Один городской тип купил посёлок...

Хорошо, что электрички гудок дают заранее. Хоть проснуться успеваем. Тряхни Найду, а то проспит бабГулин приезд. И доброго... чего там сейчас? Чувствуешь, как платформа гудит под скоростью приближающегося поезда? Найда просыпается, зевает, растягивая пасть в оскале крепких не по возрасту зубов, и всматривается в приближающийся состав, перемигивающийся фонарями с индикаторами габаритов платформы. Со скрипом состав медленно тормозит, но двери открывает не сразу, а лишь спустя минуты полторы после полной остановки. Проводник - наш Васька из соседней деревни, уставший, сонный, желает уходящим хорошего дня, смотрит на нас, вероятно, оценивая, подойдём мы, чтоб купить билет или нет, потом замечает Найду и, будто помолодев лет на десять, улыбается, мельком глядит на часы, высчитывая оставшееся время стоянки, и подходит погладить знакомую лохматую морду. Найда игриво ластится под его руки, забывая, что ей скоро уже восемнадцатый год стукнет, медленно виляет хвостом и ворчит, когда Васька чешет ей меховые бока. Он указывает пальцем на соседний вагон, из дверей которого потихоньку выползали на платформу сумки и тележка для них, с бабой Гулей, несущей в руках какое-то очередное растение, как любящая мать дитя, крепко прижимая к груди и поправляя тряпочку, в которое оно завёрнуто. Найда, не опознавая в размытом силуэте свою хозяйку, реагирует, скорее, на запах выпечки и цветов, которыми бабГуля пропахла, кажется, с рождения. Скулит сиплым тихим голосом, топчется на месте от радости. Счастливая старушка. Как давно она встречала Гулю на платформе? Давно. Лет пять назад, наверное, последний раз, когда ещё не повредила сустав и могла бегать. Электричка даёт гудок, Васька машет на прощание сначала собаке, а потом только нам, запрыгивает в вагон, закрывая дверь, а бабГуля грузит пакеты и мешки на тележку, которая едва ли могла выдержать их вес, и потихоньку ковыляет в нашу сторону. Пойдём, поможем хоть, а то не дотащит. И надо будет Найду спустить тоже. Не забудь напомнить, а то уйдём же, заболтавшись. Гуля узнаёт сначала Найду. Вообще, тебе не кажется, что Найду в этой деревне любят больше, чем нас? Да, она не воровала чужие сливы и не каталась на чужих свиньях, но тем не менее, это как-то немного обидно. Помаши ей, пусть хоть заметит тебя для приличия. Конечно, она узнаёт тебя. Даже если ты в приличной одежде, а не в ветровке, доставшейся ещё от деда, и в джинсах, а не в дядиных штанах, переживших развал СССР. Расцветает прям на глазах, улыбается, бросает тележку, спеша тебя обнять... Ну да, а я тут декорация. Да ладно, меня она каждую неделю видит, я не в обиде. Давай, ты сумки бери, я пока что Найду спущу. Электричка растворяется в горизонте, вибрация бетонной платформы улегается, на удивление безветренная погода позволяет сполна насладиться приближающимся вечером с его прохладой и комарами... Нас никто не подгоняет в спину, потому что все, кто уезжает утром в город, возвращаются обычно лишь под поздний вечер... Баба Гуля с интересом слушает твои рассказы про большой город, искренне радуется успехам, качает головой на рассказы про родителей и идёт, обнимая тебя, словно боится, что если отпустит, то ты исчезнешь. Помню, как она возила нас на велосипеде на озеро. Зелёный "Аист" с его узким скрипучим багажником навсегда останется в моей памяти. А в твоей, как самого маленького ребёнка из нас двоих, узкая перекладина, из-за которой мы не могли кататься на велике без Гули. Ноги были коротковаты. Зато там, на озере, не было ни пиявок, ни течения. Зелёный "Аист" занимал своё привычное место около сломанной молнией берёзы, а мы бежали в воду, на ходу снимая майки и шорты. Глиняный берег был одной из главных причин, по которым мы так любили это озеро. Из неё можно было лепить домики или фигурки, обмазываться, как индейцы, бегая с камышами по траве... А теперь, после того как на заводе повредила и бедро, и колено, Гуле уже тяжело даже ходить, что говорить про велосипед. Она смотрит на тебя, помня как мы вдвоём пешком под стол ходили, и, кажется, с трудом верит, что время не щадит и нас. Ладно я, она видит, как я расту, но тебя ей, кажется, даже немного жаль. Она слушает про твои увлечения и, пусть ты не говоришь, видит лёгкий тремор рук. В такие моменты ты напоминаешь своего отца - обязательно что-то берёшь побольше, чтобы замаскировать дрожь, не можешь удержать взгляд в одной точке, смущённо переводя его с объекта на объект. Ей даже говорить про Пустырник не надо, она и сама понимает. Вздыхает о том, что мы как-то быстро взрослеем, вспоминает, как мы воровали груши у бабы Нюры и бегали от её гусей, смеётся, рассказывая, что дядя Ваня до сих пор хранит наши фотографии в альбоме рядом со своим армейским. Там все мы. Наши родители, мы с тобой, Анютка тёть Любина, чьим косам все девчонки завидовали, Макс Филиппов, который из говна и палок мог создать ракету для полёта к