A tempo

На следующее утро я бежал домой. Ох, как же хорошо мне было! Люди на улице смотрели, как на ненормального, потому что обычно никто так не улыбается, не радуется у всех на глазах, а я буду! Пусть знают, что я счастлив и скоро буду махать им в иллюминатор, крича: «Приятно оставаться!» Наслаждение, блаженство, музыка… Я сжимал в руках телефон и бумажку с драгоценным номером менеджера, нёсся чуть ли не вприпрыжку. О, как хотелось кричать каждому человеку, что он неудачник, как хотелось заявить миру о своём восторге, о котором все могли только грезить! Эти люди были, есть и будут далеки от чувств и от того блаженства, которые наполняют меня, стоит только посмотреть на их скучную жизнь! О, как же они несчастны, глупы и простодушны! Ненависть, насмешка в моих глазах поливала себя бензином, чтобы с каждой секундой разгораться еще сильнее. Ненавидел ездить в автобусах, значит шли они к чёрту! Ненавидел серые, до ужаса портящие всё настроение, дома, на которых недалёкие люди, которым нечем заняться по жизни, ведь никакого призвания у них нет и не будет, рисовали граффити. Отправляюсь в рай, пожелайте мне удачи, тупицы! Холодный воздух просачивался ко мне в лёгкие. Тяжело вздыхая, я широко улыбался, испытывая сильнейшее наслаждение. Ха! Я теперь буду в центре внимания, даже он, гений будет смотреть на меня, улыбаться мне и прикасаться ко мне! Этим, вечно недовольным, глупым простолюдинам далеко до меня, до него. Как я ждал этого, жаждал, страдал! Как до ужаса болел этими мечтами и представлениями, не спал ночами, сидел, обложенный со всех сторон нотами и склеивал их, перед тем как сесть и начать учить. Я заслужил всё это, а вы… Мой взгляд полный презрения упал на каждого прохожего, разбирая его душу на части. Вот он растёт, в семье пять детей, и матери ни минуты покоя. Всю молодость он втихаря бегает курить, учится в школе на тройки, и, судорожно грызя ногти, сидит, ожидая когда будет его очередь тянуть билет. Ему нравится какая-нибудь девушка, которая обязательно не отвечает взаимностью, он убивается! Я никогда не свяжу свою жизнь с отношениями, романтикой. Никогда не буду посвящать человеку всего себя, этого достоин… Достойна только музыка. Не буду идти по стопам этих, бездарно проживших жизнь, людей. И буду вечно счастлив! Поднял глаза к небу и почувствовал такую власть, такое могущество! "Главные" решают судьбу человечества, но она не решится без вмешательства творчества! Небольшие кафе, выходящие окнами на улицу, где я проходил, были настолько дешёвыми. Круассаны, которые там готовят, просто невозможно есть, они пластиковые! Забегаловка для бедных студентов... Это в прошлом! Я выше страдающего студента-музыканта, старающийся везде доказать, что он что-то может, коим был раньше. Теперь люди сами будут убеждаться в этом, без слов, музыкой. Никогда больше не буду питаться наспех, хоть бы успеть поесть, никогда больше не буду требовать у родителей денег, напротив, заберу их отсюда, как я обещал пять или шесть лет назад. Вот, что является ключом к прекрасной жизни… Яков. Благодаря ему я вытащу отсюда своих родителей и буду вечно счастлив вместе с музыкой, вместе с собой. Никто мне больше не нужен будет, ни в ком не найду своё утешение, свой покой, кроме музыки. По Якову страдают сотни поклонниц, ибо он старше их совсем немного, и он всё равно один! Ни одна девушка не сможет заменить ему то, что он чувствует. Я тоже никогда не буду испытывать к какой-то там девице больше чувств, больше эмоций и больше блаженства, нежели к искусству и его воплощению. Никто не может быть настолько прекрасным, чтобы завоевать моё внимание, мою любовь. Не успев опомниться, взял билет и поехал обратно. Выбегая из автобуса, захотел закричать оставшимся там людям какую-нибудь гадость, показать им средний палец, о, как же они были безнадёжны! Я никогда не вернусь сюда! Засмеялся, засмеялся громко и весело, убегая оттуда, окрылённый своим будущим богатством. Холодный ветер дул в лицо, негреющее солнце висело