A tempo

Тучи, с каждой минутой всё сгущающиеся, хмурящиеся, поглядывали сверху вниз не то на меня, не то на мир в целом. Ветер разгонял их, заставлял двигаться, плыть по небу с неторопливым, но настораживающим темпом. Вот-вот грянет гром, сверкнёт молния! О, какое величественное, божественное явление, кажущееся чем-то необычным, если смотреть впервые, не зная, что это, как оно появляется и как называется. Как бы думалось, если бы все вещи, происходящие на этой планете, мы наблюдали впервые? Кто находил бы в этих неведомых вещах что-то прекрасное, а кто напротив — боялся их? Кто бы первый посвящал, этим ныне простым явлениям стихи, прозу, музыку? Кто бы сделал это первым, нашёл в этом свою суть? Как бы он описал, не зная как это называется, для чего оно и отчего произошло? Какими бы были первые последователи этого человека? Как бы это видели другие, совершенно другие люди? Кто бы осмелился оспорить настоящую красоту этого? И с течением веков появились новые взгляды, новые стихи… Никто уже не помнит источника, первого издателя стихов, музыки… А кем он был? А погода ухудшалась еще сильнее, я это ощущал, чувствовал. Чувствовал эту разгневанность, в то же время осторожность, скорбь. Я будто находился в другой вселенной. На улице пусто, как никогда раньше. Люди лишь наполняют эту пустоту, а сама она никуда не уходит. Она будет всегда, со мной и здесь. Сейчас я это понял. Как будто миллиарды ненужных, бесполезных жизней просто исчезли. Они не были нужны изначально, они не делают для мира ничего, что делают другие. Они существуют как сорняки и сейчас они ушли. Всегда мне казалось, что их меньше, чем стоящих людей. Но сейчас я один. И резко из тумана выплыл чёрный рояль, старый, с пожелтевшими клавишами. Та самая «Развалюха» из консерватории догнала и здесь. Вырвался тяжёлый вздох, я сжал руки в кулаки. Брови нахмурены, будто я встретился со своим врагом. Заклятый враг это то, что я должен любить? Нет, я люблю свой инструмент, люблю фортепианную музыку, но не эту развалюху! Это не мой враг… Ноги сами меня понесли к «заклятому врагу», я уже было хотел сесть за стул, начать играть в приступе яростного непонимания… Как рояль растаял. Испарился, ушёл, как-то самое «ненужное» или «неправильное» о чём я думал до этого. На его месте появился я. Я вижу самого себя, только… Что-то во мне не так, что-то не то, это не я вовсе! Глаза красные, без бликов, не живые… Даже до ужаса холодные и отстраненные глаза Якова нельзя было с этим сравнить. Даже его глаза были живыми, в них была хоть капля чувств, эмоций. А это… Просто… Кукла. Эти глаза моего другого «я» были кукольными и плевать, что я говорил про Якова! Вот они, самые настоящие мёртвые глаза! В них от силы можно увидеть только своё отражение, а эмоций там нет и не будет никогда. Звон в ушах заставил сморщиться, закрыть их руками, отвернуться, вскрикнуть. Резкая темнота сменилась печальным зрелищем моей комнаты. Кровать не манила к себе, а напротив отталкивала, отчего я взглянул на часы, не разобрав, что они показывают, поспешил в ванную, только бы подальше от этого всего. В ванной холодно. Ледяной кафель коснулся моих ступней, и этот холод пробежал, резвясь по моему телу, а я открыл кран, холодная вода уже коснулась моих ладоней, отчего они вмиг покраснели и потеряли свою гибкость. Пару минут, и я уже стою с телефоном в руках и читаю сообщения о том, что в назначенное время, через полтора часа, я должен быть у нотариуса, и мы составим документ, доказывающий, что обучение будет проходить легально, и выплаченные деньги будут покрывать расходы на уроки, питание. А так же на поездки вместе с Яковом. И жильё, конечно. Чем больше думал я об этом, тем сильнее начинал уставать от предстоящего сложного дня, и что буду целый день возиться с бумажками. С одной стороны — этого ужас как не хочется, а с другой это последняя часть моей никчёмной жизни, которая проходит множество препятствий и, наконец, получает желаемое. И это происходит так быстро… А за окном всё белое. Ночью выпало приличное количество снега, а я уже прикинул, что буду одет как снеговик на первой встрече. Я схватил рубашку, до того тонкую, что, казалось, в ней будет холодно даже в помещении, но я намеревался надеть сверху еще вязаный свитер. Изначально была задумка, что я оденусь как обычно, но потом вспомнил слова своей учительницы: «встречают по одёжке» и решил переодеться в немного более официальный стиль, ведь на составление договора же