A tempo

Глаза Якова в тёмном коридоре казались ещё более чёрными и выделялись бликами. Я заприметил, как он заморгал и, сощурившись, сделал шаг на встречу. Когда Яков склонил голову в ожидании объяснений тому, почему я решил его догнать, я набрал воздуха и быстро выпалил: — Яков, я хочу учиться у Вас, хочу, чтобы Вы стали моим преподавателем! Это звучало ещё более трепетно, чем моё первое признание в любви или мой первый поцелуй. Произносил это ещё с большей нежностью и обожанием, отчего его глаза на секунду расширились, но потом он повернул голову куда-то в сторону, отчего я успел разглядеть его лицо в профиль. Наверное, я выглядел глупо, с улыбкой до ушей, запыханный, красный, но я хватался за эту возможность как мог. Когда пауза стала слишком долгой, это ввело меня в некоторый ступор. Уголки губ опустились. Нахмурился и понял, что… Звучало это смешно. С ним мечтают работать и студенты, и дети со всего мира, а тут я, просто пришёл и захотел…Сложил руки на груди, опустив голову. Стало неудобно, некомфортно. Хотелось отодвинуться, уйти вообще. Казалось, в это мгновенье я сожалел о содеянном. Но, «лучше сделать и пожалеть, чем жалеть о том, чего не сделал». Так думал я, и ещё спустя секунд пять молчания, начинала выбешивать его привычка или испытывать своего собеседника на терпение, или просто долго думать. Секунды превратились в минуты, а ожидание ответа стало в два раза мучительней. — До того Вы горите жаждой славы? В темноте показалась его ухмылка, а я пустил неловкий смешок. Обычно преподаватели в училище были старыми и не шутили… — Наверное… — неопределённо ответил я, уповая на то, чтобы Яков не затрагивал тему жажды славы. Прозвучало бы странно, если бы я признался знаменитому человеку в том, что хочу славы, оттого и прошу его помощи. И опять я начал раздражаться, ибо Яков не отвечал на мой вопрос. — Вальтер Шмидт, я не против обучать Вас, потому что вижу Вашу склонность к музыке и потенциал... Но это будет стоить денег. Время остановилось. Я запомню эту радость на всю жизнь. Захотелось броситься ему в объятия и в восхищении целовать в щёки. Дело в шляпе! Брошу консерваторию, а у родителей обязательно найдутся деньги, я знаю! Всё получится, я буду делать всё для того, чтобы Яков стал моим преподавателем. — Вместе с частными уроками мы сможем вместе давать концерты. Мастерства у тебя достаточно, но потребуется моя помощь в одной вещи, — усмехнувшись, он встал немного ближе, направив взгляд на меня. Я улыбнулся в ответ. И не выглядел как идиот, ведь Яков смотрел на меня… Только на меня, одного! Но тут, трепещущие чувства перебились числом, сорвавшимся с уст Якова. Я просил повторить сумму ещё раз и ещё раз, не веря своим ушам, не веря чувствам. Это невозможно. Невозможно, нереально! Вселенская печаль растеклась по моему лицу, но я ничего не смог с этим сделать. Губы изогнулись в огорчённой гримасе, а брови нахмурились. Я сжал челюсти и кулаки. — Ну, вот, Вальтер, даю тебе номер своего дорогого менеджера. Задержусь здесь ещё на пару деньков. Удачи. Я был бы рад, если бы мог тебя обучать. Яков ушёл. И как только его силуэт скрылся за углом, я испугался. А вдруг он ушёл, и я больше никогда его не увижу? Не наберу такую сумму, и он забудет обо мне, как об остальных, многочисленных учениках… Два дня… Я не успею даже копейки заработать, если устроюсь на работу за этот срок. Последняя надежда была на родителей, но и за это совесть сжирала меня. Не могу постоянно висеть на их шее, но я не видел себя ни в какой другой сфере, кроме музыки. Я не принимал того, что мог пойти… Да на обычного официанта или уборщика, чтобы зарабатывать копейки и не брать у родителей много денег, а часть учёбы оплачивать самому. Но, неведомо для остальных, я ненавидел работу в сфере обслуживания. Я не испытывал отвращение к официантам и к остальным людям, просто не хотел работать там и под дулом пистолета не пошёл бы. Я ругал себя за это, не любил, но поделать ничего не мог. Наотрез отказался от такой возможности и работу искать не пытался, лишь иногда подыгрывая в ресторанах на фортепиано. Но много денег таким путём не заработать, именно поэтому я бросил. Но если я буду учиться у Якова, то узнаю о том, как стать известным, или стану известным с его помощью… Только представьте, какая честь выступать со знаменитостью! С этими мыслями я поплёлся домой. На душе было неспокойно. А с другой стороны, чего я ожидал? Что он будет заниматься со мной бесплатно? Я только расстроил себя излишними мечтаниями. На улице было холодно, так еще и валил снег. «Вместо полутора лет — двадцать», — крутилось у меня в голове. Мысленно проигрывал свой этюд. Я и вправду знал каждую нотку, каждый акцент… Но у Якова он звучал так необычно, будто я слышал его впервые. И снежинки, летящие мне в лицо, только подпитывали эту атмосферу метели, которая вот-вот развернётся, покажется во всей красе. Мороз щекотал щёки, но мне это и нужно было для полного ощущения произведения, звуки которого заполняли мои мысли. Но без Якова… Мне не достичь славы.

