A tempo

Я сидел в зале, ожидая появления «долгожданного» пианиста на сцене. Посмотрел на Дорис, находившуюся рядом. Еще дальше расположились остальные мои однокурсники, с которыми я имел не настолько хорошие отношения, как с ней. Хотя нормальный человек, я думаю, и не сказал бы, что они дружеские. Я считал Дорис не больше чем знакомой, но тем не менее находил в ней что-то лучезарное, милое… Она ассоциировалась с какой-то простой и незатейливой мелодией. — Вальтер, я рада что ты пришёл! Хорошо же я смогла тебя вытащить? — Наверное, — мой голос прозвучал сухо и даже хрипло, отчего Дорис переменилась во взгляде, и я почувствовал её ладонь на плече. — Да не волнуйся ты так! Знаешь что? — она была возбуждена некой идеей, отчего вела себя слишком активно. — Я поняла, что ты его вообще не помнишь… — склонив голову пробурчала Дорис, но потом продолжила тараторить. — Ты будешь участвовать в мастер-классе! Представляешь? Это вызвало нервную улыбку, а сам я взглянул на свою сумку с нотами. Резкое заявление застало меня врасплох. — Почему ты не сказала мне вчера? — я готов был злиться, ведь такие вещи не говорят за десять минут до выхода артиста на сцену! Мне нужна подготовка… Да даже костюм нормальный! Почему вот она мне раньше не сказала? — Я подумала, что ты из-за этого точно не придёшь, поэтому пришлось прибегнуть к хитрости, — даже не смотря на то, что Дорис в какой-то мере обманула меня, она была довольна. — Но ты пришёл, поэтому другого выхода нет! Вот представь, а вдруг ты ему понравишься, и он будет тебя на концерты приглашать? И тогда заработаешь то, о чём мечтаешь. Я тяжело вздохнул. Было сложно с ней спорить. Но я до сих пор не понимал, почему Дорис так печётся об этом. Безусловно, это было приятно, но ведь… Она не больше чем моя знакомая, почему её так волнуют мои мечты? Думаю, Дорис сама была бы не прочь быть на моём месте… Спросить об этом я уже не смог, потому что она отвернулась, болтая с подружками. Я оглядел зал. Столько людей… И не лень же им было взять и прийти в первый день каникул? На ряду позади меня примостились две преподавательницы, которые смотрели на нас и шушукались. Они были уже старушками, поэтому я думал, что эти сплетни просто неотъемлемая часть их жизни. В руках у них были блокнотики и ручки. Я прежде уже бывал на мастер-классах и знал, зачем это нужно. В основном записывали ключевые слова преподающего, ну а некоторые просто снимали на видео. Преподавательницы, кстати, были добрые, поэтому я не злился и не ругал их за спиной из-за их переглядываний и шушуканий. Понимал к чему это, потому что я был у них любимчиком, и они постоянно шутили про то, что мне нужна невеста… Но, кажется, под конец жизни единственной невестой у меня будет нотная папка. Ну, или, на крайний случай, пианино. Понимал, что отношения — это вещь серьёзная, а музыку бросать я совершенно не готов. Оттого, наверное, меня кидали все девушки, которые вообще были. Первые и последние отношения были у меня в девятом классе. Не понимаю вообще, что такого я в ней тогда нашёл, потому что судя по моим воспоминаниям, никаких захватывающих чувств она у меня не вызывала. Девушка нравилась моей маме, но дело в том, что тогда я готовился к поступлению и подаче документов в колледж. Мне было, мягко говоря, не до этого. Тогда возникает только один вопрос. Зачем я начал эти отношения? Сейчас признаюсь, может быть, не в очень хороших вещах, но сделал я это сугубо чтобы доказать остальным, что я нормальный тип. Сейчас многие испытают испанский стыд, но у меня есть оправдание, хоть и тупое, но это единственное, что я смог придумать. Меня называли сосунком (и я рад, что моё прозвище во время учёбы в консерватории поменялось), поэтому мне хотелось показать этим ребятам, что я совсем не такой, хотя сейчас смирился бы с этим и не стал ничего доказывать. Помню, как строил из себя крутого по молодости, чтобы показать, что я не тот, кем меня считают... М-да. Через пару минут я поверил в себя и решил снова потрясти Дорис за