надо мной. Всё было нипочём. Ступив за порог дома, развеселился пуще прежнего, ведь больше никогда этого не увижу, никогда! Герань на подоконнике как будто пошатнулась, кивая, а может мне это и вовсе показалось, но не важно! Важно то, что я оставлю это и уеду в другой мир, мир снаружи этой каморки, в которой единственная ценность — фортепиано. Мне выпал счастливый билет, да, я мечтал об этом! Это то, что сделает меня навеки счастливым, моя улыбка останется на сотнях фотографий, будет запечатлена на тысячах камер. Наградил пинком стопки нотных тетрадей, которые больше не понадобятся, вмиг почувствовав облегчение. Смёл все карандаши и ноты с рабочего стола, оставляя это валяться на полу, и на лице заиграла улыбка. О, какое же блаженство доставляли мне мысли о том, что сейчас в моём кармане лежит тот самый заветный листочек, который я боялся потерять, будто часть своей жизни. Почерк был мелким, но изящным, острым. Чувствовалась его рука, быстро выводящая цифры. В пальцах красовалась чёрная, вероятно, дорогая ручка, резко пробегающая по листку, оставляя за собой элегантные линии. Я схватил телефон и быстро набирал номер. С замиранием сердца ожидал ответа. Гудки становились противными, слушать их было невозможно. Если эти мучения вознаградятся грёбаным автоответчиком, я лично приду к менеджеру и буду тыкать в лицо своей банковской карточкой, говорить чтобы пропустил меня к Якову, чёрт возьми. Сердце покалывало от волнения, душе стало тесно в своей оболочке, и она металась из стороны в сторону ударяясь о стенки сердца. Ей было больно в клетке, она стремилась выпорхнуть… «— Они отдали своё тело безвозмездно, дабы показать эту энергию из музыки, энергию, когда грандиозная, высокая, гениальная душа покидает, бросает совсем не грандиозное, измученное, больное тело! Вот она, идея! Его рука упала на моё плечо. — Они пришли к нам с энергией, силой вырывания из этого состояния! С энергией свободы.» Я стучал ногой по полу, дабы сбавить это томящее ожидания ответа. Вскоре менеджер поднял трубку, а я помялся, помолчав пару секунд. Тихо поздоровался и быстро выпалил: «У меня есть деньги, я готов платить за обучение с Яковом». Менеджер должен знать обо всех планах артиста… Он точно знает, Яков сказал ему. — Я не осведомлён, — твёрдо отрезал низкий мужской голос. В горле встал ком. Я не решался хоть что-то сказать, не то, что доказывать ему, что Яков знает меня, мы договаривались! Опустил руки, кинуло в дрожь. В трубке повисло молчание, вызвавшее у меня дискомфорт, ведь там, на другом конце провода, стоит человек и ждёт хоть каких-то объяснений от меня. О ужас. Яков… обманул меня? И вправду, сказал, чтобы не обидеть? Специально, чтобы я выглядел дураком, не сказал менеджеру о своих планах? Но, если так посмотреть, то он не выглядит как человек, халатно относящийся к своим… Подчинённым? Не знаю, можно ли в наше время назвать менеджера артиста его подчинённым. Такое чувство, что Яков сам планировал бы все концерты и договаривался на счёт этого, ибо сложности это не представляет. Менеджера он нанял только, походу, потому что ему лень делать эти дела самому. — К…как, вы не осведомлены? Ну как, мы стояли с Яковом возле дверей в гримёрку. Он улыб… — я запнулся. Лишние подробности и детали были ни к чему. — У нас состоялся разговор, в котором он сказал, что был бы не против обучать меня, назвал сумму и сказал, что у меня есть два дня… Звучал мой голос по-детски. Я искренне пытался доказать ему, что звоню не просто так, а по поводу важных вещей! С каждой минутой всё это больше походило на сказку. Отец достал такую сумму, я поеду учиться у Якова… Казалось бы, все проблемы в стороне, но не тут-то было! Кошмар какой-то, а если мои мечты… Были изначально нереальными, все мои переживания были впустую? С каждой секундой молчания у меня всё сильнее потели ладони, выступали капельки пота на лбу. Становилось жарко, взгляд метался по грязной комнате, с которой я уже успел попрощаться. Старое пианино, умирающая герань