***

Я пришёл домой, и унылые стены вселили в меня порядочную грусть. Беспорядок везде, который я не буду убирать еще ближайшие пару месяцев. А голову так и не покидала маленькая, как фитиль церковной свечки, надежда. Надежда на то, что я всё-таки смогу, успею реализовать мечты, хоть я и пытался это делать все четыре года обучения в училище и некоторое время, которое я проучился в консерватории. Но разве человек, проживающий в таких условиях(признаюсь, но я и не пытался их улучшить и, кажется, строил из себя жертву), может достичь чего-то высокого? Это непосильно, нереально, но это мой последний шанс. Не переодеваясь, я снова выбежал за порог и захлопнул дверь, наспех щёлкая дверным замком. Сел на ближайший по времени автобус и налегке, без вещей или хотя бы портфеля, поехал к родителям. Такой вопрос я не хотел обсуждать в переписке. Мне нужно показать им, насколько я хочу быть с Яковом, чтобы он показал мне, чего же не хватает, ведь я сам до этого бы не додумался. Ледяной ветер дул в лицо, губы пересохли, снег летел не прекращая, отчего в моих не расчёсанных, запутавшихся волосах оставались снежинки, которые потом быстро таяли. Массивные ботинки оставляли глубокие следы, которые быстро заметали крупные хлопья снега. Щёки раскраснелись. Я посмотрел на экран телефона. Нос тоже был красным, отчего вспомнилось детство. Мне всегда говорили, что у меня он похож на клоунский. С тех пор я надеваю шарф зимой, чтобы видны были только глаза. Сегодня его не брал, ведь действовать нужно весьма быстро, а времени на это не было. Чем скорее я расскажу родителям, тем быстрее они придумают способ помочь мне. Все родственники крутили пальцем у виска, когда узнавали, что они сами оплачивают мне учёбу, квартиру, скидывают деньги на проживание. Мол, двадцатый год, пора уже и жену, и детей заводить, а у меня до сих пор работы нет. Родители пытались им объяснить, что когда я выучусь, у меня всегда будут деньги, я смогу работать преподавателем или давать концерты. Они верили в меня, и, наконец, появился шанс! Но такой дорогостоящий… Я всхлипнул и продолжил пыхтеть, отправляясь на вокзал. Идти до него минут тридцать, а такси брать не хотелось. Дорого и долго. Мог бы написать родителям об этой проблеме и о предстоящем выборе, но просто не мог. Мама бы переволновалась, и всё равно потребовала бы, чтобы я приехал, но времени уйдёт больше. Доберусь сам. Билеты найти удалось. И вот, я сижу в автобусе, разглядывая узоры на окне. Было холодно, ну или меня морозило от волнения и страха. Руки тряслись, а в голову приходили образы, как Яков кладёт мне руку на плечо, улыбается мне... Мне одному! Он улыбался мне, разговаривал со мной, согласился работать со мной… Уголки губ невольно приподнялись. Воспоминания о сегодняшнем дне грели душу, но так же и пугали. Что, если ничего не выйдет? Что будет дальше? Такой исход примет моя судьба, моя жизнь? Я буду сидеть дома и видеть Якова по телевизору, с каждой минутой буду сожалеть ещё больше прежнего о том, что не работал и не имел хоть какую-то часть от суммы, которую он просит за обучение. Я уверен, что занятия с ним, это то, что мне нужно, то, чего я хотел, и то, о чём мечтал.

