате.

Химеко: Иди к черту.

      Химеко не пытается сокрыть собственных реальных желаний, когда отправляет этот справедливый посыл в справедливом направлении. Нет, на самом деле у нее в горле жжет от разочарования, от горькой, саднящей обиды, отзывающейся слабостью в зависших над телефоном пальцах. Химеко испытывает смутную потребность метнуть устройство со всей силы в пол или стену, разбить, избавившись тем самым от вновь распоясавшегося источника всех своих проблем.       Конечно, она не любит Кафку. Между ними только ненависть. Секс - не более, чем ошибка, ужасная, но уже непоправимая. Химеко не знает почему ей так неприятно от очередного сведения всех их отношений к утехам плотским, хотя на деле ничего более между ними и нет. Это глупо, в очередной раз глупо, но Химеко не может найти путь к глотку свежего воздуха в перепутьях своих чувств, противоречивых, предательских, неправильных и нежелательных. Она просто задыхается в них, скованная меж собственных принципов с убеждениями и отрезвляющей реальностью. идиотка: надеюсь, он сейчас на твоем поезде и ты так завуалированно взываешь к себе идиотка: у тебя передо мной должок с прошлого раза. ты не можешь осуждать меня только за то, что я соскучилась по твоему языку [контакт идиотка заблокирован]       Химеко шумно вздыхает.       — К черту, Кафка, — бормочет она язвительно в пустоту. — Иди к черту.       Телефон шлепается на стол, а Химеко садится на край собственной застеленной кровати, забегая пальцами в свои длинные волосы. Кафка не должна оказывать на нее такого влияния. Химеко хотела бы просто закатить глаза и забыть о происшествии сразу же, как заблокировала номер, но на деле ничего не выходит. На душе гнетуще пусто, сердце бьется с глухой болью и любимый кофе хочется вылить в раковину, чтобы сразу после вырубиться, погрузиться наверняка в беспокойный, но оттого не менее драгоценный сон, в котором проклятая Охотница подстеречь ее уже не сможет.       Что только у той на уме? Развлечение ли все это всего лишь для Кафки или...? Химеко плевать, конечно. Развлечение или нет, Кафка ей не нравится. Владелица экспресса непременно будет праздновать тот день, когда эта отвратительная преступница наконец окажется в лапах правосудия. Определенно да.       Химеко не привязалась и никакой болезненной зависимости у нее нет. Да и вкус у нее имеется. И Кафка в ее предпочтения не входит.       Верно. Она не лжет себе.       Правда ведь...?       Внезапно слышится дверной скрип.       Внутри Химеко все замирает, мгновенно узнавая ауру показавшейся слегка в дверном проеме фигуры.       Она ощущает нечто слишком близкое к полному бессилию, когда на пороге, естественно, видит не кого-то, а именно Кафку. С извечными идиотскими круглыми очками на макушке, проницательным взглядом и полным отсутствием уважения к кому-либо, кроме себя родной.       Как бесит.       Кафка мерно стучит три раза, заглядывая внутрь комнаты без разрешения и останавливаясь у входа. Возможно, какое-никакое смущение или намек на него даже мелькает в выражении ее лица, когда Охотница сталкивается со сверлящим ее золотистым ледяным пламенем.       — Кто бы мог подумать, что ты действительно меня заблокируешь, — разрывает колкое безмолвие Кафка.       — Тебя даже не волновал мой ответ, — пропускает мимо ушей реплику Охотницы Химеко. — Ты планировала заявиться сюда вне зависимости от того, что я скажу.       — Справедливости ради, не могу не заметить, что чаще всего любому нашему сексу предшествует то, что ты посылаешь меня в одном не самом приятном направлении, — Кафка медленными шажочками углубляется в комнату, пожимая неспешно плечами. — Обычно это также говорит о том, что он будет особенно страстным. Я не права?       Химеко замечает на плечах преступницы собственное пальто, ранее повешенное в общем вагоне, и чуть ли не рычит, когда резко подрывается с места, выпрямляясь точно напротив приблизившейся Кафки.       — Ты не права! И почему на твоих плечах мое пальто?! — заводится Химеко, обвинительно тыкая указательным пальцем в ключицу деланно озадаченной Охотницы.       — Оно встретило меня на самом входе, — невозмутимо защищается Кафка, прежде чем зажать тыкающий в нее палец ножницами собственной ладони, мягко отводя в сторону; Химеко тут же возвращает его на место, отмахиваясь от чужого прикосновения. — Я люблю пальто. Не могла отказать себе в удовольствии примерить. Неужели это такая уж трагедия?       — Трагедия - это то, что ты так самонадеянно уверена в том, что не вылетишь с этого экспресса в небытие....!       Химеко сокращает расстояние, разделяющее их лица, словно пытаясь подсознательно вывести на дискомфорт. Так делают некоторые боксеры перед сражением на ринге, что выглядит весьма и весьма забавно со стороны, если вы на данный момент спросите мнения Кафки. Желание вытолкнуть из зоны комфорта путем нарушения личных границ. Конечно, эта неосознанная техника оказывается абсолютно бесполезной против нее, Кафки, которая немедленно опускает взгляд на чужие губы и подается вперед в ответ.       К сожалению, ее грубо отталкивают за плечи, позволив лишь на короткое мгновение соприкоснуться с желанными губами. Это несколько раздражает.       Химеко восстанавливает приемлемую дистанцию, тычет рукой в сторону выхода.       — Проваливай, пока я даю тебе шанс уйти с целой шкурой.       Голос железный, так и звенит металлом. Кафка поджимает губы, взгляд фиалковых глаз малость ожесточается. Вся ситуация пестрит непривычными нотками. Не такими, как в их обычные громкие перепалки. Эти нотки опасные, незнакомые в какой-то степени. Такие, которых слышать совсем не хочется. Они отзываются странным сворачивающимся чувством внизу живота, тревожным, щекотливым и лихорадочным. Оно было полностью чуждо Кафке, однако одолело одной мощной волной все в ней, стоило слишким острым речам сорваться с уст Химеко, до сих пор не целованных, даже каплю не припухших.       Кафка выпрямляет спину, вздергивает подбородок в своей обычной манере, словно нуждаясь в восстановлении своей доминирующей позиции в этом непредсказуемом взаимодействии. Она и не думает слушаться указания, заместо этого делая твердый шаг вперед, вынуждая Химеко рефлекторно отступить и упереться голенями в кровать.       — Не слишком гостеприимно.       — Рада, что ты заметила, — стальной тон не исчезает, пусть и срывается на краткий миг.       — И все же, звучит фальшиво. Что такого случилось, малышка? Неужели я ненароком умудрилась тебя обидеть? Честное слово, только скажи, и я куплю замену той несчастной разбитой кружке.       Кафка, на самом деле, пыталась нащупать знакомую почву. Игривые дразнилки, после которых коленки Химеко непременно должны хоть немного подогнуться, а на щеках и шее должен осесть красный румянец. Немного усилий, и спор можно перенести в другую плоскость. Она искренне рассчитывает, что у нее это получится, потому что не знает, как иначе действовать в сложившейся ситуации.       — Ты слишком счастливая в последнее время, — Серебряный Волк даже не отрывается от игры, бросая это Кафке.       — Естественно. Я совсем недавно замечательно провела время с одной не менее замечательной женщиной на Звездном экспрессе. Почему бы мне не быть счастливой?       Серебряный Волк молчит многозначительно, быстро тапая по широкому экрану своего игрового девайса.       — Возможно, но не настолько счастливой, — бурчит она себе под нос сосредоточенно, однако Кафка все слышит.       Кафка размышляет.       — Никаких больше игр, Кафка, — обращение ощущается, как метнувшийся в горло клинок. — Ты ведь не думала, что я буду терпеть тебя вечно? — слова продолжают скатываться с языка Химеко, словно едкие капельки яда. — Иди и участвуй в очередной пьесе своего Элио, или как там ты это называешь. Не смей больше ступать и на порог экспресса, если тебе дорога свобода. Ясно?       Охотница вдруг кристально чисто понимает, что ее обычные трюки более здесь не пройдут.       Она, конечно, предполагала, что рано или поздно между ней и Химеко все оборвется, но она не ожидала, что это будет так... неприятно.       Кафка и не думает показать своих эмоций. Она скрещивает руки на груди.       — Что, мне даже не стоит рассчитывать на возвращение услуги с прошлого нашего раза? — бесцветно интересуется она.       Женщина никак не ожидает, что стоит ей вернуть намеренно скучающий взор обратно на Химеко, как та влепит ей звонкую пощечину. Жесткий контроль от неожиданности покидает ее, и она отшатывается, прижимая ладонь к покрасневшей щеке.       Как она могла не успеть среагировать, с ее то отточенным многолетним опытом Охотницы? Как могла забыться? Кафка ни с кем и никогда не забывалась, и, тем не менее, она не уклонилась.       Не успела.       Она не успевает и усмехнуться, дабы возвратить утраченное достоинство, как в губы врезаются уста Химеко. Импульсивно, грубо, толкая Кафку в стену напротив кровати. Вкус ненавистного кофе на чужом языке выбивает остатки стойкости, когда Химеко сдергивает с плеч Охотницы собственное пальто, чтобы затем отбросить его куда-то в сторону постели даже не оглядываясь. Пальцы с острыми коготками впиваются в затылок, раздраженное мычание звенит сквозь агрессивный поцелуй, и Кафка повинуется желаниям своего льнущего навстречу тела, хватаясь за талию капитана экспресса.       Химеко кусается, и Кафка с тихим восторгом чувствует металлический вкус крови в поцелуе.       — Я верну услугу, — Химеко отстраняется лишь ненадолго, чтобы затем так же зло впиться зубами в шею, заставляя Кафку запрокинуть голову с полувыдохом-полустоном и вцепиться кончиками пальцев в оголенное плечо женщины. — И после этого, — Химеко так горячо выдыхает под ушком Охотницы, что той внезапно становится невыносимо жарко. — Ты забудешь путь сюда.       — Не могу обещать, что у меня получится, — хрипло выдает Кафка, беглым взором жадно рассматривая отдалившееся лицо.       — Тебе придется пообещать.       Щелкает ремень, и преступница мечется взглядом вниз, видя, как тонкие, аккуратные пальцы весьма быстро и эффективно избавляют ее от него.       — Может, если ты достаточно хорошо постараешься, я правда смогу позабыть очень многое, — Кафка приближается нос к носу вновь, шепча прямо в губы и растягивая слоги. — Но придется приложить все усилия. У меня очень хорошая память.       Химеко не удостаивает ее ответом, заместо этого вновь отталкивая жестко в стену. Затылок обжигает глухая боль, но Кафке нет до этого никакого дела, когда владелица экспресса беззастенчиво опускается на колени перед ней, окончательно избавляясь от ремня и бросая его на пол.       Спонтанность и развязность всего происходящего заводит Кафку до сбитого дыхания. Вероятно, именно поэтому у нее и была такая сильная нужда в этой женщине. По крайней мере, ей нравилось так считать. Кафка не прекращала пренебрегать всеми своими возможными делами в пользу Химеко исключительно благодаря этому всепоглощающему чувству, пламенному, скандальному и увлекающему без шанса отделаться от себя.       Химеко стаскивает низ одежды Охотницы одним движением, вынуждает оторвать пятки от пола, чтобы полностью спустить его с ног. Ладони теснят бедра Кафки к себе, и та не смеет и помышлять о неподчинении, слишком поглощенная захватившим все тело возбуждением.       Пальцы хотят зарыться в багровые локоны, вечно напоминавшие Кафке своим оттенком свежую кровь, крепко сжать, привлекая и того ближе, когда к коленкам сползает и нижнее белье. Не успевают они и скользнуть по растрепавшимся волосам, как Химеко хватает их резко и железно, так, что хочется немедленно одернуть обратно от силы сжатия.       Кафка вздергивает брови, глядя сверху вниз на Химеко.       — Можешь попробовать зацепиться за стену, если хочешь, — безразлично и холодно предлагает Химеко. — Но не смей трогать меня.       Ох.       У Кафки приоткрывается невольно рот.       Она действительно зла.       Пальцы пробегаются меж половых губ, собирая весьма обильное количество смазки. Кафка пытается действительно вцепиться в стену, но попытки оказываются абсолютно бесполезными. Плоская прохладная стена убивает своей никчемностью, и Охотница лишь вновь стучит затылком о нее, запрокидывая голову и горячо выдыхая, когда Химеко жестко заставляет развести ноги шире.       