A tempo

В мгновенный ужас привёл меня стоящий в комнате отец. Я вчера его не застал, ибо он уже спал, а сейчас стоит передо мной, как будто в курсе дела. Вспоминал я и о том, как пытался засыпать, и о разговоре с мамой, но никак не мог понять каким образом он мог услышать наш разговор. «Темнота заполонила всю комнату, кинул взгляд на светильник, стоящий на столе. Хотелось побывать в детстве, когда я любил накрывать этот светильник полотенцем, и его свет становился более тусклым и мягким. Любил засыпать так… Когда уехал, то со светильником уже не спал. Воспоминания о детстве ещё больше затягивали в сладостный сон, последнее, что я успел ухватить, перед тем как заснул — это приглушённые голоса за дверью». Они разговаривали вчера? На лицо вылезла глупая, непонимающая улыбка. Значит, мама подняла отца чтобы поговорить об этом? Это настолько важно для них… Я часто сам подмечал, что родители любят меня, но с каждым разом это становилось всё непривычнее, и всё больше удивляло этому. Как вообще меня можно любить?.. — Мы поговорили с ней вчера…— проговорил отец, делая характерную для себя, долгую паузу. — И решили помочь. Сколько, говоришь, нужно? Скривившись и тихо назвав сумму, я замолк. Не хотел снова называть эти режущие слух цифры, вводить отца в заблуждение, заставлять его этим волноваться… Он кивнул и молча вышел. В непонимании я уставился на маму. Сердце начало ударять с большей силой, я представлял, как стою с Яковом в аэропорту, с билетом в лучшую жизнь. И всё больше эти мечты поглощали меня, всё больше я думал об этом, размышлял, насколько лучше мне станет, когда обстановка поменяется? Как меня примет публика, буду ли я таким же популярным, как Яков? Будет смешно, если вдруг окажется, что он вовсе и не хотел меня показывать на публику. Он что-то говорил по этому поводу, но всё окончательно становится размытым, то ли от перевозбуждения и сильных эмоций, то ли от… Жажды славы. Конечно, не хотелось признавать правоту слов Якова, однако он попал в самую суть, потому что видел, какими глазами я смотрел на него. Интересно, со стороны казалось, что я гляжу на него, как на неземную, нереальную вещь которую невозможно получить, или я вглядывался в него так, будто хочу присвоить себе?.. Та ухмылка пленила меня, я сразу увидел в нём свою судьбу, своего наставника. Так обычно говорят про людей, которых любят, а я говорю о том, как люблю его за подход ко многим вещам, которые я не понимал или не понимаю. За его чувственность к музыке, за его душу, которая была предназначена для того чтобы быть искусством. Полюбил Якова за то, что знал, он точно сможет меня этому научить, и он будет моей судьбой. Он подарит мне частичку своей энергии, своих чувств, что и скуёт мне будущую жизнь. Так же я любил многих известных композиторов, считал, что они делают этот мир лучше, потому что творчество и музыка всегда делают мир лучше. Чего стоит один Казиник? Слушать, смотреть, как он рассказывает, доставляло одно удовольствие, и ты как будто глядишь на музыку, на творцов этой музыки более живо, видишь их своими глазами… Чего стоит игра Мацуева? Утончённость, воплощение таланта, ловкость, скорость, техника… Чего стоит Яков? Его белесые волосы, белоснежное лицо, не имеющее изъянов? Его длинные, костлявые руки, как у Шопена… Такие проворные, быстрые, хваткие. Гладят рояль, словно кошку, утешают его волнение, успокаивают резвые молоточки, касающиеся струн. Награда настоящего эстета. Да и он единственный, с кем я знаком лично, чей благородный аромат духов мне было позволено вдохнуть и чьи глаза смотрели в мои и только мои... И в это всё я влюбился с первого взгляда. Я горжусь тем, что у меня будет такой наставник… Мама положила мне руку на плечо. — Папа сказал, что всё будет, подожди до вечера, — я видел, что эти слова ей дались с особой трудностью. Мама искренне хотела мне помочь и понимала, что это может даться слишком большой ценой. Я восхищался своими родителями, их стремлением жить, обустроить мой дом, устроить мне лучшее местечко в жизни. Порой, конечно, я злился на них по некоторым причинам, но, чтобы ни произошло, они стараются. Они были, как я. Они сами себе не простят, если упустят возможность. Родители никогда не упрекали в том, что мне уже двадцать, а я не работаю. Мама прекрасно понимала моё положение. Она работала врачом в больнице. Никогда не забуду, как со слезами на глазах рассказывала про всех пациентов, о людских жизнях, на судьбу которых влияла или наблюдала за ней. Не забуду, как с замиранием сердца слушал, как