плечо, чтобы задать недавно возникшие вопросы, но эти попытки прервались шумным раскатом аплодисментов. Словно гром средь ясного дня, как и внезапное появление пианиста на сцене. Захватило дыхание, я прищурился, желая понять, не чудится ли мне это. Сорвался с места и пересел на первый ряд, чтобы получше увидеть его. Не верил глазам, а Дорис лишь довольно громко хохотнула, что даже я услышал. Жадно впиваясь в него взглядом, изучал каждую деталь во внешности. Даже подался вперед, чтобы его рассмотреть. Я вспомнил эту фигуру, мелькающую в телевизоре. Вспомнил, как завидовал ему, ведь был убежден, что он возрастом почти как я, а уже играет в таких огромных залах… Он, кажется, был даже лично знаком с Мацуевым, Трифоновым , Марком-Андре Амленом … Вспомнил… Я видел его! Он ослепительно красиво улыбнулся, что я вздрогнул. Настолько оторопел, внимательно глядя на него, что не заметил как уголки губ сами собой начали подниматься. Я уже представлял, насколько нелепо выгляжу со стороны, улыбаясь в ответ человеку, который стоя на сцене даже не видит меня. Он был молодым, высоким… Я аж начал трястись от восхищения и, в то же время, зависти. Каким образом он стал таким знаменитым в свои-то годы? Он что, в консерваторию в шесть лет поступил? Я вдруг сморщился, нахмурился. Опять начали терзать разные мысли, и я под их давлением отвёл взгляд от пианиста на сцене. Как же я мечтал о славе, подобной его… С этой мыслью не получалось спокойно сидеть в кресле. Мне хотелось порхнуть на сцену, показать своё мастерство, то, что я оттачивал годами! Чтобы хоть кто-то из знаменитых людей наконец заметил меня! Я услышал его имя, опомнившись от мыслей. Яков. Фамилию не расслышал, что может потом предоставить мне сложность… Ведь… нужно обращаться к нему на «Вы», наверное… Спросить было не у кого, а лезть в телефон не хотелось, потому что опять отвлекусь и пропущу что-то важное. Он стоял с микрофоном в руке, говорил что-то по поводу музыки и будущего мастер-класса. Я свалюсь под рояль от волнения… Куда-то делась вся уверенность и высокомерность. Перед его выходом на сцену, я успокаивал себя тем, что не впервые участвую в подобном. Но это было чем-то особенным, не таким как раньше. Он — знаменитость, и я буду стоять рядом, разговаривать с ним… Сердце заколотилось, я сжал сумку с нотами до того сильно, что подушечки пальцев побелели. Я начал прикусывать губы, грызть их. Зарылся рукой в волосы, сжимая их. Волнение настигло своего предела, я начинал трястись. Настало странное молчание, Яков перестал говорить и позже с секундной паузой произнес: «Вальтер Шмидт.» Он посмотрел куда-то в зал, видимо, чтобы увидеть меня. И тут я заледенел. Не спеша поднялся с сиденья и взглянул на Якова. Его шустрые глаза быстро нашли меня. Он ухмыльнулся. Именно ухмыльнулся, а не улыбнулся… Это привело в испуг, потому то по глазам ничего не было видно, а губы приподняты. Как неживое существо, как кукла. Внимание перевелось на зрителей, взгляды которых были в ожидании направлены на меня. Где-то в другом конце зала послышались невнятные возгласы, а сам я коротко кивнул и на трясущихся ногах поплёлся к сцене. Ступенька за ступенькой, ступенька за ступенькой… Через пару секунд я уже стоял рядом с ним. Руки начинали предательски потеть, а я не решался ступить и шагу. Яков подошёл ко мне и протянул руку, указывая на инструмент. — Ну же, вперёд, мастер. Вблизи его взгляд не кажется таким пустым. В нём играют какие-то неявные, тонкие, намекающие на эмоции искорки и блики. Это заставило меня вздрогнуть, и как-то резко дёрнуться в сторону инструмента. Ухмылка на лице Якова стала более хитрой. Он, последовав за мной, поместился слева, опираясь рукой о рояль. От него веяло такой сильной энергией уверенности, знания своего дела, что это заставляло меня волноваться ещё сильнее. Яков стоял рядом и, по видимому, ждал, пока я скажу, над каким произведением мы будем работать. Я взял папку трясущимися руками. Первым мне попался этюд «Метель» Фредерика Шопена, который