Кафка чертовски не привыкла так сильно сдавать позиции.       Но это было слишком приятно.       Охотница замечает столик совсем рядом и чувствует облегчение, когда наконец находит во что можно впиться пальцами. Ей казалось, что она вот-вот потеряет равновесие, потому что вид Химеко, резко ныряющей носом между ее ног, пожалуй, был самым тяжелым испытанием для ее самообладания за всю жизнь. И Кафка проигрывала.       Химеко не говорит, просто делает.       Словно желая отомстить за все, она вводит сразу два пальца, не заставляет себя долго ждать и третий.       Кафка шипит, сдерживает желание схватить за затылок и грубо прижать чужое лицо к нетронутому клитору. Охотница вся красная и дезориентированная. Она ощущает глубокую благодарность, когда Химеко закидывает ее ногу себе на плечо, пусть едва ли и не падает от отрывистости этого движения. Стенки плотно сжимают требовательные пальцы; Кафка вдруг четко осознает, что ей правда будет несколько тяжело ходить после этого некоторое время.       — Язык...       Химеко прекращает грубые толчки, замирая глубоко внутри и поднимая холодный взгляд.       — Думаешь, ты заслуживаешь?       Кафка облизывает губы, шумно дыша. Взор Химеко, такой хлесткий, пронзительный, отзывается сильным сокращением стенок, таким, что Кафка внезапно ощущает себя способной проломить хваткой стол, за который беспрестанно держится.       — Что? — она усмехается совсем слабо. — Хочешь, чтобы я сказала «пожалуйста»?       — Это было бы интересным разнообразием.       Кафка хочет усмехнуться вновь, но на этот раз растянуть уголки губ хоть чуть-чуть оказывается еще труднее. Правда была в том, что она любила контроль. Контроль был для нее привычен, в том числе и в этих отношениях с Химеко. Способность Элио предсказывать будущее позволяла ей знать в мельчайших деталях многое из того, чему предстоит произойти, и это помогало ей идеально отыгрывать отведенную ей роль в пьесе, наслаждаться представлением и греть на кончике собственного языка все то, что вот-вот должен произнести кто-то другой. Кафка знала, когда стоит направить дуло своих пистолетов в направлении невидимого врага, знала, с какой интонацией лучше вертеться вокруг своей цели, как удивить, как напугать, заинтересовать и убедить.       Как контролировать.       Конечно, на ее с Химеко взаимоотношения предсказания Элио распространяться никак не могли. Здесь проводилась черта между ее актерством и чем-то реальным. Это не сцена. И это волновало все внутри Охотницы, сводило с ума, заставляло предвкушать каждую встречу, выпрашивать у Серебряного Волка помощь в нахождении заветного номера, подстраивать якобы случайные встречи, чтобы вновь увидеть, почувствовать, вдохнуть, проникаясь всякой крупицей эмоций на прекрасном лице.       Завлеченная и едва ли не одержимая, Кафка вдруг по-настоящему поняла, как легко можно потерять этот несчастный контроль, почти извечно вторивший каждому ее шагу. Охотница уже давно распрощалась с ним, когда недовольные золотистые глаза впервые врезались в нее. Но признать это вслух, даже так? Озвучить эту непростую истину и признаться, что не одна Химеко на деле вновь и вновь прогибается под весом этого уязвимого желания?       — Пожалуйста, — выполняет однако требование Кафка; голос едва ли можно назвать хоть сколько-то то близким к умоляющему, он скорее издевающийся, относительно твердый, несмотря на спертое дыхание.       Химеко не выглядит ни удивленной, ни возмущенной. Нет, она явно ожидала именно такого ответа, именно с такой интонацией, и, прежде чем обхватить губами комочек нервов меж раставленных перед нею ног, она с силой впивается ногтями в придерживаемое бедро.       Не проходит и минуты, как Кафка кончает с громким и бесстыдным хриплым стоном.       Ей кажется, что ей еще никогда не было так хорошо. Злая Химеко, воистину, есть ниспосланное благословение Эонов.       Опуская взгляд, Охотница хочет положить ладонь на челюсть отстранившеся Химеко, но не успевает и коснуться, как та поднимается на ноги. Ребром ладони она вытирает влажные губы, и Кафка врезается в те распаленным взором.       — Мы в расчете.