на подоконнике, серый потолок. Шкаф, дверцы которого грозились слететь с петель в любой момент, разбросанная обувь на полу. Разлетевшиеся нотные тетради… Неужели это всегда будет со мной? Этой изнывающей от боли и скрипа половиц комнате, я оставлю свою молодость, страсть, воодушевление, скуку? На другом конце провода что-то зарычало, заскрипело… Снова послышался низкий голос менеджера. — Я решу этот вопрос. — Спасибо. Звонок прервался, я остался сидеть с пустыми мыслями в комнате, которая уже осточертеть мне успела за время проживания в ней. Раньше я любил унылую, мрачную Достоевщину, а сейчас… Мне настолько надоела эта жизнь, что пытаюсь ухватиться за любой шанс выбраться из неё. Вечера у окна, за которым, не переставая, лил дождь, стуча по старому деревянному окну, я задыхался от непогоды, как и на улице, как и в душе, устал быть в этой унылой каморке и стараться делать музыку. И тогда я понял, что никогда мне не стать Шопеном, никогда не стать Бахом. Ведь, чего стоил Шопен в мрачной комнате в деревушке «Желязова-Воля», чего стоил Бах, лишившийся отца в девять лет? А Бетховен, умерший в полной нищете и бедности, с полностью отсутствующим слухом? Если Яков уезжает завтра, то… Собирать ли мне чемодан? А кто позаботится о билетах? Перед вылетом они гораздо дороже… Когда отчисляться из консерватории и отчисляться ли вообще? Время, как-никак, поджимает… Я потёр лоб рукой. Устал от всех этих проблем, постоянно требующих внимания и решения. Руки потянулись к телефону, который я не проверял довольно долго и в соцсети не заходил. Не задумывался, что меня может кто-то искать, да и было мне это безразлично. Двадцать восемь сообщений от Дорис. Кошмар. Что она вообще себе там надумала? Отвечать совершенно не хотелось, читать тоже, но… Ей, наверное, было бы обидно, проигнорируй я их. Ах, ну почему, почему Дорис не всё равно! Было бы в сто раз легче жить, когда знаешь, что о тебе никто не волнуется, ни с кем ты не связан дружескими узами, никто не докучает тебе своими тревогами. С родителями дело другое. С одной стороны, не иметь друзей скучно, одиноко, но зачем мне жаловаться на одиночество, о котором так мечтал до переезда? Мне было нужно остаться со своими мыслями, со своей работой, со своими целями наедине. А с другой… Я недавно думал о том, что забываю общаться с кем-то, что нужно иметь человека, которому я могу всё рассказать, в случае надобности. С которым смогу проводить свой досуг… Но вместе с этим, это не жизненно необходимо! Могу я жить, что и без друзей, что и с друзьями. А может, я просто ставлю себя и свои цели выше потребностей других… Поспорю, это не потребность каждого человека. У кого-то потребность напротив — совсем с людьми не контактировать, а я что-то между. Старшее поколение называет интровертов дикими, неприспособленными к жизни, а экстравертов напротив, слишком гиперактивными, что хуже еще, безумными! Или же, хвалят их, ума не приложу за что. Сужу я по своему примеру из жизни. У меня была активная подруга. Заводила, короче говоря. Устраивала какие-нибудь вечеринки, мероприятия… Некоторые старые преподавательницы ругали её за то, что она скачет, как блоха, по делам и не заканчивает их. А некоторые её хвалили за то, что она активно проводит время. Наверное, оттого у меня так, может быть, размыты границы понимания об интровертах и экстравертах. Пока я думал, отвечать на сообщения Дорис или нет, телефон завибрировал от поступающего звонка. Незнакомый номер был родным, только потому, что это номер менеджера, с которым я разговариваю второй раз в жизни. Его голос звучал устало, ведь перед самым уездом из города, ему приходится решать столько проблем и заранее делать еще какие-то дела. В этом я не разбирался, но понимал, что, скорее всего, он уже успел утомиться. Я сжимал телефон в руке и старался не пропускать ни одного слова менеджера. — Вылет послезавтра в 3:40. Если понадобится, вызову Вам такси до аэропорта, чтобы Вы успели пройти все нужные этапы контроля и