***

Выбегаю из автобуса и вновь несусь по хрустящему снегу, вспоминая родные домики, улицы, где гулял с друзьями, про которых теперь и знать не знаю. Здесь я шагал в белой рубашке в мае, довольный и улыбчивый, когда сдал ОГЭ. А сейчас зима. Крыши домов покрыты снегом и вывеска с магазином, где я обычно брал мороженое после уроков, тоже была засыпана им. Вспоминал, как ходил на гаражи и любовался закатом со своими дружками. Наблюдал за спящими котиками. Помню, как дал одному из них, чёрненькому такому, имя. Вроде, я его назвал Педро. Ком подступил к горлу, я засмеялся, ведь это имя забавно звучало… Не мог понять, по какой причине вообще назвал кота так. Интересно, помнит ли он меня? Фонари светили только мне одному, ибо на улице не было ни одного человека, а в окнах начинал выключаться свет. Раньше было такое развлечение, сидеть на лавочке перед домом, обязательно щёлкая семечки, закинув ногу на ногу, смотреть, кто что делает в окнах. Многие ложились спать, так как время уже перевалило за одиннадцать вечера. Но моя мама долго не спит. Я бы сейчас сам покрутил пальцем у виска, но это было необходимо. Если бы это было не так важно, я бы приехал утром… Но тем не менее я поступил странно. Не предупредив родителей, бегу к ним домой, чтобы рассказать о том, как я беспомощен и несчастен буду, если они мне не помогут… Да-да, понимаю, и мне самому стыдно брать у них деньги, но что уж поделаешь. Подошёл к знакомому дому. Друг провожал меня, иной раз, и мы всё никак распрощаться не могли. Я хохотал до слёз с его шуток. Помню, как он помогал мне дотащить велосипед до четвёртого этажа… Вспоминал свою компанию… Многие в моём возрасте ещё живут с родителями… Но это не повод гордиться, что я так часто делал. Ибо я сам до сих пор, как будто, живу с родителями. Просто уехал подальше, в поиске уединения, а сам не зарабатываю ни копейки. Вспомнились ребята старше меня на пять лет, которые, когда мне было лет четырнадцать, до сих пор сидели во дворах, пили пиво и проживали свою молодость за сигаретами и алкоголем. Не то чтобы сейчас моё будущее в разы лучше. Музыка — всё равно, что алкоголь. Вызывает такое же привыкание, и я уже не способен от неё отречься, как многие от своей зависимости. Я не был пай мальчиком, пробовал курить, пить. Вот там, за углом, где сейчас стоит голый куст, впервые попробовал сигареты. Но продолжать не стал, потому что вскоре уехал, да и не до этого было. Где-то там, на доме, красуется моя надпись белым мелком. Не помню уже, что писал, но помню, как получил нагоняй от соседки за это. И как-то я совмещал веселое времяпрепровождение с музыкой… А сейчас, к сожалению, всё в разы сложнее. Я дотронулся до холодных кнопок домофона, раздались тихие пиканья, когда я набирал номер квартиры. — Мама? Мам, это я, Вальтер. — О Боже, что случилось?! Вальтер! Она открыла дверь, я забежал в подъезд. Я не соскучился по маме, ее голос был обычным и не вызывал у меня трепета. На душе заиграл стыд, ибо я столько любви не испытывал даже к матери, как к Якову. К его манере преподавания, манере разговора, к его характеру. Хотя, что я могу говорить о характере, когда я общался с ним лично, от силы час? И то, 55 минут из них я слушал, как он рассказывал про Шопена… В подъезде горела тусклая лампочка, одиноко весящая на грязном потолке. М-да, я хоть и жил в квартире, но подъезды в моём городе были в тысячу раз ухоженнее. А четыре года назад, когда я уезжал от сюда, обещал матери и отцу что заберу их. Перешагивая по три ступеньки, я поднимался на четвертый этаж, и через минуту был уже в объятиях встревоженной матери. Почувствовал запах своей квартиры. Ведь всем, наверное, известно, что каждая квартира по-своему пахнет? Если нет, то имейте в виду, что если в квартире вашего друга невкусно пахнет, и речь идёт не об аромате еды, духов и прочего, то, скорее всего, у него странная семья. Разумеется, шутка, но стоит задуматься. — Мама, нет, я не хочу есть, я по другому делу приехал… — пытался остановить её, но во рту у меня уже был пирожок. Я откусил, и довольно улыбнулся, кивнув ей, в знак благодарности. — Мам, я пришёл чтобы сказать… Яков… э… Она посмотрела на меня как-то странно, отчего я застыл и