я вчера играл на отчётном концерте. В голове возникла надежда на то, что сейчас выйдет лучше, чувственней. Яков улыбнулся, выдыхая. — Шопен? Интересно, — он смерил меня слегка удивлённым взглядом, что заставило поджать нижнюю губу. Всё таки, я злился на Дорис и был расстроен тем, что даже решить не успел, над каким произведением хочу поработать. Настроиться не успел, что уж там… А ведь перед ним чертовски не хочется выставлять себя полным дураком! Я столько работал над этим этюдом, над всеми деталями которые там есть, над техникой, темпом. Пока Яков рассказывал что-то зрительному залу, я только что опомнился, укоряя себя, что прослушал часть его драгоценной речи. — Начинай, — переваливая вес на другую ногу, сказал Яков и отошёл на два шага, наверное, чтобы не мешать. И тогда я почувствовал весь страх, как будто моё будущее решается здесь и сейчас. Хотя, наверное, это так и было. Медленно, оттягивая время, поставил ноты, чтобы Яков мог заглядывать в них, пока я играл, но он даже не думал подходить. Попробовал педаль, как будто сижу за роялем впервые. Это вошло в привычку, ибо как-то раз, педаль заела, и моё произведение звучало настолько сухо… Этот рояль… Я готов был слиться с ним в одно целое, стать его продолжением, лишь бы Яков оценил меня, искусство которое я воплощаю. Но меня начинали напрягать его первые слова: «Шопен? Интересно». Как будто я никогда не смог бы играть Шопена! Я прикоснулся к клавишам и, выдохнув, что вызвало смешок у Якова, приступил. Начинал максимально спокойно, с обычной мелодии, которая выражала затишье перед метелью. Благозвучные аккорды напоминали молитву в церкви, такие же красивые и спокойные. Когда прозвучал последний аккорд, я взмолился. Настала пауза. Понеслась. Звуки струились из рояля так же, как и вчера. Движение по всей клавиатуре звучало восхитительно, быстро. Оно мелькало как снежинки перед глазами или больше того, не снежинки, а хлопья снега. Ноты в басовом ключе напоминали о себе и тоже имели закономерность, ход мелодии. Я выучил этот этюд как свои пять пальцев, играл его уже больше на автомате, чем исходя из чувств. Мои твёрдые пальцы, как молоточки чётко стучали по клавишам, вычеканивая каждую ноту, ведь каждая важна и должна быть слышна. Меня слегка потрясывало от волнения. Впал в панику. Вчерашний концерт был таким же. Начал чётко идти по тексту, чтобы точно не потеряться, не запутаться, не сбиться. Сыграть чисто, чётко. Чисто. Чисто. С этими мыслями и потеющими руками продолжал играть. «Выжимать звуки из этой развалюхи», — как я любил выражаться. После окончания произведения, я ощутил холодок, струящийся по коже. Больше ничего не чувствовал, как будто забыл вообще что сижу на сцене и играю перед пианистом, который известен всему миру. Всё вдруг начало казаться таким искусственным, ненастоящим, что хотелось дернуться, ущипнуть себя, выбраться из этого мучительно приятного сна. Ведь я знал, что если это и впрямь окажется сном, никогда этого не переживу. Раздался раскат аплодисментов, как будто я играл на конкурсе или концерте, а не мастер-классе. Но и эти аплодисменты показались мне до ужаса наигранными, отчего становилось тошно и неприятно, как будто все сидящие в зале хлопали мне насильно, чтобы не видеть моей растерянной физиономии. Когда зал утих, настала пауза, и поняв что смотрю в одну точку — клавиатуру, я опомнился и повернул голову на зал. Рассмотреть Дорис я не пытался. Просто слепо тупил взгляд. Пауза оказалась слишком длинной, посмотрел на платочек, который лежал с краю рояля, а по лбу потекли одинокие капли пота. Нахмурился. Мысль, что я сделал всё не так не покидала меня, а смотреть Якову в глаза было страшно и даже стыдно, после такой невыносимой лажи… И уже начав мысленно ненавидеть этот этюд, сжал руки в кулаки. Как будто вся моя любовь к музыке строилась на ненависти. На ненависти… Я дёрнулся, резко отворачиваясь. Переместил руки на мягкий стул, и сжал края потными и холодными ладонями. Это молчание выводило меня на