иду. Брюки, рубашка. Этого было мало, особенно если глянуть на градусник. Вещей у меня не такое большое количество, а концертный фрак я надеть на улицу не смогу. Буду как дурачок. Я перевернул весь шкаф вверх дном, но не нашёл чего-то нормального, ибо вся одежда которая была на антресолях или где-то в коробках была старой, и уже мне не подходившей. Её я не выбрасывал, потому что мама говорила мне её сжечь, до чего, конечно же, руки не доходили. Поэтому я вернулся к свитеру. Мой образ отличался от повседневного только брюками, на которые я поменял свои вельветовые штаны горчичного цвета. Было, несомненно, желание одеваться красиво и стильно, но мой бюджет этого не желал, поэтому ходил в том, что есть. Носил вещи до тех пор, пока не износятся. Одним из этих вещей был этот свитер, которому уже лет пять. Ну, тёплый и, слава богу, не колется. Что еще можно пожелать? Вот единственной вещью, в своём гардеробе которой я горжусь, были ботинки. Мама говорила, чтобы я никогда не брал дешёвую и некачественную обувь, потому что в любом случае переплачу за это. Позволил себе взять дорогие, но хорошие ботинки. Но даже после их покупки у меня не проснулась совесть, и я не сильно берёг их. Сейчас они в более или менее нормальном состоянии, короче, терпимо. Я мысленно представил, как буду выглядеть, и снова снял свитер, оставаясь в брюках и рубашке. А может чёрт с ним, и накину пальто, да пойду? Простой образ, без всяких заморочек, но, слишком уж холодно будет. Меня накрыла волна грусти. Сколько же вокруг меня было подростков или юношей с мой возраст, у которых есть все возможности одеваться красиво и жить припеваючи. Знал я и то, что минимальное количество людей с музыкальным образованием становятся обеспеченными, но всегда был убеждён, что мне это дастся просто. Был уверен, что всегда будут деньги. Мечтал, что поеду заграницу, где ну очень уж любят музыкантов и всегда всё будет у меня хорошо, и буду жить в достатке и в удовольствии. Даже сейчас я не совсем был уверен, что всё выйдет. А если у меня ничего не получится? Яков не сможет достучаться до меня, опустит руки? Настолько я окажусь бестолковым, что публика будет неодобрительно кричать и прогонять меня? Что я буду делать, если всё по правде окажется таковым? И снова… Герань в горшке на подоконнике, пианино, шкаф со сломанными дверцами, холодный пол и деревянное окно с щелью… Если я оставлю это, то точно ли всё будет лучше? Откажись я от этого, точно ли это никогда ко мне не вернётся? Снова я вернулся к одежде, словно что-то само спустило меня с небес на землю. Взглянул на тот же самый беспорядок. Имея огромное желание выглядеть нормально, я продолжил рыться в шкафу. Кажется, я сейчас туда полностью залезу и выйду уже в Нарнии . Интересно, мой уезд отсюда вместе с Яковом похож чем-то на эту книгу? Для кого-то музыка — совершенное волшебство, которое способны творить только настоящие волшебники. Ведь я тоже окажусь в другом для себя мире, который видел только по телевизору… Изменюсь ли я? Ничего я, очевидно, не нашёл и решил надеть всё-таки этот свитер. Расчесался и, за пятнадцать минут до того, как я должен был выйти, ощутил голод. Я давно ничего не ел, что и заставило меня сейчас вспомнить про еду. В холодильнике мышь повесилась, это я помню, поэтому наспех собрав все нужные (может быть) документы убежал, мысленно пообещав, что поем где-нибудь по дороге. Вскоре встретил то самое кафе, о круассанах которого я думал плохо и ругал их. Я взял там дешёвый кофе, который ненавижу, но его привкус горечи напоминает мне о чём-то. Даже… Больше не о чём-то, а о ком-то. И булку, посыпанную сверху сахарной пудрой, и пошёл дальше, глотая это всё на ходу. Булочка была без начинки, но это меня не расстроило, потому что я довольно давно покупаю её, ибо она дешевле остальных. Мог бы просто хлеба поесть, но идти по городу и есть батон с кофе — странно, а я и так в глазах у знакомых есть сама странность, а доказывать это всему городу не хочется. Всегда ли мне было так плохо? Уверен, случались же моменты, когда я был до ужаса счастлив. Всё то время, которое сейчас живёт у меня в памяти, кажется мне временем безнадёжности и глупости. Может, я и был тогда счастлив, но ничего полезного в том возрасте не сделал. А может это я, тот сорняк, который нужно убрать с лица земли? Я начал нервничать от того, что слишком много мыслей заполняют мою голову и отключил её, машинально идя по тем дорогам, которые должны были привести к указанному месту.