регистрации. С оплатой учёбы разберёмся завтра и будьте готовы, что весь день будет посвящён этому. С билетами тоже разберусь. Я прикусил язык. Как-то даже неудобно было, что из-за меня ему приходится возиться с этим, а еще и с Яковом, потому что, я думаю, он совсем не пай мальчик. С другой стороны, так пахло богатство и роскошь… Сейчас впереди у меня еще целый день… Мысли прервал голос менеджера. — Прошу прощения за мою начальную неосведомлённость в этом вопросе, — подробности о том, как это произошло и кто виноват, он умолчал. Сразу подумал про Якова, потому что, как мне кажется, тут виноват он, ведь не сказал менеджеру. Ну… а если так подумать, то, не зная ситуации, я не могу сказать что-то определённое. Его работа подразумевает вежливое общение, как с клиентами, так и со звёздами. Но, снова подмечу, он подустал, это заметно. После разговора осталось странное послевкусие, предчувствие. Я как будто и рад, что всё обошлось, а с другой стороны я настолько замучил себя постоянными мыслями и мечтами, что даже думать что-то по этому поводу устал. Где-то в душе взрывались салюты, вызывающие мурашки, пробегающие где-то внутри, заставляющие замереть и зажмурить глаза от странных чувств. На красное лицо выползла улыбка, а сам я рухнул в кровать, не выдерживая столько эмоций, столько радости.

***

И вновь шёл я в консерваторию, только не с тяготящим чувством принуждённости, страдания и тревоги, а с окрылённой воодушевлённостью. Я будто подлетал с каждым шагом, как будто шагал по облакам, а меня обдувал холодный ветер. Как будто бежал в объятия судьбе, которая решила оставить поцелуй на моём лбу в виде такой возможности. И мысли тогда были настолько заполнены самоуверенностью, лёгким высокомерием и счастьем, что я давно уж и позабыл, что за каждым поцелуем следует удар. Меня это обойдет, я уверен. Не со всеми же так бывает… Меня это обойдёт… Меня это обойдёт… Холодная и тяжёлая металлическая дверь с грохотом захлопнулась, я тут же подорвался и, сверкая пятками, побежал к деканату, писать письмо об отчислении. Был уверен, что он сидит сейчас за кофе в кабинете, листая что-то в ноутбуке. Это был довольно добродушный, но требовательный старичок, от которого так и пышет уверенностью и современностью. Пару раз в неделю небольшие переменки были заняты разговорами об этом прикольном старике, который то кроссовки «Jordan» купит, которые стоят, как крыло от самолёта, то часики новые, то телефон. Некоторые по-доброму смеялись над ним, иные всерьёз удивлялись тому, как, преподавая в такой… Залупе мира, он имеет столько дорогих вещей. Вместе с этим он был и таинственен, потому что этот момент реально был инкогнито для студентов. Кто-то думает, что у него есть явно другой заработок, а в преподавателях он по приколу сидит, а другие считают, что у его дочери бизнес, оттого он такой наряженный ходит. По дороге я, к сожалению для себя, наткнулся на Дорис. Наткнулся — мягко сказано, ибо я чуть ли не влетел в неё, зная, что явно получу ушиб на лбу… Ну, или он просто будет болеть, будто череп раскололи на две части. Ее и без того большие зелёные глаза вытаращились на меня, взглядом спрашивая: «Что ты тут забыл?» А меня накрыло чувство вины, потому что сегодня проигнорировал её многочисленные сообщения. Причём, я и вправду не читал их, потому становилось еще более некомфортно. Вероятно, она и хотела у меня спросить, по какой причине я не стал отвечать на её сообщения и что у меня случилось. — Вальтер!!! Почему ты мне не отвечал?! — вскричала она подрагивающим голосом, то ли от волнения, то ли от того же переизбытка грусти и печали по этому поводу. О боже, как же я знатно подустал от подобных расспросов… Будто ей не всё равно. Ну вот как будто я сейчас горю желанием разговаривать с ней. Стало как-то еще более стыдно и грустно, потому что сама по себе Дорис была милой и всегда вкусно пахнущей. Не раз подмечал это для себя. Но я не мастер делать комплименты, поэтому, когда она сама спрашивала о новых духах, я с