Im|perfection

      

<…>

             Утомительная дорога до августа заняла несколько дней. Устраивали привал компаньоны только в моменты, когда тьма сгущалась настолько, что физиологическая аккомодация не справлялась с задачей. В светлое время суток Мерил и Милли сменяли друг друга время от времени. Как оказалось, несмотря на отсутствие прав, протеже — более талантливый водитель, чем её наставница. Когда за рулём сидела Милли, все трое могли позволить себе короткие фазы тягучего сна. Правда, на жаре отвратительным ощущалось как бодрствование, так и дремота.       Солнце эти дни было злым — шпарило сухим кипятком, и трезвый свет не украшал окружающую действительность, демонстрируя её такой, какая она на самом деле есть — без мистификации.       В такие часы, когда холодные белые лучи бросаются на предметы, подвергая их страшному суду, особенно остро поддаёшься непроизвольному очернительству всего, что тебя касается — вкось или напрямую. Вот и Николас сдался в лапы этому хаянью: обратил внимание на то, что игнорировал ранее, но, заметив, не мог отделаться от навязчивого желания докопаться до сути и вырыть истину. Дело было в том, что Вэш — этот до неправильного правильный приверженец пацифизма, солдат «за всё хорошее, против всего плохого» — забывал о существовании личного пространства напрочь.       Если с девушками стрелок вёл себя более деликатно в этом вопросе, никогда не перебарщивая и держась чуть поодаль основную часть времени, то на Николаса не чурался раскидывать свои конечности по поводу и без — преимущественно без. Доходило до смешного: на заднем сидении машины Николас отодвигался дальше от середины, ближе к окну, но Вэш довольно быстро прилипал к боку снова; Николас сдвигал ноги, отводил бедро в сторону, но острая коленка Вэша всенепременно натыкалась на колено напарника. Может, и к лучшему, что запястья стрелка по-прежнему скованы хитрыми наручниками, которые просто не снимешь, не сломаешь. Свободными руками он бы довёл Николаса до помешательства.       Закрадывались сомнения, не энергетический ли вампир Вэш случайно? Потому что Николас откровенно заебался от такого физического внимания.       Прикосновения не чужды наёмнику: всё же он рос в приюте и ребята помладше цеплялись за него, как репейник за волосы. Но то были дети. И приют Николас давно покинул — отвык от подобного. Неприязни не испытывал, но неловкость шарами перекатывалась по внутренностям.       Всё же имелся приятный бонус: температура тела Вэша заметно ниже, чем у Николаса — стрелок попросту выполнял функцию кондиционера, охлаждая.       Во время остановок, когда все четверо вытряхивались из салона автомобиля, припаркованного в тени, наёмник с тщательностью охотника наблюдал за троицей: множество лишних касаний, обоюдные похлопывания по плечу или лопаткам; указательный палец стрелка, не обёрнутый тканью перчатки, путается в локонах Милли, та же самая рука перемещается на макушку Мерил…       Что вообще происходит?       Задавая прямые вопросы девушкам, когда Вэша поблизости не было, вроде: «Какой-то он тактильный, да?» — Николас получал скомканные ответы наотмашь, которые заставляли сомневаться в себе. Словно Николас единственный, кто не в ладах с этим.       Девушки направились до городского магазина с целью закупиться бензином, наполнить фляги водой и взять что-нибудь перекусить для всей компании. За сохранность журналисток сильно переживать не приходилось: во время прошлой их вылазки малочисленная группа вымазанных сажей мужчин удирала прочь из города, проходя мимо служебной тачки с возгласами о дылде с миниганом и сварливой коротышке. Постоять за себя могли, в этом сомнений нет.       Сложив руки на груди, Николас перекатывал леденец, звякая об зубы, и вместе с ним вопросы, которые хотелось задать Вэшу, пока они наедине. Слова складывались в вопросы один хуже другого, например:       «Ты больной какой-то, что ли?»       «Чего ты присосался?»       «Мёдом на мне намазано или как?»       Грубо и не отражает сути. Вопросы проглатывались вместе со сладкой, как сироп, мятной слюной.       Вскоре вернулся отходивший ненадолго Вэш, усаживаясь рядом с протяжным вздохом и с тихим хлопком закрывая двери. Покачавшись из стороны в сторону, вперёд и назад, поёрзав и пошуршав плащом, стрелок замер и как ни в чём не бывало обронил:       — Подремать хочу.       — Спи, в чём проблема? — улыбался Николас так, как будто совсем не бесится.       Выразительными глазами Вэш забегал по салону: прищурился на бежевый потолок автомобиля, нахмурился на заляпанное дверное стекло, внимательно прилип к обивке кресла перед ним — так, как будто на одной из этих поверхностей скрывались какие-то надписи-подсказки.       — Спина затекла, — в доказательство блондин склонил голову к плечу и затем расправил лопатки с мягким хрустом.       — Вокруг машины побегай, — безразлично бросил Николас, желая поскорее вернуться к своим тяжким думам и отвязаться от причины этих самых дум.       Медленно-медленно Вэш моргнул дважды и так же медленно вздохнул, поворачиваясь к напарнику. Лицо Вэша выражало что-то похожее на усталость с каплей иронии, как если бы он на пальцах объяснял что-то элементарное несколько раз, но остался непонятым всё равно.       — Я просто… — нахмурившись, он остановил попытки придумать нечто ещё и, слегка отодвинувшись в противоположную сторону, уронил свой торс на сиденье, подгибая ноги и устраивая голову на бёдрах в брючной ткани. От неожиданности Николас мог бы подпрыгнуть на месте и продырявить макушкой потолок машины, но силой воли удержал себя на месте, вцепившись в подлокотник. — Я чуть-чуть, ладно? Если будет совсем неудобно, скажи.       Было совсем неудобно, но наёмник предпочёл бы откусить собственный язык, нежели произнести это вслух. Хмыкнув и закрутив рычаг стеклоподъёмника, Николас выплюнул леденец в окно и заменил его сигаретой, поджигая. Двигался слишком резко, чтобы это осталось незамеченным. Вэш издал тихий смешок и закрыл глаза с мягким вздохом.       Через ткань штанов ощущалась приятная прохлада чужой щеки.       Всё же единственный, кто не в порядке — это Николас.       Час от часу не легче.              

<…>

                                Подземная станция встретила путников гробовым молчанием. На отшибе Августа, укутанный песками, торчал короб с лифтовыми дверьми, разрубающими пополам крупными буквами написанное слово SEEDS.       Стряхнув с панели окоченевший слой пыли, Вэш машинально прожал нужные кнопки и… ничего не произошло. Мерил и Николас недоверчиво сложили руки на груди и выжидательно изогнули бровь.       — Подождём немного, — оправдываясь, Вэш им улыбнулся.       Две выкуренные сигареты спустя путников встретили двое людей, взошедших по трапу, одеты они в некое подобие строгой униформы серой расцветки, возле нагрудного кармана то же самое название — SEEDS.       Вместо ответного приветствия Вэш перво-наперво получил по лохматой голове оплеуху, мужчина строго его отчитал:       — Почему без предупреждения? И кто это с тобой? — он стоял руки в боки, обвёл взглядом гостей и присмотрелся к Николасу, внимательно изучая его подозрительную натуру, на что наёмник пренебрежительно повëл плечом и сплюнул окурок в песок, смяв его носком ботинка. Неловко потерев ушибленный затылок, Вэш поспешил расправиться с формальностями. Двоих членов экипажа обозначил как своих наставников. Серебро коснулось некоторых прядей Брэда, а у Луинды скопились морщинки в уголках глаз и губ — такое бывает, когда человек много улыбается; однако живой, не потускневший с годами взгляд сохранился у обоих. Своих компаньонов, Мерил и Милли, Вэш представил как людей, которым очень обязан; на представлении Николаса замялся, пытаясь дать определение их сложным взаимоотношениям, и назвал его «напарником по передрягам». По крайней мере не кузеном.       Путников пригласили пройти внутрь, провели им краткий досмотр — таковы меры безопасности, и на этом краткое знакомство можно было считать завершённым.       Неожиданно станция SEEDS оказалась… огромной. Масштабами, конечно, несравнима с затонувшей в океане Атлантидой, но величавостью и грандиозностью — вполне. Многочисленные извилистые коридоры, двери и отсеки, изредка встречающиеся другие члены экипажа — целый другой мир. Если при спуске на нижние ярусы Июня на тебя с ходу напрыгивает неоновая фантасмагория городского освещения и толпы снующих людей, то здесь величавость была скорее молчаливой, строго выдержанной и без излишеств. Например, белый свет загорался по датчикам движения, а не горел в пустоту — никакого транжирства, чистая расчётливость.       Прошествовали они до комнаты Вэша, в которой он не жил долгое время, но которая не претерпела никаких изменений, оставшись такой, какой её запомнил сам Вэш. Небольшая, с высоким светлым потоком и светлыми стенами, с простенькой кроватью-матрасом на низкой полке и круглым столиком, на котором фотография с близнецами и улыбающейся женщиной в точно такой же униформе, как у членов экипажа. Помещение маленькое и, можно сказать, голое, но всё ещё уютное — намного уютнее той конуры, в которую Вэш привёл Николаса в день их знакомства.       — Ну? — насупившись, Брэд ковыряет инструментом наручники, пытаясь разгадать их механизм. — Как умудрился? Так поломать искусную работу… Тьфу ты.       — Дурная голова рукам покоя не даёт, — подкинул мысль наёмник.       — Много всякого случилось, — виновато улыбаясь, Вэш отбивал ступнёй дробь по полу и переглядывался с девочками, ища в них поддержки. Те, в свою очередь, украдкой бросали смешливые взгляды на Ника, у которого манера ворчать точно такая же, как у Брэда. Видимо, у Вэша на карте судьбы написано, что возле него должно быть физическое воплощение сварливого голоса разума.       Со всем чувством, толком и расстановкой, свойственной журналистам, Мерил пересказала события минувших дней и в частности то, как стайка бандитов, вооружённых до зубов, утащила её сенсацию прямо из-под носа. И о том, что Вэш должен ей интервью, упомянуть так же не забывала.       — Идёмте, покажу вам кое-что, — проговорила Луинда ровным тоном, кивнула Брэду и Вэшу на прощанье, а остальных ребят жестом пригласила за дверь, решив, что лучше с починкой протеза не мешать и не отвлекать своими разговорами. К тому же рассказы запоминаются ярче, если сопровождаются визуальными картинками.       