***

В помещении душно, хочется открыть окно. Дыхание сбивчивое, а рука трясётся, отчего я отодвинул её. Ручка скользила по бумаге, выводя линии моей непримечательной подписи, я поднял глаза на нотариуса и менеджера перед собой. Так я подписал несколько документов. Теперь все мечты материальны. Лицо, не соответствующее эмоциям, выдало лёгкую улыбку. Я убрал руки под стол, а вскоре вообще встал. — До свидания, Вальтер Шмидт, — он встал и, подарив мне формальную улыбку, ушёл. Тихо попрощавшись, я тоже удалился. Опять мимо кафе по снегу. В этом идиотском свитере и пальтишке было холодно. Опять забыл шарф, и мой красный от холода нос напрягал меня. Чувство тревоги и счастья не покидало. Я чувствовал зажатость, как будто бы тяжесть всего своего тела, его непластичность. Многие в моём юношестве (лет в тринадцать, я не скажу, что это было детство) говорили, что я очень гибкий. Не знаю, оттого ли это, что я два с половиной года в детстве ходил на танцы и регулярно катался на катке. Сейчас же я этой пластики не вижу, потому что зарядку делаю раз в год, а на каток и подавно не ходил лет пять. В общем, последнее время я часто начал замечать, что я превращаюсь в бревно, по-другому это, увы, не описать. Следовательно, я начал думать о том, что если я устаю, как только встаю с кровати, не делаю никаких зарядок и прочее, то никакой лёгкости и прозрачности в игре мне тоже не добиться. Но, Яков ничего не говорил по этому поводу. Может, скажет позже. Добежав до дома, я пошарил в карманах и, нащупав там ключи, наспех открыл дверь. Потихоньку начал собираться, включив музыку. Она была довольно спокойная, даже, я бы сказал, медленная, отчего процесс шёл неспеша. Достал чемодан с антресолей. Он был старый, отцовский, ещё со времен, когда мы всей семьёй ездили на море. О, какие тогда были незабываемые эмоции! Я впервые летал на самолёте тогда и был очень доволен. И потом, всю жизнь после этого полёта, не понимал, как люди могут бояться летать. А точнее, не понимал свою маму, которая до ужаса боялась летать, зато обожала поезда, поэтому ездить на них нам тоже удавалось. Как же давно это было. А я до сих пор люблю поездки, путешествия, но всё вдруг стало так плохо, сразу, с момента, когда я начал осознавать кайф путешествий. Сердце стучало, предвкушая, как поеду до аэропорта, буду ждать самолёт с паспортом и билетом в руках, а самое главное, рядом со мной будет стоять Яков. Я думаю, нам удастся познакомиться поближе, пообщаться. Но я всё равно уже восхищён им. И каким бы в общении Яков не был, он всё равно останется для меня искусством.