блаженством на лице кивал. Ароматы всегда были незнакомые, чаще всего я испытывал шок, когда слышал их название. Вскоре, я узнал что иногда, когда Дорис бывает скучно, она просто смешивает свои духи, экспериментируя. Еще больше я удивился, когда узнал что она потом процеживает их через сито с определённым размером отверстий, чтобы отделить эти духи друг от друга. Могу сказать, что у Дорис вообще нестандартный выбор обычных вещей. Произведения, она чаще всего выбирает… Ну… Крайне непопулярные. Казалось, она вообще откопала эти произведения в жерле вулкана, и они были написаны четыре тысячи сорок шесть лет назад, когда Листу или Григу (она очень любила их) стало скучно, и вообще они написали это произведение в шесть лет. Ну, или она играет авторов, о которых вообще никто никогда не слышал. Декан говорил, что узнаёт с ней всё больше нового, ибо только она играет огромное количество странных и редких произведений. Изначально мне казалось, что с ней что-то не так, а сейчас… Не то чтобы моё мнение кардинально поменялось. У всех людей, однако, свои тараканы в голове, и осуждать её за столь сомнительный выбор программы я не могу… — Я решал кое-какие вопросы, по поводу отчисления… — промямлил я и тогда почувствовал мёртвую хватку на своих плечах. Я, конечно, частично, соврал по поводу вопросов об отчислении, но ведь я решал вопрос об уезде отсюда и, следовательно, отчисления. — Он всё же тебя возьмёт, да?! Я говорила тебе, Вальтер, говорила!!! — её звонкий голос застрял у меня в голове, и я слегка отвернул голову. Конечно же, эти крики привели за собой еще некоторые последствия. Одно из них — появившаяся на горизонте преподавательница. Видел я её редко. Видимо, она была из разряда: «Появляюсь два раза в год, на экзаменах и отчётных концертах и снова пропадаю.» Её поймать — это уже целое, как-никак, достижение. Она положила руку мне на плечо и, поздоровавшись своим мягким, певучим голосом, спросила, что у нас приключилось. Тогда я набрал воздуха и понял, что придётся ей объяснять весь хронометраж фильма, который произошёл в жизни этого учебного заведения. Я закончил повествование словами: «И я решил отчислиться». Умолк, понимая, что потерял вагон времени, за которое я успел бы написать сто заявлений, и декан успел бы их все подписать. Преподавательница улыбнулась. — А кто тебя на мастер-класс натолкнул? Декан? — женщина оглядела нас обоих. — Моя знакомая, — без зазрения совести проговорил я, мотнув головой в сторону, где стояла Дорис, покачиваясь из стороны в сторону. И только тут, в этот момент я осознал ужасающий смысл и последствия, которые могут влечь за собой мои слова. Ужас. Я, казалось, вмиг побелел, вспотел, пережил все чувства в мире. Медленно перевёл взгляд на Дорис, уголки губ на лице которой заметно опустились, а глаза в непонимании уставились на меня. Они так и говорили: «Мы же были друзьями!» Она начала часто моргать, а я развёл руки в стороны, и эту до ужаса неловкую, страшную и обидную паузу прервала преподавательница, звуки каблуков которой застучали по полу. — Вальтер… Почему ты сказал так?.. — в этот миг я услышать, как стучит моё сердце, насколько громко и быстро оно это делает. Пульсация начала существовать в голове, в ушах. Исправить поздно. Дорис ранимая девушка, обидеть я её никогда не хотел. Просто сказал то, что, казалось, и так было очевидно. Со своими заботами о будущем и о профессии, я совсем забыл, что у остальных людей, окружающих меня, тоже есть сердце, которое я могу непреднамеренно разбить. Но… Получается какой-то парадокс. Я не хочу никого обидеть, но вместе этим мне на это всё равно, я забыл об этом. Глаза Дорис заблестели, я продолжил стоять как статуя. Щёки раскраснелись, а сама она закрыла лицо руками и убежала. Быстро поправив взмокшую от пота чёлку, я запустил руку в волосы и почувствовал затылком горячую ладонь. Глаза пытались сфокусироваться на чём угодно, лишь бы не на коридоре по которому убежала расстроенная Дорис. Почувствовал себя ребёнком. Снова.