Никто возражать не стал и, оставив вещи — даже Каратель, фотокамеру и сэндвичи, — троица отправились следом.              Прогуливаясь по подземной станции, путники пытались вообразить себе космический корабль целиком. От нахождения непосредственно внутри о внешней форме впечатление складывалось следующее: станция огромная (совсем не такая, какой её ожидаешь застать, натолкнувшись на скромный короб с входными дверьми на поверхности) и вытянутая, с поперечным расширением примерно в середине, сужающаяся к переднему и заднему концам.       Журналистки вслух высказали предположение, что внешняя форма станции подобна здешним гигантским червям, которые населяют Пустошь и обитают в недрах планеты, изредка показываясь на поверхности где-то вдалеке от пунктов, населённых людьми. Николас же, припоминая иллюстрации из украденной энциклопедии, сравнил корабль с головоногим моллюском, вроде кальмара. Оба сравнения Луинду очень позабавили, реальность же была где-то посередине.       — О чём будет ваша статья? — мягко поинтересовалась Луинда, пока эскалаторный трап неторопливо спускался всё ниже и ниже. Женщину несколько беспокоил тот факт, что журналистки работали на компанию, которая является одной из немногих официальных источников и контролируется непосредственно государством — с цензурой, умалчиванием, перевиранием фактов и всеми вытекающими.       — Чутьё мне подсказывает, что должно произойти нечто… — жестами Мерил описала в воздухе бесформенные круги, пытаясь изобразить что-то неоднозначное, — Грандиозное. Не знаю, когда именно, но, вероятно, очень скоро. Тогда люди захотят объяснений, и тут как тут появлюсь я со своей статьёй. Иногда правда — единственное, в чём мы нуждаемся.       — А как же ложь во благо? — с ироничным тоном подметил Николас, шурша фантиком от леденца и отправляя зелёную сахарную стекляшку в рот.       — Воровать — это плохо? — обернувшись, Мерил посмотрела на юношу как-то неожиданно серьёзно, и хоть вопрос звучал несколько по-детски, взгляд её был уверенным.       — Не знаю, — лениво пожимая плечами, Николас фыркнул и перекатил леденец за другую щеку. — Ты мне скажи. Не я здесь лидер мнений.       — Каждый имеет право верить в то, что хочет, — продолжила Мерил не с поучительным тоном, но искренним, — Будь то истина или ложь, ересь или факт, подкреплённый доказательствами. Всё это — выбор, и никто не должен его отнимать.       — Стало быть, лжец — вор правды? — причмокнув сладкой слюной, юноша облокотился на движущуюся за трапом ленту.       — В каком-то смысле.       «Ещё одна идеалистка», — про себя усмехнулся наёмник.       — Если человек не говорит правду, но и не лжёт, а просто умалчивает о своих секретах, то можно ли его назвать вором? — вмешавшаяся Милли с интересом поглядывала то на Мерил, то на Николаса, которые почти синхронно насупились и задумались. Молодёжный дискурс вызвал на лице Луинды тёплую улыбку, и в уголках её глаз образовались более глубокие лучики-морщинки.       Спустились они на нижний этаж станции и, пройдя через контрольный пункт (Луинда приложила пропускную карточку к идентификатору), оказались в настолько светлом помещении, что с непривычки зажмурились.       От увиденного девушки не сдержались и восторженно вздохнули.       Здесь — широкое пространство-шатёр с зелёным сочным ковром, над головой — потолок, в точности воспроизводящий открытое ясно-голубое небо. Здесь не жарко, но дышать было непривычно из-за относительно высокой влажности воздуха.       Какая-либо растительность на Гансмоуке — вещь невероятно редкая, в малых экземплярах её можно поразглядывать только в выставочных отделениях исследовательских институтов, и то в различных банках, склянках и колбах.       И кто бы мог подумать, что здесь, глубоко-глубоко под песчаной землёй, располагается островок настоящей цветущей жизни.       Как заворожённые ребята следовали за Луиндой, озираясь по сторонам с блестящими глазами, до самого дерева — единственного, наверное, на всей планете. Женщина пригласила путников присесть под его кроной, на траву — слегка прохладную и мокрую. Восторженные журналистки, вооружившись записными книжками и ручками, готовые внимательно слушать, слегка боязливо и аккуратно касались зелёных травинок, гладких на ощупь, с заострёнными кончиками. И хоть Николас восторга не разделял, за стёклами его тёмных очков проницательная Луинда всё же смогла увидеть юношескую заинтригованность и огонёк в глазах — и он бы ни за что не поверил, что нечто подобное в них есть, списывая всё на разыгравшееся воображение пенсионерки.       Убедившись, что её готовы слушать, Луинда начала свой рассказ — с самого начала, которое по важности не уступало нынешним последствиям.                     [      Повествование стоит начать с Земли, но не с момента её зарождения и не с момента появления на ней первых цивилизаций — нет, я не хочу утомить слушателей, — а с её зари.       