Вещь за вещью... Чемодан был уже полностью наполнен. Я взял с собой несколько пар обуви, от кроссовок, до ботинок, концертных туфель и сандалии. Подумал, что буду ходить в сандалиях по отелю, чтобы не надевать кроссовки, завязывать шнурки и всё тому подобное. Тапочки не стал брать, потому что обычно их выдают в отелях и… Мои не в хорошем состоянии. Концертный фрак, рубашка, конечно же, брюки. Потом пошла остальная одежда, которой было хоть и немного, но чемодан она заполнила весь. Пару футболок, джинсы, спортивные штаны (я носил их как повседневные). Я понимал что мы побываем в разных климатах и странах, но шорты не взял. Не люблю шорты и летом их носить тоже не намерен, хоть сейчас и январь. Ну и остальные вещи, конечно же. Папки с нотами я взял ручной кладью. Еду не брал, готовить было не из чего. Короче говоря, в ручной клади у меня была небольшая моя сумка где лежали ключи, документы, билет, телефон, наушники и т.д., и портфель, доверху наполненный стопками нот. Поставив его, готовую сумку и чемодан в угол, я присел на кровать. До такси в аэропорт было ещё полтора часа, поэтому я решил убраться на дорожку. Сложить ненужные вещи в стопки и запихнуть в шкаф. Убрался на столе и в последний момент посмотрел на подоконник, где стояла одинокая герань. Она стояла здесь за всё время моего проживания. Я бережно поливал её, посмеивался над собой, когда думал, что я совсем уж не садовник, если она начинает увядать. Но в последнее время герань начала цвести, и перед полётом я совсем о ней не подумал, что даже жаль её стало. Позвонил маме. — Алё, мама? — Привет сыночек! Ну как ты, когда улетать то собираешься? Ой, обняла бы тебя сейчас…— в её голосе слышалась печаль. Стало стыдно, что я даже не приехал перед улётом. — Ты посиди на дорожку, обязательно! — Мама, я хотел… Моя герань тут стоит, даже не знаю кому её оставить. Ты или папа сможете её забрать? А то завянет же здесь совсем… — Отдай кому-нибудь из однокурсников, Вальтер. Я не смогу в автобусе столько ехать, давай, позвони, и пусть кто-нибудь её заберёт… — Да мам, у меня друзей тут толком и не…- я запнулся. Тяжело вздохнул, вспоминая Дорис, которую недавно обидел и забыл. — Хорошо мам. Я люблю тебя, давай… Э… Напишу тебе перед полётом. — Давай, береги себя! И на этом мы распрощались, а я мучился от воспоминаний об однокурснице. Решил проверить, не написала ли она и дёрнулся от того, что от неё было написано одно сообщение. Оно было отправлено ещё сегодня утром, а я его не увидел даже. Стыд накрыл с ног до головы, что я аж покраснел. Дорис написала мне: «Привет, Вальтер. Надеюсь, у тебя всё будет хорошо, знаю что сегодня уезжаешь.» Я быстро выключил телефон и закрыл лицо рукой. Сил ответить ей не нашлось. Телефон я в руки не брал ещё десять минут, чтобы поскорее забыть и не вспоминать об этом проигнорированном сообщении. Пытался утешить себя тем, что в консерваторию больше ногой не ступлю, не пойду, не буду там видеть никого. А значит, и Дорис не увижу… А ведь она всё-таки хорошая девушка… Взгляд упал на пианино. Катастрофически захотелось прикоснуться, почувствовать, вспомнить как часами просиживал за ним, как на закрытой крышке строчил в нотной тетради свои небольшие сочинения, или что-то по сольфеджио. Что о моих сочинениях? Я часто вдохновлялся Бахом и Рахманиновым и старался сочинить, сотворить что-то в их характере. Но эти тетради я оставлю здесь, хочу забыть этот позор. Сочинять у меня получалось не так хорошо. Получилась какая-то странная двухголосная прелюдия с оттенками Рахманиновских колоколов. Изначально вообще хотел сжечь, но решил оставить. Зазвучала до ужаса всем знакомая мелодия, которую знают, может быть, все. И пианисты, и не пианисты. Собачий вальс. Наверное, глупо, но именно это посетило меня в эти минуты прощания со старой квартирой, и в общем, старой жизнью. Вскоре я сел в такси. В душном салоне стало еще более грустно, потому я закрыл лицо рукой, дабы слёзы не ввели в ступор водителя, который постоянно смотрел на меня через зеркало. Это меня нервировало, поэтому прижав сумку ближе к себе, я отодвинулся к краю сиденья, к окну. Понадеялся, что он меня там не увидит, хотя… какая разница? На улице летел снег, постепенно всё начало затуманиваться, стало вдруг белым. Я как будто смотрел чёрно-белый фильм. На фоне ночи, белый снег ощущался как-то фантастически. И всё более я отключался от мира, задумывался о чём-то далёком, нездешнем. Огни аэропорта замелькали среди ночного мрака. Я представлял, что когда мы будем сидеть в салоне над землёй на расстоянии в тысячи километров, люди там, в спичечных коробках будут видеть мелькающие огоньки на крыльях нашего самолёта. Всё однозначно должно стать лучше.