перестал говорить — Какой Яков? — Мама, пианист, он…— сердце облилось кровью. Очень не хотелось сейчас признаваться в том, что мне нужны деньги. — Я могу учиться у него, мама. Я обрету популярность, он сказал, что мы сможем давать концерты, и он будет обучать меня… Её глаза загорелись, а она обняла меня, впихивая ещё пару пирожков мне в обе руки. — Я рада за тебя, Вальтер, сыночек!!! Но когда я выпалил сумму, за которую он готов обучать меня, с ее лица спала улыбка. Она переспросила. В ней, иной раз, я видел себя, да и в детстве все говорили, что я её копия… — Мама... Она лепетала что-то про то, что они не потянут, что не получится, не выйдет. Она не на шутку разволновалась. Обнял её, поглаживая по спине. Я думал, что объятиями смогу ей объяснить, что ничего такого в этом нет, и я уже понимал, что у нас не выйдет. Словами я не мог сказать, не хватало сил и духу. В полной тишине, когда мама замолчала, послышался храп отца в другой комнате. Что-то родное проникло в мою душу и заставило улыбнуться. Уголки губ приподнялись, я склонил голову, чтобы поцеловать маму в щёку. — Тогда не нужно, вы не должны отдавать последние свои копейки. Я постараюсь усовершенствовать себя сам… — не смог бы. Это точно знаю, уверен. Мне нужна его помощь, жизненно необходима… — Ложись спать, сынок. В твоей комнате прибрано, я каждый день твои маргаритки поливаю! — перевела тему мама и повела в мою прошлую комнату. Постер с хоккейной командой до сих пор висел на стене, так, как будто в эту комнату никто не заходил. А сейчас… Я не болею ни за какие команды и вообще не живу полноценной жизнью, целыми днями просиживая на парах, а потом дома за инструментом. Стол был убран, на нём нет ничего, а совсем недавно там валялись книжки, учебники, тетради и прочая ерунда. Ну а сейчас ничего не поменялось. Я сам как будто не повзрослел. Мягкий ковёр, старая лампа… Если честно, меня удивил факт того, что родители не использовали эту комнату для своих целей. Папа мечтал о кабинете, но, похоже, делать его из моей комнаты они не осмелились. Когда она оставила меня одного, ибо я её попросил, потекли слёзы. Я захныкал, закрывая лицо руками. Опять нос красный, наверное. Расстроен я тем, что не увижу Якова. Всё так же буду трепаться от зависти, ярости и печали. Снова останусь в стороне, снова… Пошарил в карманах брюк и нашёл тот самый номер менеджера. Позвонить и сказать, что не смогу, не получится? Или не звонить, не беспокоить его? Яков всё равно забудет и уедет, как ни в чём не бывало. Уткнулся носом в подлокотник раскладного диванчика, который стоял у меня за место кровати в комнате и заплакал ещё сильнее. До боли в голове, до того, как заснул. И слышал я только отдалённые тихие голоса за дверью. Я держу Якова за руку, и мы кланяемся на весь зал. Крики «браво!» не прекращаются, нам аплодируют стоя. Я очнулся ото сна? Недостаток денег, несчастье, слёзы только снились? Даю концерт с Яковом, стою на сцене. Становится жарко, хочется снять концертный фрак, остаться в одной рубашке… Снова поклонился в пояс. А вскоре перестал чувствовать Якова и повернулся в его сторону. Рядом со мной его не было. Аплодисменты в раз прекратились, я резко обернулся на зал. Пустой… Абсолютно. Яков не держит за руку. Его и в помине нет. Я испуганно дёрнулся к роялю, позже пошагал за кулисы. Из полной темноты, где только что стояло старое пианино, на котором, похоже, играли в последний раз двести лет назад, вышел Яков. Положил руку мне на плечо. — Я решил проблему. Проблему? Какая проблема? Я отвернулся, выдёргиваясь из его хватки. Какая проблема? Это слово эхом прокатилось в моей голове, а я выбежал на середину сцены, смотря на пустой зал. Проблема? Проблема? — Вальтер, мы с папой посоветовались и…— мама аккуратно дёргала меня за плечо. Закралась не совсем приятная мысль, ибо, зачем ей будить меня? Но потом я подумал, что она хочет сказать эту вещь как можно раньше, чтобы я успел… Ничего не ответил, часто моргая. Что она сейчас скажет? «Ты больше не наш сын»? «Мы больше не будем оплачивать тебе учёбу»? Насчёт чего они советовались? Мысленно я умолял судьбу, чтобы эта была та вещь, о которой я думаю. Хоть и кажется, что исполнить её было нереально.