Земля, родина человеческого рода, необычайно щедрая и богатая, постепенно истощалась — амбиции её детей, наделённых случайной способностью мыслить, превысили все возможные пределы. Одинокие, мыслящие существа, тоскуя по недостижимому идеалу, не знали, где найти лучшее применение своей роковой способности, и уничтожали в этих поисках свой дом.       Неутешительные прогнозы касаемо пригодности Земли для жизни в обозримом будущем сподвигли людей к идее Второго Дома. Столетия скитаний по безграничной пустыне космоса увенчались успехом: люди смогли обнаружить terra incognita с пригодной для существования атмосферой — планету Гансмоук, ставшую потенциальным резервом для переселения, местом будущей колонизации.       Обживание Пустоши шло своим забористым чередом: малая часть от имеющихся ресурсов вместе с колонизаторами на кораблях-ковчегах была переправлена через космические пучины сюда, в место с мёртвой почвой. Население распространялось по территории ultima thule стремительно, в геометрической прогрессии росла численность, и всё это стало возможным благодаря использованию Живых Агрегатов, межпространственных существ, которых удалось зафиксировать при помощи приборов во время долгих бесплодных путешествий на космических кораблях.       Живые Агрегаты генерировали энергию, столь необходимую для производства растительности в искусственных условиях. Демография шла в гору, требуя всё более колоссальных энергетических затрат.       Целью сформированного проекта SEEDS являлось постепенное создание благородной почвы посредством первичной сукцессии. Живые организмы-первопроходцы, попадая на безжизненную территорию, будь то пожарище, скалы или сыпучие пески, за счёт своего метаболизма способны изменять окружающую среду: формировать иной почвенный профиль, запускать гидрологические преобразования и, как следствие, менять микроклимат. Например, лишайник, поселяясь в скалах, разъедает горную породу за счёт кислот, выделяемых микобионтами, а также фиксирует атмосферный азот при помощи фотобионта. Препятствием на пути достижения цели является критически малое количество воды на планете.       Искусственно синтезировать воду возможно буквально из воздуха, проведя реакцию между водородом и молекулярным кислородом — звучит достаточно просто. Однако очистка газов и проведение синтеза — сложные процессы, требующие тщательного контроля. Смесь кислорода и водорода — гремучий газ — способна к детонации: при поджигании происходит взрыв. Эта смесь используется в ракетных двигателях — выброс энергии колоссальный. Поставить на рельсы подобное производство в промышленных масштабах — затратное во всех смыслах мероприятие.       Но учёные мотыльками летели к заветной мечте человечества.       Однажды во время вахтенной службы в течение нескольких лет наша коллега, Рэм, обнаружила в лампоподобной камере двух близнецов — независимых Живых Агрегатов, индепендентов, причина рождения которых до сих пор неясна. Но они не были первыми подобными существами, и Рэм утаила факт их возникновения от коллег на какое-то время.       Индепенденты росли быстрее, чем обычные люди, и уже спустя пару лет у неё на руках было два подростка, о существовании которых не подозревали до определённого момента. Ошибка то или роковая случайность, но правда всплыла наружу, и тогда Рэм приняла ещё одно решение, идущее вразрез с установками — сбежала, прихватив с собой близнецов, и скрыла их местонахождение от государства.       Накануне её побега у Живых Агрегатов с бесконечным и, казалось бы, неисчерпаемым потенциалом обнаружился предел. Этот факт государство не озвучивало официально, но хаос, распространяющийся подобно чуме по всей планете, заявлял о себе куда громче.       Следующим камнем преткновения стал вопрос об эксплуатации Живых Агрегатов: исследователи проекта SEEDS отказались от сотрудничества на условиях, предлагаемых государством, и ныне в новостных сводках членов проекта окрестили мятежниками.       Проект SEEDS откололся от научного сообщества, и вскоре подземная станция стала временным пристанищем для сбежавших Рэм и индепендентов. Здесь за независимыми Агрегатами, обладающими самосознанием, присматривали и параллельно изучали их природу. Один из близнецов был абсолютно уникальным: тогда как другие Живые Агрегаты, подобно вечному двигателю, обладали способностью черпать энергию из межпространственного эфира, он — индепендент — создавал материю.       Информация просочилась за пределы станции, и люди, стоящие у власти, во что бы то ни стало хотели заполучить неогранённый алмаз.      ]              — Взрыв, который случился несколько дней назад в Июне… — на долю секунды Мерил замолчала, прикусив колпачок от ручки и подбирая слова. — Вы что-нибудь об этом знаете? Имеет ли взрыв какое-либо отношение к Живым Агрегатам?       — Полагаю, что да, — сделав глубокий вздох, Луинда добавила: — В тот день на станции случился колоссальный сбой, с последствиями которого мы с командой разбирались двое суток.       — А связь с Землёй?..       — Причины обрыва связи не установлены. Но… — лицо женщины посерело, а взгляд опечалился. — Хоть надежда ещё есть, не исключено, что Первого Дома больше нет.              