она говорила мне, никогда не идти в медицинский колледж, но тогда я не воспринял это всерьёз, ибо уже имел другую цель. Только недавно ощутил всю эту заботу, волнение, любовь ко мне. Я заплакал. Через пару секунд я уже хныкал маме в плечо, чувствовал её руки на своей спине. Эти ладони, этот человек столько пережил, чтобы теперь разрываться в клочки, чтобы оплатить мне обучение? Губы искривились, я взвыл. Мамины руки гладили меня по волосам, стирали слёзы со щёк… За эти шесть лет я довольно часто приезжал к маме, но сегодня, как в первый. Я обхватил её руками и захныкал еще сильнее. — Ну Вальтер! Успокойся, — мама приподняла моё красное лицо за подбородок и с грустной улыбкой стёрла слёзы с щёк. В её глазах прошлое отражалось с такой чёткостью. Вот маленький рыдаю и кричу когда поранил ножку, упав с качелей. Вот я болею, и мама покупает мне маленький набор «Lego», чтобы я скорее поправлялся. Вот я в два года впервые стою у пианино. Первая нота, которую я нажал в моей жизни, была «ре», и эта фотография до сих пор стоит на подоконнике в гостиной… Эта жизнь, история жизни необъятна, неподвластна человеческой памяти. Я никогда не ходил в детский сад, а в общеобразовательную школу пошёл в семь лет. В двенадцать мечтал о красивом будущем. Знал бы я, что появится человек, который подарит мне эту судьбу. Но ничего без денег не случается. Как же ты был счастлив, Вальтер, когда беззаботно играл в песочнице, играл на пианино собачий вальс или просил маму подуть на ранку. — Этот Яков… — Мама, он гений! Посмотри его выступления, мама, он творец! — вскричал я, еще больше заливаясь солёными слезами. Она промолчала. Мама видела, знала его, я уверен, я убеждён! Его невозможно не знать. Эти духи… *** Весь день пробыл с мамой, пока папа ездил куда-то. Обычно мама спрашивала, когда он приедет с работы чтобы в его компании перед телевизором попить чайку. Сегодня же она почти не брала телефон в руки. Мы сидели на кухне и смотрели чёрно-белый фильм на её телефоне, пока лепили пельмени. Покупные настолько надоели, что я вообще есть их перестал. Но мысли мои всё же были далеко. За окном снова летел снег. Метель… Яков… Когда в моей жизни должно было приключиться что-то интересное и великое, я мог разговаривать об этом часами. Видел и напряжение матери, потому говорил на эту тему только у себя в голове. Видел это грядущее, роковое событие во всём, буквально всё напоминало мне о нём. Снова и снова я представлял его, и засыпал с ним же в мыслях. Ничего во мне не изменилось. Мягкое, податливое тесто расслабляло, как и сама лепка пельменей. На душе был стыд, на лице умиротворённая улыбка, а в мыслях кабриолет, на котором мы с Яковом разъезжаем по концертам. Вечная слава, великий наставник, увековеченное имя и счастье. Сколько помню, я любил всех своих учительниц в школе, училище. Вспоминаю их добрым словом до сих пор. Они были терпеливыми, улыбчивыми, но требовательными. Он был другим. У него был свой, неповторимый характер, за что его уже можно любить. Его манера речи, игры, движений. Любил его за то, что он существует. Как я любил Рахманинова, Шопена, Чайковского… За весь этот день, который уже начал клониться к вечеру, я не терял надежды. Почти полночь. Хлопнула входная, как крышка гроба на похоронах… Я знал, это отец. И сейчас его слова решат мою судьбу. Я взмок, вытер полотенцем руки и не успел встать, как в проходе на кухню появилась сутулая фигура щетинистого отца в шапке ушанке, к меху которой прилип снег. На его берцах тоже был снег, мама начала лепетать что-то про то, что он наследил, но отец проигнорировал её. Он приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но молчал еще минуту, обдумывая. Сердце защемило от предстоящей правды. Я знал, что услышу отказ, я думал об этом. Нам свойственно держать надежду за руку, даже когда это кажется недостижимым. Думать, что всё невероятным образом образуется, случится. Это молчание убивало меня. Скажи, быстрее, даже если это отказ! Я готов услышать, я знаю… Но не хочу. Меня затрясло, пот начал течь с ещё большим напором, а нервные вздохи мамы приводили меня в еще большее отчаянное мучительное ожидание. Упёрся руками в стол, сжимая его края до того, что кончики пальцев стали белыми. Покраснел, вспотел, нервничал. Нет… он скажет нет, не видать мне Якова, его белесых волос, не чувствовать запах духов, не видеть этой уникальной улыбки, не слышать его голос, звучный, с хрипотцой, но уже такой родной. Сколько я вспоминал его, волновался из-за него… — Вальтер, деньги будут. Звони ему.