стресс и панику, как будто у него пропал дар речи от этой вселенской нелепости. Или он просто испытывает меня? Хочет вывести на нервы? Я пропыхтел, ощущая, как щеки и уши начинают гореть, а всё тело потеть ещё больше прежнего, как будто меня ругали. И начинался жар. Яков беззвучно подошёл ко мне со стороны сцены и взял ноты себе, сложив и убрав их за спину. Растерянно взглянув на него, я повернулся всем туловищем, на что Яков рассмеялся. — Всё отточено до такой степени, что мне не к чему придраться, — послышались тихие хлопки с его стороны. Я не мог поверить своим ушам и молчал. Казалось, что это и впрямь всё сон. Почувствовал, какой мокрой была моя спина. До того, что рубашка прилипала к ней и можно было через ткань почувствовать это. Ни о чём думать не мог, лишь нервно приложив руку к своей горячей щеке, покусывая нижнюю губу. Почему он так томит? Или не хочет делать громких заявлений на публику? Яков сказал это все, чтобы не обидеть меня? — Только знаешь, Вальтер, — хотелось закрыть ему рот рукой, а себе уши. В этот миг я начал проклинать всех и всё, так же и Дорис, которая выставила меня полным дураком. — Я не увидел Шопена. Невольно посмотрел на него взглядом, доверху наполненным непониманием. Неясно в чём дело… Даже если Яков прав, то каким образом мне это исправить? Одна бровь полезла вверх, а на лицо вылезла глупая улыбка. Хоть он и обмолвился словом, что у меня всё чётко и аккуратно, в глазах восхищения не наблюдалось, а напротив, какая-то странная задумчивость, как будто он обдумывал то, как сказать мне какую-нибудь грубость или резкость. — Я не увидел Шопена. Ни в произведении, ни в тебе, — что-то ёкнуло в груди, но ответа на вопрос «что?» не последовало. Хоть я и задал его мысленно. Он повернулся к залу, будто не желая разговаривать со мной. — Я услышал оттенки, написанные в тексте, я услышал каждую нотку. Но эта каждая нота была не на вес золота, она не передавала весь особый смысл, ни одна из них не показала мне Фридерика Шопена, — Яков встал ближе к краю сцены. Я смотрел на него, часто моргая и трясясь от волнения. — Я порой вспоминаю, как Пастернак писал о Шопене, — Яков говорил сухо.— «Опять Шопен не ищет выгод, Но, окрыляясь на лету, Один прокладывает выход Из вероятья в правоту.» Яков на секунду оглянулся на меня, а потом продолжил говорить, тихо ступая по деревянным половицам сцены. — Все знают про такую вещь, как поцелуй-удар. И Шопен… Самый трепещущий, кровавый пример этому поцелую и удару. И вот, как говорит Казиник , его целует жизнь, говорит «Фридерик, вот, я соскучилась по Моцарту, так будь же его воплощением», — последовала пауза, как будто Яков обдумывал свои дальнейшие слова. — И он был воплощением Моцарта, в новом времени, в новой музыке. А удар пришёлся ему в девятнадцатый год. Я скучающе склонил голову, ибо мне казалось, что сейчас будут самые скучные примеры, или пересказы его биографии. — Шопен начал жутко кашлять, стала наблюдаться кровь. Он побежал к врачам, а они лишь склонили головы и начали что-то мямлить. «Это последняя стадия туберкулёза, тут… Год… Два… Совсем плохо…» Якова слушали внимательно. Я никогда не сравнивал Шопена и поэзию… Никогда об этом даже не задумывался… — Он прожил двадцать лет, — Яков повысил тон. — Жорж Санд, а есть то, Амандина Аврора знала, видела эти двадцать лет. Фридерик не кашлял только, когда творил, писал, играл. Двадцать лет творчества, искусства. И вспомните… «Из вероятья в правоту», — Яков взмахнул руками. — Один прокладывает выход Из вероятья в правоту! — голос приобрёл эмоции человека, который восхищён, по правде восхищён музыкой Шопена, да и вообще, музыкой. — Двадцать лет вместо полутора! По телу пробежали мурашки, я взглянул на рояль. Так противно от самого себя… Как же ему было сложно слушать мою игру… Мысли прервались голосом Якова. Волнующимся, восхищённым, в какой-то мере. Через время я дёрнулся от того, как он начал приближаться ко мне. — Представь, ты пришёл на концерт Шопена. А он долго не выходит на сцену, и