<…>

                    Оставив протез на починку и приведя себя в порядок, Вэш ребят не обнаружил. Значит, Луинда всё ещё мучает их поучительными лекциями. Воспользовавшись уникальным шансом, юноша отправился на прогулку по коридорам подземной станции. Умиротворяющая тишина — комендантский час пробил, и все здешние обитатели давно отошли ко сну — прерывалась гулким эхом шагов по металлической поверхности, и рикошетом в грудь прилетали ностальгические стрелы-воспоминания.       Здесь, на подземной станции SEEDS, Вэш провёл своё детство — с Рэм, братом и членами отступнического проекта, в числе которых были Луинда и Брэд — в относительной безопасности. Кажущаяся бесконечной мозаика дней складывалась из приобретения знаний о планетах, людях и их истории, о мире в целом и таких, как Вэш, в частности, из праздной болтовни с членами экипажа, из игр с Рэм и Наем, а ещё из регулярных исследовательских тестов.       Однако птица, знающая о небе, в заточении завянет так же быстро, как цветок без воды.       В ту пору много всего произошло.       Переломный момент случился, когда неугомонные близнецы взломали базу данных.       Вскрылись факты о безжалостных экспериментах, проводившихся над Теслой — первым индепендентом. Кадры результатов долголетних опытов отпечатались на сетчатке и посеяли крупное зерно сомнения. Братья знали, что они — другие, но прежде не допускали мысль, что те, кого им действительно стоит опасаться — это люди. Люди, вместе с которыми они росли, которые оберегали и учили тому, что знают сами, в одночасье превратились в потенциальных монстров.       После этого Рэм поведала всё без утаек: о рождении Теслы и о том, как нарушила строжайшие правила, скрыв факт появления на свет двух других индепендентов и убежав с ними на этот подземный ковчег. Рассказала о том, что их, близнецов, ждёт и что им ни за что нельзя попадаться. В эти минуты взгляд её делался почти болезненно печальным, но она никогда не сожалела о своём выборе.       По достижении шестнадцатилетнего возраста организм индепендента замедляется в росте, окончательно формируясь к двадцати годам. Оставлять близнецов под землёй в окружении нескольких десятков стареющих — хоть и медленно вследствие криокапсулирования — исследователей, Рэм не могла — она искренне желала, чтобы мальчики прожили счастливую жизнь не взаперти, а в окружении людей.       Станция — дом, но красные нити судьбы манили на поверхность — туда, где человечество пытается продлить своё существование и цепляется за жизнь всеми доступными способами.       Най ожидал предательства. Вэш жаждал встречи.       Когда Наю и Вэшу исполнилось шестнадцать, они вместе с Рэм покинули подземную станцию и осели в небольшом городке, ныне сравненном с землёй.                     Нечто среднее между сиреной и гудением сбило стройный поток мыслей. Не понимая, что стало источником приглушённого звука, Вэш замер на долю секунды, после прислонился ухом к ближайшей стене, надеясь засечь вибрацию. Едва различимый звук создавал помехи внутри черепа, бегал в нём, создавая иллюзию, будто доносится отовсюду одновременно. Сонорная мелодия струилась, обрывалась и возвращалась в виде замедленной записи пения, сотканного из растянутых гласных.       Прислушиваясь к своим ощущениям, Вэш закрыл глаза и попытался определить направление, сделал на пробу несколько шагов в одну сторону, в другую — и звук стал громче. Неспеша двигаясь к нему, как заворожённый, Вэш периодически примерзал к полу, когда пение становилось громким, почти пронзительным — сердечная мышца в ответ болезненно сжималась, и тогда юноша зашагал быстрее, спускаясь на бег.       Ноги привели его к хранилищу — длинному отсеку, где по обе стороны рядами располагались лампоподобные контейнеры, внутри — свёрнутые бутоны, Живые Агрегаты, формой своей напоминающие зрелые каштаны.       Многочисленные сосуды-аквариумы, в каждом — одна единственная рыбка-заключённый, ослепляли люминесцентным свечением. Агрегаты неподвижны, стоически хранят свои секреты, но признаки их жизни плещутся внутри Вэша, шагающего вдоль по мостику. Приятное ощущение единства трескается — затихшее ненадолго пение с появлением гостя усиливается трёхкратно.       Из множества в этом соцветии один бутон тревожно и плаксиво колыхался, подрагивал, разрушая общую безмолвную картину.       