звёздам, но сейчас сидит с Яриком в местах не столь отдалённых... В моей памяти всё ещё живы воспоминания о том, как они делали с нами воздушного змея, учили нас курить за плитами и как жарили картошку на углях около труб. Мы таскали из дома булку с колбасой и жарили их на прутьях деревьев... Помню, мы восхищались этими ребятами, которые были на две головы выше нас и в разы умнее, как нам тогда казалось. Это сейчас я понимаю, что броски петард в костёр - не показатель ума, а тогда было так весело и интересно... В том альбоме у дяди Вани фотографии всех, кто когда-то тут жил. Много чёрно-белых, снятых на допотопный фотоаппарат ещё его деда, ближе к нашему детству на снимках начинают появляться жёлтые и коричневые оттенки, а теперь ему со всей России отправляют свои цветные фотокарточки те, кто покинул "Милое"... Я люблю ходить с ним на почту за письмами, а потом рассматривать фотографии. Дядя Ваня уже подслеповат стал, он смотрит на них через увеличительное стекло, чуть нахмурив брови и улыбаясь в густые усы. Я читаю ему письма и, складывается ощущение, что никто никуда не уезжал. Алиса не уехала поступать в МГУ, Костян наш не отправился покорять север... Словно все мы снова сидим у дяди Вани в гостях, попивая его ягодный чай и слушая рассказы о том, как он ходил в моря, когда служил на флоте. Сейчас он рассказывает об этом Лёше и приезжающей на лето детворе, но это уже совсем не то, знаешь. Нет того чувства единения, никто не представляет себя матросом, скорее, думают, какой супер-герой мог бы победить Ваню... Ты даже не представляешь, как изменились дети, а ведь мы и сами совсем недавно ими были. Так, за неспешными разговорами, потихоньку добираемся до дома бабГули. Она треплет Найду за ушами, с ворчанием отмахивается от кинувшегося к ней Найдёныша, ожидающего, когда его покормят, а потом запускает нас с сумками в дом, сразу направляясь на кухню, взять собакам костей, и тут же выходя обратно, причитая о том, что этот неугомонный комок шерсти когда-нибудь её убьёт. А у неё ничего не меняется даже спустя столько лет. Всё тот же дубовый шкаф, разделяющий помещение на две части, печь, на которой спит Маська, не менее молодая, чем Найда, свесив хвост и похрапывая, зеркало, по краям которого красуются налепленные детьми, и нами в том числе, наклейки со всякими рыбками, котиками, принцессами и машинками. В этом доме сухой воздух, солнце за день прогрело помещение через большие незашторенные окна, но пыли не было, а потому дышалось легко. Не представляю даже, каких сил у Гули занимает уборка, но сюда как ни придёшь, всё чисто, опрятно, даже занавески отутюжены... Словно делать ей больше нечего, кроме как гладить то, что к вечеру опять помнётся. Но вот она возвращается, несёт салатницу с домашними огурцами и помидорами. БабГуля суетится, носит то посуду, то еду, в промежутках между этим обзванивая соседей по домашнему телефону, поэтому уже со спокойной душой можно сказать, что в течение получаса здесь будет пир на весь мир. Ладно, давай поможем, а то расселись как цари. БабГуля, конечно, ворчать будет, чтоб мы отдыхали, особенно ты после долгой тряски в автомобиле, но ты ж её знаешь. БабГуля не была бы бабГулей, если б не поворчала на кого-нибудь из-за чего-нибудь. Это как базовые настройки. Ну, знаешь, "день - солнце", "ночь - луна", "бабГуля - поворчать на кого-нибудь". И правда, уже через полчаса приходит и дядя Ваня, и Мишка, и Макаровы с Лёшкой и Лизой... Все приносят то самогонку, то соленья, то салаты, постепенно небольшой стол перестаёт вмещать на себя это обилие еды, и ему на подмогу притаскивают стол из кухни. Второй стол тут же заваливают то пирогами, то мясом, которые принесли другие соседи... Спустя ещё пару минут теряется даже причина этого сбора, половина пришедших оказалась здесь просто потому что дома делать нечего, а где-то наметился движ - ничего нового. Пока со всеми поздороваешься, пока ото всех выслушаешь, что они помнят тебя карликом и какие мы молодцы, что продолжаем поддерживать общение, пока всем поулыбаешься, уже и вечер подойдёт. Старики уже бахнули за твой приезд, за Лёшку с Лизой, за новую девятку их отца, за Сталина, Ленина, Петра Первого и иже с ними, а те, кто помоложе уже где-то достали гитару и аккордеон. Сидишь вот так, слушаешь этот гомон, подпеваешь не в такт, и все проблемы Большого Города кажутся какими-то далёкими и чужими. Словно и не твои это проблемы, а так, краем уха где-то зацепилось, что они такие есть. К ночи голова уже не соображает от обилия эмоций, сверчки за окном изо всех сил пытаются перепеть наших стариков с их "Очи чёрные", Лёшка спит, уложив голову на твои колени и обняв медведя с несколько раз зашитой в одном и том же месте лапой, Лизу уложили на кровати за шкафом, а пара других детишек уже разбежалась по домам. По правде говоря, я скучаю по тем временам, когда мы были на их месте и беззаботно сбегали с таких посиделок в кукурузное поле. А ты?