ты понимаешь почему, — я кивнул, глядя в до боли стеклянные глаза. — Новый приступ кашля, и вот, он в гримёрной. Ни секунды передышки, дух не перевести! Кашель за кашлем, полотенца в крови, он не может остановиться. Вот, он выбегает на сцену и… Он сел за рояль стоящий рядом со мной и начал играть мой этюд. Прямо попадая в момент, где начиналась метель. Пальцы Якова как будто гладили рояль, и он впервые заиграл… Яков не «выжимал звуки из этой развалюхи», он играл, делал искусство, показывал, что это такое и как оно прекрасно. Он и есть искусство. Рояль зазвучал будто совсем по другому. Невольно попятился назад от такого напора эмоций, от того что вытворяет рояль, который я презирал и ненавидел. А Яков… Яков заставил его звучать. Перехватило дыхание, я судорожно хватал воздух ртом под звуки виртуозной игры. Яков добился своего. Я представил, как Шопен выбегает в приступе кашля… И вот, секунда, он начинает. Фридерик не кашляет, там идёт процесс эмоций, уже не до туберкулёза, уже не до кровавых полотенец. Момент, когда лёгкие стали частью всего, стали частью души и сердца, слились воедино. Услышав этюд в таких красках, у меня разбегались глаза от количества оттенков, чувств, настоящих, подлинных эмоций. Яков играл с таким подражанием… Трепещущие чувства хотели выпорхнуть из своей обители. — И мы убеждены, что творчество должно лечить нас, исцелять. Помогать оторваться от этой суеты, расширить наше сознание для понимания высокого. Оно должно. Но как, если творцы, если создатели, гении этой музыки сами были больны? Я встрепенулся, фокусируя взгляд на его стройной фигуре, стоящей рядом со мной. — Они отдали своё тело безвозмездно, дабы показать эту энергию из музыки, энергию, когда грандиозная, высокая, гениальная душа покидает, бросает совсем не грандиозное, измученное, больное тело! Вот она, идея! Его рука упала на моё плечо. — Они пришли к нам с энергией, силой вырывания из этого состояния! С энергией свободы. На лице Якова в первый раз за это время мелькнула печальная улыбка, но потом он вновь принял бесстрастный вид. Мне стало казаться, что Яков говорил это так, будто его никто никогда не понимал. Ему захлопали. На душе было странное чувство, потому что он не сказал ни слова про оттенки, про штрихи или нюансы которые подметил. Но говорил про более важные вещи. На лицо вылезла гримаса печали. Понимал, что мне этого никогда нагнать, никогда этого не понять и не сделать, мне никогда не быть Шопеном! «Мне никогда не быть искусством, его воплощением…» Яков подошёл ко мне и протянул руку. Я поспешил вылезти из-за рояля и наконец пожал её, кланяясь в пояс, как перед зрителями. Но я кланялся перед ним, перед наставником, помощником в великих делах… Наставник. Прежде чем я успел переварить поступившую мысль, он наклонился ко мне, и сказал: «Не забывай. Двадцать лет творчества, двадцать лет место полутора. Без этого на большую сцену никак, мой мальчик», — с усмешкой в сказал Яков и подмигнул мне. Вспышки камер слепили мне лицо, но в мыслях по прежнему стояли его слова… «Двадцать лет вместо полутора…» Он ушёл под громкие овации и аплодисменты, я остался один. Совершенно один на сцене. И почувствовал себя так беспомощно. Аплодировали не мне, а ему. Не мне, а ему… Я поклонился и ушёл. И опять лица композиторов в коридоре смотрели так жестоко, не пряча ненависти, что я съежился. Только секунду назад мне слепили глаза вспышки камер, а сейчас я снова стою в этом коридоре… Наставник. Озарение… Вероятность, правота, да! Я хочу, чтобы он был моим наставником, чтобы учил меня, чтобы… Чтобы… Сердце, казалось, остановилось, и всё вдруг стало так быстро… Как будто время ускорило свой бег. Побежал по тёмному коридору. Вниз по лестнице. Быстрее, быстрее пока он не уехал, поговорить с ним, поговорить… Наставник, светлое будущее, большая сцена, Шопен, из вероятья в правоту! Хлопок двери, и передо мной его светлый затылок. Я резко торможу, от чего он разворачивается, настороженно оглядывая меня с ног до головы.