Бесчисленное количество раз Вэш наблюдал подобное: во время сбоев он приходил по зову сестёр, разговаривал с ними, но не вслух, без помощи слов.       И никогда прежде это не сопровождалось душераздирающим воем, как сейчас.       Беспокойство капля за каплей наполняло нутро.       Ладонь мягко соприкоснулась с едва тёплой и гладкой поверхностью стекла, бутон осторожно шевельнулся в эту сторону и лепестки, один за другим, скользнули вниз, преодолевая сопротивление вязкой жидкости. Широкие, глубокие глаза Живого Агрегата — такие же лазурные, как у самого Вэша — смотрели на него. Приглашая существо поведать о своей печали, юноша прислонился лбом к сосуду, и Агрегат, вторя движениям, припала к стеклу с другой стороны, устанавливая энергетический контакт сквозь прочный материал.       Внутренности в грудной клетке мучительно дрожали: Живой Агрегат чем-то напуган и жалобливо жмётся, ища укрытия в ком-то знакомом и безопасном. И Вэш напевает — мысленно — колыбельную, которую ему когда-то пела Рэм, чтобы помочь заснуть. Поёт ласково и неторопливо, давая понять, что всё в порядке. Живой Агрегат плавно покачивает лепестками в своём аквариуме, интуитивно Вэш раскачивается тоже, слегка елозя лбом по стеклу. Не сразу, но мелодичный плач плавно затихает и обрывается на последней ноте, словно у музыкальной катушки докрутился барабан.       Вместе с колыбельной затихает собственное сердцебиение. Голова, тело и ноги стремительно наливаются усталостью параллельно тому, как каждая клетка губкой впитывает незримый яд.       В отдалении скрипит дверь, топот шагов и грохочущий голос мажут по слуху едва ощутимо.       Живой Агрегат пугливо вспархивает, отдаляется и кутается в свои лепестки, прячет в них свои огромные глаза-прожекторы, замирает неподвижной статуей.       Насилу разлепляя налитые свинцом веки, Вэш пытается продраться сквозь туман в голове, хлопьями оседающий и нехотя опускающий завесу. За спиной голос — совсем рядом — о чём-то вопрошает, звучит по-родному знакомым.       «Где же я слышал тебя?»       Отлипая от стекла и поворачиваясь, Вэш лениво фокусируется на реальности, которая обрушивается на сознание монолитом. Приходит в себя слишком резко, словно его столкнули с обрыва, лишив устойчивой опоры под ногами.       Жар стремительно приливает ко лбу, и что-то тёплое, почти горячее ложится на лицо, точно топлёный парафин.       — Что за… — почти шепчет Николас, делая шаг назад, когда видит Вэша. Бледное лицо испещрено плавными линиями, складывающимися в рисунок — точно такой же, как у Живых Агрегатов. Чудо, о котором ходила молва, предстало пред ним воочию. Приверженцы учения Ока Михаила наверняка впали бы в оглушительную экзальтацию, окажись они здесь и сейчас.       Лучистые пазори, исходящие от узоров на лице и глазах, такие — Николас не сразу подбирает нужное определение — такие волшебные. Совсем не из этого мира.       Околдованный зрелищем Вульфвуд не сразу замечает, что из ноздрей Вэша течёт тёмная жидкость, в холодном сиянии почти чёрная, стекает медленно густыми ручьями, каплями падает с подбородка.       — Что с тобой?! Тебе больно? — собственный голос звучит до неузнаваемости сломленным беспокойством.       — Ник?.. — осоловело взмахивая ресницами, Вэш наконец понимает, где и с кем находится. Выглядит Николас удивлённым, через секунду — напуганным, в следующее мгновение хмурится, и эти короткие эмоции набегают одна на другую настолько быстро, что их с трудом получается идентифицировать.       Вязкая горячая жидкость затекает в рот сквозь разомкнутые губы, попадает на кромку языка — Вэш крупно вздрагивает, громко охает, чувствуя металлический солоноватый привкус, подносит ладонь к лицу, стирая мешанину, смотрит на запачканные пальцы.       Запах крови ударяет по носовым рецепторам.       Поднимая растерянный взгляд, Вэш успевает зацепиться за последнюю оформленную мысль: теперь стоящий перед ним Николас казался удивительно ненастоящим, неживым, искусственным — слишком далёким и холодным, как будто в его сердце врезался угловатый кусочек льда, распространяя колотый мороз по каждой клетке.       Каждую секунду, оставаясь неподвижным, Николас тратил на поиск решения проблемы.              Оставаясь в сознании, Вэш уносится на волнах захлестнувшего его ужаса. Паника накидывает на глотку стальную хватку, скручивает лёгкие, создавая фантомное ощущение нехватки кислорода. От невозможности совладать с собой и со своим телом, Вэш лопатками прижимается к капсуле-аквариуму за спиной, медленно сползая вниз. В несколько быстрых шагов Николас сокращает расстояние и, помогая сесть на пол, придерживает Вэша, который хватается за плечо напарника, как утопающий за спасательный круг.       — Эй, дыши. Медленно, — стараясь звучать спокойно, отчеканивает Николас, но Вэш едва может осознавать сказанное, утопая в беснующемся страхе, чувствуя клокотание собственного сердца в глотке и течение горячей обжигающей крови по лицу. Боль иглами пронзает глаза, выдавливает, выманивает солёные слёзы, и Вэш с хрипом заглатывает воздух ртом.       — Сосредоточься на мне. Давай, — проговаривает громко, несколько раз, как мантру, и обнимает влажными ладонями светящееся лицо. Жужжащее гудение распространяется по рукам, гуанофоровое свечение голубых узоров пронизывает плоть насквозь.       Громкий всхлип Вэша звучит как призыв к немедленному действию, и Николас внутренне, со звуком рвущейся бумаги, решается.       Он сводит брови к переносице, тянет почти обессилевшего Вэша на себя и обхватывает его нижнюю губу зубами, пачкая их кровью. Вэш замирает, не моргает и делает короткий резкий вдох, его внутренности перекручиваются в обратном направлении.       В затылок настойчиво стучит: «Ты пожалеешь».       И Николас уже жалеет, но перспектива стать свидетелем рыданий Вэша пугала до дрожи. Видеть его, вечно улыбающегося, пусть и с по-собачьи грустными глазами, крошащегося от порывов разрушительных чувств — нет, это непозволительно видеть такому, как он. Только не Николасу.       Он идёт ва-банк, полагая, что всегда голодному до прикосновений Вэшу необходимо нечто, что выместит кромешную тьму воспоминаний. Нечто, к чему он — осознанно или нет — тянется всё время. Стресс на стресс, как и минус на минус, даёт плюс.       Николас понятия не имеет, что из себя должен представлять поцелуй, поэтому делает так, как может — размашисто слизывает багряную жидкость с чужих губ, глотает металлическую соль и повторяет, мажет широко языком по подбородку. Какое-то время зрачки с рисунком из линий суетливо бегают, Вэш смотрит сквозь человека, находящегося перед ним, и Николас с раздражением думает, что это практически как лизать камень, хотя кожа Вэша нежная и мягкая, и она отдаёт теплом, но совсем не человеческим. Лицо обдаёт почти невыносимым жаром, заставляя зажмуриться, но Николас упрямо продолжает, не в силах сосредоточиться на собственном чувстве стыда. Перемещая одну ладонь на прохладную шею, Николас ведёт языком по верхней губе, лижет под носом, стирая бордовые капли, сипло втягивает воздух и замечает, что Вэш в его руках расслабляется.       Хорошо знакомый вкус крови не сопровождается болезненным разрывом внутренностей, переломом костей и удушливым криком. Николас умирал так много раз с привкусом солёного металла на языке, что появление новой ассоциации по сладости — запретный плод, не меньше.       Моргает Вэш неторопливо, как в замедленной съёмке, и с каждым взмахом ресниц люминесцентный узор меркнет. Вкус крови перемешивается с чем-то прохладно-сладким, с никотиновой горечью и ощущением горячего языка во рту — и это отрезвляет лучше любой пощёчины.       Между чёрных бровей, сведённых к переносице, несколько глубоких морщин, плотно сжатые веки подрагивают от напряжения — совсем не похоже на то, что демонстрировала мимика Вульфвуда несколько мгновений назад. Расслабляя и опуская немного челюсть, Вэш на пробу — из любопытства — проскальзывает языком в чужой рот, касаясь верхних зубов и нëба, и Николас от неожиданности пугливо-резко дёргается. Смотрит на него Вэш наполовину открытыми глазами слишком уж спокойно и сосредоточено, из-за чего Николас чувствует себя насекомым на предметном стекле микроскопа под наблюдением исследователя, прагматичного и внимательного.       Внеземной рисунок исчезает полностью, и небесно-голубой цвет глаз становится более глубоким, почти серебристо-синим. Каменная хватка на плече не позволяет Николасу и на миллиметр сдвинуться, окровавленным носом Вэш тычется ему в щеку, оставляя горячие кляксы на коже, чередует покусывания его губ с нежными, как крыло бабочки, прикосновениями языка. Электрическое гудение слабеет, но всё ещё чувствуется щекочущее покалывание, пробегающее от кончиков пальцев до грудной клетки.       Хочется отстраниться, но неподвижный взгляд Вэша строг, говорит: «Ты сам предложил мне это».       Вэш — в последний раз — проводит языком по его нижней губе с тягучим глубоким вздохом, ослабляет хватку, но не отпускает, прижимается носом к разгорячённой скуле Николаса, из-за чего тот сглатывает колючий ком в горле, чувствуя, как влага стекает по спине под тканью рубашки.       — Идти сможешь? — слова скребут глотку, и Николас стыдливо поджимает вспухшие губы.       — Дай мне минуту.       Ощущение чужого присутствия с размаху бьёт под дых, наёмник смотрит наверх — и он может поклясться, что секунду видит выглядывающее из-за лепестков око Живого Агрегата — неподвижное, пронизывающее. Едва уловимое скольжение — и око скрывается, но Николас каждой клеточкой чувствует нахождение здесь свидетелей. Минута длится вечно.                     До комнаты Вэш добирался, пошатываясь, на своих двоих, и плетущийся чуть позади Николас дёргался, пытаясь напарника страховать.       На кровати оставлены дополнительные свёрнутый рулетом матрас, одеяло и подушка. За неуклюжими попытками Вэша расстелить дополнительное спальное место при помощи одной руки Николас наблюдать был не в силах, поэтому вмешался, отпихивая его в сторону.       — Ложись на мою постель. Я посплю на полу, — неловко переминался с ноги на ногу Вэш, наблюдая за копошением.       — Сторожевой пёс не может спать в кровати принцессы, — фыркнул Николас и бросил подушку вниз, после поворачиваясь к блондину.       — П-принцессы?! — в голосе Вэша сквозило негодование вперемешку со смущением.       — Не пререкайся и ложись на кровать, лохматый, — брюнет покачал головой и зажал двумя пальцами переносицу, раздражённо вздыхая.       — После тебя.       Оба пилили друг друга по-ребячески упрямым взглядом, не намереваясь уступать. Шлёпнувшись на матрас первым, Николас отвернулся к стене, не желая продолжать молчаливый метафизический спор со своим напарником-ослом, который сразу же устроился рядом, спиной к спине.       — Что ты делал там? — устроив голову на согнутой руке, Николас задумчиво смотрит на экран телефона с пустым окошком для текста сообщения.       — Агрегат был… обеспокоен чем-то.       — Как ты это понял?       — Услышал.       Подобный ответ не звучал удовлетворительно, но наёмник расспрашивать подробнее не стал. Наспех написал короткий отчёт о том, что Вэш одет, умыт и накормлен, и сунул телефон под матрас. Обо всём остальном Найвсу лучше не знать.       — Я напугал тебя? — вкрадчивым тоном спросил Вэш.       Николас сразу же захотел отмахнуться от этого вопроса сжатым «нет», потому что наёмник был в каком-то смысле отшибленным и чувство страха нащупать в себе не мог. Однако он знал о том, на что способен Найвс, и этот хуманизированный ящик пандоры за его спиной… беспокоил. Сейчас Вэш был таким же, как всегда, и не скажешь, что некоторое время назад он светился, как сраный ночник, и кровоточил носом, загнанно икая от приступа. И пытался обглодать его рот… Неважно.       — Нет. У тебя глаза добрые, — повторил Николас глупейшую, на его взгляд, вещь, которую слышал по отношению к самому себе. Серьёзно, неважно.       Долгие часы сон не шёл, и Вэш беспокойно мял край подушки, чувствуя лопатками чужое сердцебиение — просто Вэш прохладный, а Николас в эти дни сильно перегрелся.              

<…>

                    — Луинда, — заговорил Вэш, поднимая на женщину внимательные глаза. — Вчера ночью… Был какой-то сбой в системе?       Луинда отрицательно качает головой, но всё же на сенсорном небольшом устройстве вводит пароль, чтобы удостовериться, что никаких сбоев действительно не было.       Пока Брэд ковырялся с протезированной рукой, присоединяя её на место с хмурым видом, журналистки сонно зевали по очереди — видимо, до утра болтали, оттого и не выспались. Свои воспалённые глаза наёмник прятал за тёмными стёклами.       — Живой Агрегат… — стрелок наклоняет голову вбок, пытаясь подобрать слова о том, что вчера произошло. — Они пели раньше?       — Пели?..